Марк Аврелий Поломошнов Борис

Глава 9

В конце июля, за два дня до августовских ид, в главную ставку, где в резерве стоял Четырнадцатый Победоносный легион, в полдень примчался гонец из летнего лагеря.

Гонца все знали — это был известный центурион из Пятого Флавиева легиона, отправленного на помощь Кассию. Центурион галопом промчался по лагерю, соскочил с коня и рухнул на колени у входа в императорский шатер.

— Милости! — неожиданно громко, голосом, полным отчаяния, завопил центурион. — Милости и справедливости!

На эти крики вмиг сбежались свободные от работ солдаты. Марк вышел из шатра, оттолкнул преторианцев, наставивших копья на обезумевшего, вконец расхристанного гонца. Тот был в нагрудном панцире, но без шлема, плаща, без кожаного пояса, без оружия. На левой ноге не было поножи. Лицом грязен, в глазах ужас.

— В чем дело? — спросил Марк.

— Император, вызываю к твоей милости. Ты знаешь меня. Я — Ватия, центурион пятой когорты Флавиева легиона. Я отличился под Аквилеями и Карнунтом. Император, Авидий Кассий приговорил трех центурионов нашего легиона к распятию на кресте.

Никакая другая новость не могла более ошеломить собравшихся на форуме вояк. Даже у всегда настороженного префекта претория Стация Приска вытянулось лицо.

Марк едва справился с раздражением. Воистину вокруг творилось чтото необъяснимое!

— Успокойся, и расскажи толком, что случилось.

— Император, если заранее простишь меня за то, что я без разрешения легата оставил лагерь, доложу все, как есть. За мной не числится никаких воинских преступлений, но сейчас я не знаю… Может за то, что поспешил к твоей милости, мне отрубят голову или сожгут на столбе.

— Кто тебя послал?

— Ребята из легиона.

— Ты сказал правду, что Авидий приговорил трех центурионов к распятию?

— Да, цезарь. Требую амнистии.

— Хорошо, если ты не дезертировал и твои слова подтвердятся, получишь прощение.

— Тогда слушай, цезарь, — воин, вмиг успокоился, вскочил на ноги, отряхнул грязь с колен и обратился уже ко всем собравшимся на площади. — Слушайте все. Сириец приказал распять на кресте центурионов Бальбу, Петра — говнюка и всем известного, храброго Флора за то, что они одержали победу на сарматами. Они, имея под началом пятьсот солдат, перебили три тысячи варваров, беспечно отдыхавших на берегу Данувия.

Над лагерем зависла мертвая тишина, даже ветерок стих. Листья на дубах замерли. Солнце, только что собиравшееся прикрыться мелкой тучкой и зевнуть, раздумало.

Неожиданно из толпы донесся страстный выкрик.

— Что там с Фруктом?

Тучка со страху тут же растаяла.

— Фрукт цел и невредим, — деловито объяснил Ватия. — Он и прислал меня сюда за справедливостью.

— Ты даешь отчет своим словам? — грозно спросил Марк.

— Да, цезарь! Да, справедливейший!.. Поспеши послать гонца с приказом отложить казнь. Отправляйся сам и разберись, по какому — такому праву подчиненный тебе полководец наказывает храбрых римских воинов позорной казнью рабов.

— Он — полководец! — заявил император. — Он вправе выносить любые приговоры. Хорошо, я отправлю гонца.

— Но помни обещание, которое дал мне! — во весь голос вскрикнул Ватия.

Вслед за гонцом, мгновенно организованный Фульвом кортеж, помчался в сторону Аквинка. На всякий случай Марк Аврелий взял с собой пользовавшегося уважением у воинов Севера. Государь в тот день неважно чувствовал себя — побаливал желудок, — поэтому поехал на повозке. Феодот набросал в экипаж побольше подушек, все равно Марк Аврелий с трудом перенес резвую скачку до Аквинка. Беда не разгуливает одна, у самого лагеря у повозки лопнула ось, и император на полном ходу вылетел из повозки. Так и растянулся на траве в одной нижней тунике. Марокканцы подскочили к нему, помогли подняться. Тем временем другие всадники, спешившись, вытащили коляску на вымощенную камнем проезжую часть. Из придорожной канавы, охая и поминая демонов, вылез Феодот. Никому и в голову не пришло засмеяться. Император приказал подвести коня и, коекак облачившись в плащ, скрывая боль в желудке, мелкой рысцой погнал его в сторону лагеря.

