Колдуны и министры Латынина Юлия
– Цыц, – сказал Ханалай, – не пори чепухи! – и продолжил, обращаясь к яшмовому аравану:
– Святой отец! Прошу у вас совета. Я, конечно, недостоин и неучен, но предан государю. Как только я услышал, что в столице бунт, я собрал войско и выступил на помощь государю. По счастию, бунт был подавлен, и в дороге меня встретил гонец с изъявлением благодарности и просьбой оставаться на месте. А вот теперь мне прислали из столицы письмо.
И Ханалай протянул проповеднику письмо, вернее, расшифровку оного, выполненную отменным секретарским почерком. «Господин наместник! Новый первый министр, Киссур Белый Кречет, сказал о вас: „Это ставленник негодяя Нана! Он повел войска к столице, чтобы помочь бунтовщикам“. А его помощник Арфарра заявил: „Государь! Не выказывайте ему недоверия! Осыпьте наместника дарами, но под любым предлогом вызовите в столицу без охраны!“
Кто-то положил руку на плечо Бьернссона: Бьернссон повернул голову