Часовые у задних ворот жадно наблюдали за тем, что происходило на форуме. Палатки отборной пехоты и всадников союзников, выставленные между воротами и форумом, скрывали происходящее возле претория, но гул голосов, яростные вскрики, вопли, призывающие к мщению, не оставляли сомнения — лагерь бунтовал!

Всадники тесно окружили императора, постарались прикрыть его туловищами лошадей, однако тот, решительно ударив коня пятками, помчался в сторону холма, на котором в прогалах проглядывал шатер Авидия Кассия.

Шатер, возвышавшийся на претории, был знаменит во всей северной армии. На одной его стороне был изображен день — золотым шитьем сверкали солнце и его лучи, наложенные на выбеленные тучи. С другой — ночь, здесь серебряными нитями были вышиты луна и звезды. Вечерняя и утренняя зри между ними переливались от нежно розового цвета до густо багряного. Авидий привез шатер из Вавилонии и очень гордился этим трофеем, добытым у парфян. Обогнув его со стороны роскошной ночи, Марк вынужденно придержал коня. Действительно, воины, собравшиеся на форуме с оружием в руках, улюлюкали и выкрикивали угрозы и медленно, шаг за шагом, подступали к подножию холма. Их гневные лица говорили о решительном настрое. Тут же на форуме, ближе к правым воротам, были воздвигнуты три креста, напоминавших букву «Х», на которых еще корчились несчастные центурионы.

В следующую минуту из шатра, солнцем и тучами обращенного к площади, на принципий вышел Авидий Кассий. Был он в одной набедренной повязке.

Зрелище невиданное — римский полководец обнаженным разгуливал по охваченному мятежом лагерю! Марка невольно придержал коня. Фульв, следовавший рядом с ним — их колени время от времени соприкасались, — выпучил глаза. То же изумление испытали сбежавшиеся к шатру полководца разгневанные легионеры.

Между тем Авидий Кассий, высокий, мускулистый — он и в походных условиях не забывал о гимнастических упражнениях — не спеша, не испытывая и тени страха, спустился на форум, остановился в нескольких шагах от мгновенно присмиревшей толпы, поднял руку.

— Воины! — громко объявил Авидий. — Вы решили, что я поступил несправедливо, приказав казнить разгильдяев, посмевших нарушить приказ? А я полагю, что иного наказания они не заслуживают, ибо армия держится на дисциплине, ею побеждает, ею добывает славу. Если вы считаете, что вы правы, вот моя грудь — пронзите ее копьями! Убейте своего начальника и добавьте к нарушению дисциплины страшное преступление.

В этот момент Авидий краем глаза заметил принцепса. Марк сразу почувствовал, что сириец тотчас узнал его, несмотря на то, что император восседал на чужом коне, был закутан в серый войсковой плащ. Ни возгласом, ни единым движением, Авидий не показал, что в лагерь явился главнокомандующий. Он решительно подошел к первым рядам смущенных его видом и храбростью солдат, спросил.

— Вы требуете объяснений по поводу суровых мер, какие я вынужден был применить к людям, убившим три тысячи врагов и, по вашему мнению, совершившим доблестное деяние?

В толпе нестройно заголосили — да уж! конечно!.. что же это — они сарматов в мечи, а их внатяг!.. Рабы они, что ли!

— Повторяю, — откликнулся на эти возгласы Авидий. — В нашей армии от предков — от славного Тита Манлия Торквата, Гая Мария, Брута и Кассия[5] — идет обычай страшной смертью наказывать всякого, нарушившего приказ старшего начальника. Вспомните нашествие галлов, когда начальника караула, проспавшего врага, утром сбросили со скалы, чтобы другим было неповадно спустя рукава относиться к распоряжениям преторов. Нарушение приказа во время войны наши предки полагали самым ужасным преступлением.

Он внезапно указал пальцем на распятых центурионов.

— Что было приказано этим? Им повели идти в Аквинк и помочь защитникам города обеспечить надежную оборону города. Как же они поступили?

Авидий вплотную подошел к солдатам, начал заглядывать им в глаза. Те отводили их в сторону.

Не дождавшись ответа, полководец продолжил.

— Они встретили на берегу сарматов и вместо того, чтобы немедленно известить меня, решили сами добыть славу. Что, если выказанная сарматами беспечность, была обманчивой? Что, если враги собирались устроить засаду? С чем бы тогда остался Аквинк? И не окрепла бы дерзость неприятеля, если бы он узнал от пленных, с каким заданием отряд двинулся в путь? Что, если бы враги воспользовались моментом и ворвались в Аквинк? Разве подобное пренебрежение обязанностями принесло бы славу римскому оружию? Отвечайте! Ты! — он ткнул пальцем в ближайшего к нему легионера.

Тот невольно сделал шаг назад.

— Ты! — Авидий обратился к стоявшему рядом солдату.

Тот начал моргать.

— Я… Я… Конечно, приказ следует выполнять, здесь спору нет, но…

— Что «но»! Если во время боевых действий командующий начнет взвешивать, какое именно наказание соответствует тому или иному проступку, если он начнет советоваться с высшей инстанцией, запрашивать разрешение, когда же воевать. Вы послали за помощью к нашему принцепсу? Вот он перед вами.

Авидий широким жестом указал на Марка. Император тронул коня и не спеша подъехал к полководцу. Попытался слезть — не получилось. Острая боль пронзила спину. Он приказал снять себя, усадить на землю. Несколько мгновение громко и выразительно охал, затем объяснил приблизившимся к нему, окружившим его легионерам.

— Спешил! Перед самым лагерем сломалась ось, вот я и вылетел из повозки, как ветры из солдатской задницы.

Солдаты захохотали, однако Марк, приказав двум марокканцам поднять себя, грозно обратился к собравшимся.

— Нечего ржать! Вылетел и вылетел. Отвечайте, Авидий сказал правду? Они нарушили приказ? — он указал на распятых центурионов.

— Выходит, что так. Но уж больно суров. И позору сколько. Что мы, рабы? — принялись выкрикивать из толпы.

— Разберемся, — пообещал Марк и, повернувшись, направился в шатер Авидия. Там выслушал объяснения, там облачился в одежду. Слушал внимательно, потом высказал мнение, что этими казнями следует ограничиться. Ватию он амнистировал. Авидий Кассий возмутился.

— Он без разрешения покинул лагерь! Он должен быть разжалован!..

— Я простил его до того, как ты узнал, что он совершил проступок и покинул лагерь без разрешения. Чье слово, в таком случае, весомее?

— Принцепса, — сквозь зубы ответил Авидий. — Он главнокомандующий.

— И то хорошо. Мне необходимо как можно скорее отправиться в ставку. Ничего, что на ночь глядя. Предоставь повозку, а своим кузнецам поручи как можно быстрее починить мой экипаж. Сразу пришли его в главный лагерь. Вот что еще, Авидий. Мне рассказывали, самым ненавистным для тебя словом является «император». Отчего такая нелюбовь к главе государства?

— Оттого, что государство может избавиться от императора, только заменой его на другого императора. Безысходность всегда была мне не по душе.

— Но я надеюсь, ты сжился с ней? В нашей жизни случается всякое, всего предвидеть невозможно.

— Привык, — пожал плечами Авидий. — А то, что случается в жизни, известно одним только богам.

— Вот именно. Только их повелением люди становятся императорами. Учти это и смирись.

— Я готов исполнить любое приказание принцепса.

— И на том спасибо.

Эта казнь нагнала на сарматов такой страх, что спустя несколько дней кочевники прислали к императору послов просить мир на сто лет. Один из старейшин выразился в том смысле, что нет надежды одолеть войско, в котором за нарушение дисциплины наказывают даже тех, кто победил незаконно. Значит, лучше договориться.

Не заждались весточки и от Ариогеза. За день до августовских календ Катуальда сообщил, что к нему прибыл посланец от квадов с предложением мириться. В тот же день князь котинов, получивший к тому моменту римское гражданство и награжденный четыреста тысячами сестерциев, был вызван к императору.

Был Катуальда в добротных римских доспехах — давленный панцирь был украшен резьбой, за плечами воинский плащ, на ногах армейские сапоги — калиги. Войдя в палатку, Катуальда взмахом руки приветствовал находившихся в большом зале Авидия Кассия, оказавшемуся в тот день в лагере, Септимия Севера и префекта претория, снял рогатый шлем, который он ни под каким видом не пожелал заменить на римскую каску, взял его за один рог, так и держал его во время разговора. При этом смотрел строго на повелителя. На сирийца, Септимия Севера и Стация Приска даже не глянул.

Катуальда сообщил, что Ариогез прислал к нему доверенного человека, чтобы заранее и втайне обсудить условия мирного договора.

Император сразу отказался принять посланца в частном порядке. Пусть квады, добавил он, направит полномочных послов, тогда будем разговаривать.

Катуальда пожал плечами.

— Повелитель, мое дело довести до твоего сведения доверенное мне. Решать тебе. Но прежде, чем давать ответ, задумайся вот над чем. Ариогез просил передать, что жизни посла римского народа пока ничто не угрожает, однако, если цезарь решит выдвинуть условие, чтобы квады прогнали Ариогеза и передали власть прежнему царю Фурцию, тот будет не в состоянии обеспечить его безопасность.

— Ах, вот как! — воскликнул Марк. — Ты передал этому хитрюге мое предупреждение насчет жизни посла?

— Да, государь, но если мне будет позволено изложить собственное мнение…

— Да, — перебил его Марк, — но только под запись.

Следом император жестом указал своему секретарю Александру, чтобы тот приготовил письменные принадлежности.

Германский вождь хмыкнул, однако полтора года, проведенные в римской армии, в непосредственной близости от императора, которого всегда называли «чопорным», «лишенным простоты, присущей его приемному отцу Антонину и брату Луцию Веру», «законником и диалогистом», приучили князя, что ведение протокола — странной, не совсем понятной ему церемонии — соблюдалось в ставке неукоснительно. С другой стороны, Катуальда успел убедиться — римский цезарь никогда и ни в чем не поступал поспешно или необдуманно. При нем не брякнешь чтонибудь грозное или обидное. Крепко подумаешь, прежде чем податьголос, зато при обсуждении самых запутанных вопросов никто не высказывал поспешных мнений и не советовал попусту, не уходил от темы, что часто случалось при подобных застольях в среде его соотечественников.

— Ариогез уже успел доказать, что он хитер, как лиса, — начал Катуальда, — и его угроза насчет жизни посла не так безнадежна и глупа, как может показаться. Этим самым он обращает твое внимание, цезарь, что тебе придется только с ним обсуждать вопросы, связанные с войной и миром. Ни с кем иным, иначе он не остановится перед тем, чтобы погубить посла и тем самым навлечь на квадов твой гнев и силу римского оружия.

Он сделал паузу, отвернулся и глянул в сторону, где стоял рабочий стол императора, книжные шкафы, его кресло, в котором на этот раз лежала кипа свитков. Успел подумать — охота же такому умному человеку заниматься глупой, никому ненужной писаниной. Ведь он доказал, что умеет водить войска, что способен командовать! Зачем передал войско в руки этого грубого, низкорослого Септимия, родом из какойто Африки. Где помещается эта чудня Африка, Катуальда и вообразить не мог! Говорят, это родина слонов, но что за чудища такие, слоны?

Соотечественники, которым удалось побывать в Риме, утверждали, что это огромные животные с носом длиной по меньшей мере в два человеческих роста, умеющие читать на латинском языке. По крайней мере, на городских празднествах они уверенно выбирали буквы, из которых складывались слова. Вотан с ними, с этими слонами, но в передаче власти над войском другому человеку, как и грамотности африканских чудовищ, тоже таилась какаято загадка. Опыт подсказывал Катуальде — стоит какомунибудь племенному вождю поручить дружину своему помощнику, вряд ли ему удастся надолго сохранить голову. Ладно, это дело римлян, в любом случае он выскажет то, что думает.

— Зачем тебе это нужно, император? Жизнь посла, конечно, священна, но не настолько, чтобы ради нее поддаться ярости и необходимости уничтожить этих грязных квадов всех до единого. Квады — наши давние недруги. Они также во вражде с маркоманами, осами, бурами, но, перейдя реку, оказавшись в наших краях, тебе, цезарь, волей — неволей придется вести себя так, как того требуют наши обычаи. Если ты поставишь своей целью наказать квадов, внушить им уважение и страх к звону римского оружия, никому в голову не придет встать на их защиту. Однако если ты решишь извести квадов, ты не оставишь выбора их соседям. Это будет война не на жизнь, а на смерть. Соседние племена придут на помощь квадам. У них много воинов. Я все сказал.

Марк после некоторого раздумья уточнил.

— Ты имеешь в виду, что, если Ариогез почувствует, что его загнали в угол, он пойдет на такое неслыханное злодеяние как убийство посла? В этом случае вступит в силу закон об оскорблении величия римского народа, и я надолго завязну с войском в землях квадах?

— Боюсь, что «надолго» — это навсегда.

— Что же ты предлагаешь?

— Вступить с ним в переговоры. Условия можно выдвинуть какие угодно, только не надо пытаться сместить Ариогеза с престола. Не следует заводить разговор об этом и с другими знатными из квадов — по крайней мере, пока, — иначе песенка посла будет спета. Также будет расценена любая попытка вызволить Лонга. Император, я отнюдь не собираюсь навязывать тебе свое мнение, просто мне хотелось, чтобы у тебя перед глазами ясная картина.

— Верю, Катуальда. Здесь есть над чем подумать. Менее всего мне хотелось бы превращать жизнь Корнелия Лонга в разменную карту, однако его пребывание в бурге Ариогеза дает нам неплохой шанс добиться успеха. Ты прав, предупреждая, что сражаться с объединенным войском германцев, это безнадежная перспектива. — Он задумался, потом поинтересовался. — По — видимому, смерть Бебия будет ужасна?

— Его принесут в жертву в священной роще. Думаю, Ариогез распнет его. Тебе, цезарь, известно, как мучительна и позорна смерть на кресте, особенно для римского всадника. После нее у тебя не останется выбора, придется уничтожить квадов. Тем самым Ариогез укрепит свою власть.

— Ступай, — ответил император. — Я подумаю.

Как только котин покинул шатер, Марк хлопнул в ладони и обратился к Северу.

— Скажи, легат, как бы ты поступил в таком случае? Рискнул бы отправиться в поход, зная, что твой враг сам угодил в яму, какую рыл другому?

Север поднялся, с откровенным недоумением пожал плечами.

— Не понял, повелитель…

— А ты что можешь сказать, Стаций?

Тот ответил с готовностью.

— Рад выполнить любое твое приказание, император.

— Как думаешь, Авидий?

Кассий усмехнулся, отвел глаза в сторону. На его лице читалось откровенное меланхолическое разочарование.

— Ты, полагаешь, принцепс, что Ариогез понаслышке зная о наших обычаях, спутал два наших закона: о величии римского народа и о его врагах. Если верить Катуальде, у нас появляется возможность убедить знатных квадов, что, если с Бебием Лонгом чтонибудь случится, то ответственность за смерть посла можно возложить либо на одного Ариогеза, объявив его при этом врагом римского народа, либо на все племя квадов. Каждая из сторон может по — разному решить для себя этот вопрос. Если старейшины и сильные в племени будут против мира с Римом, то в случае смерти посла у нас будет достаточно оснований обвинить всех квадов. Если Ариогез проявит строптивость, можно будет возложить вину на него. Имея Лонга в заложниках, очень просто поиграть с квадами. Пусть квады выдадут Ариогеза, и мы пойдем с ними на мировую или наоборот. Рискованная игра, принцепс, она требует времени.

— Вот именно, — поддакнул император.

Авидий задумчиво покачал головой

— Выходит, в этом году мы не отважимся перейти реку?

— Будем думать, — ответил Марк. — Будем соображать. Однако одного Бебия Лонга маловато для подобной партии в кости, пусть даже у нас одна из костяшек на всех сторонах имеет цифру «шесть», когда ее бросаем мы, и цифру «один», когда ее выкидывает Ариогез. Чтобы лишить квадов воли к сопротивлению, вбить в их ряды клин, требуется чтото более существенное, чем жизнь посла. Чтото общественно — полезное… Что, если я прикажу освободить пленных германцев и предложу им поселиться на разоренных войной землях обеих Панноний?

— То есть, как освободить? — встрепенулся Приск. — Бльшая их часть уже продана…

— На каком основании? — Марк холодно глянул на префекта претория. — Кто разрешил распоряжаться добычей, принадлежащей государству. Всех вернуть, объявить, что желающие из пленных могут селиться на правом берегу. Рим поможет им вытребовать свои семьи изза реки.

— Будет исполнено, государь.

На том и расстались.

* * *

Конфликт с Авидием удалось уладить без особых трудностей. На заседании претория тот было позволил себе повысить голос, услышав, что осень и зиму следует посвятить подготовке похода за реку, весной подтянуть войска и обрушиться на квадов следующим летом. Однако, когда император сообщил, что на время пребывания в Риме оставляет его за себя, тот сразу успокоился. Марк дал согласие, при этом с некоторой даже торжественностью добавил.

— Я с верой в успех поручаю тебе, Авидий, пограничные легионы. Надеюсь, ты сможешь подготовить их к походу на север.

Тото удивился Марк, когда перед самым отъездом ему сообщили о внезапно распространившимся по всей армии поветрию. Многие из нижних чинов призывали однополчан — легионеров собраться и сообща идти спасать Иеронима и принадлежащий ему свиток с некоей благой вестью, хранившейся у отщепенца.

Как совладать с натиском дрянных страстей, научился; как не поддаться душевным хворям, освоил; но каждый раз встречаясь с людской глупостью, с фанатичным, бездоказательным вызовом разуму, испытывал нечто, подобное раздражению. Как без разочарования и гнева можно было отнестись к участившимся наскокам на центурионов, то и дело появлявшимся надписям на стенах домов, на палатках — не дадим, мол, в обиду мученика! Братцы, постоим за Спасителя! С нами Бог идева Мария! Как воспринять нараставшие, как будто исходившие от неразумных детей, требования к легатам вести их против «поганых». Что за жажда пролить кровь за человека, поддавшегося чуждому суеверию, или за некую нелепую «благую весть», которой, оказывается, распоряжается не мудрый Зенон, не много претерпевший Эпиктет, но сын плотника, погонщик мулов, друг рабов!

Первым делом Марк осадил вмиг закусившего удила Стация Приска. Тот уже готов был начать расследование, уже и плаху на форум притащил рубить головы, ноги, руки. Даже посмел похвалиться перед принцепсом. Спрошу голубчика — если ты такой смелый, чтобы плевать на отчих богов, на волю принцепса, нука, перекрестись. Только крест наложит, сразу ему кисть тяп!

— Как же он будет искалеченной рукой меч держать? — усомнился в полезности такой меры император.

— Зачем ему после наказания меч. Вон такого из армии.

— Много их таких, которых следует вон? — поинтересовался Марк.

— Горстка, не более.

— А ты не поленись, расследуй тщательней. Только без угроз, по душам.

Через несколько дней префект явился в Карнунт к императору. Вид у него был явно ошарашенный.

— Ну как, расследовал? — спросил Марк.

— Так точно, цезарь.

— Каковы результаты

— Этих самых христиан немного, всего несколько сотен, может тысяча…

— Сколько?!

Марк Аврелий даже со стула поднялся, прошелся по залу.

— Считай, половина Вспомогательного легиона, который ты, цезарь, привел из Рима два года назад, чтобы изгнать маркоманов.

Это была четырехлетней давности история, когда полчища германцев, поддержанные сарматами, дошли Аквилеи. В трудный момент Марк объявил в Италии набор в армию, куда был открыт доступ также рабам и гладиаторам. Новобранцы были сведены в два новых легиона, названных Вторым и Третьим Италийскими. После двух лет войны эти легионы были расформированы, а легионеры из рабов и гладиаторов, получившие свободу, оказались разбросаны по другим частям. Большинство этих когорт были включены в состав Двенадцатого Молниеносного легиона. Теперь стало понятно, почему именно в этих легионах оказалась такая большая прослойка приверженцев распятого галилеянина.

— Хочешь последовать примеру Авидия? С кем тогда будем воевать. К тому же они рвутся в бой, а не в тыл.

Волнения удалось прекратить после того, как император выпустил особый эдикт, подтверждающий полномочия посла римского народа Бебия Корнелия Лонга. В указе было выражено предупреждение тем, кто готов был посягнуть на жизнь посла, а также выказана благодарность воинам за храбрость и рвение. При этом отмечалось, что всякие самовольные действия по освобождению Бебия, непослушание начальникам и организация сборищ будут преследоваться по законам военного времени.

В начале августа император Цезарь Марк Аврелий Антонин Август в сопровождении преторианской когорты выступил из Карнунта и скорым шагом направился в Рим. За день до отъезда он приказал Септимию Северу прислать к нему молодого Бебия Корнелия Лонга и Квинта Эмилия Лета. Пусть послужат при мне — так император объяснил свое решение.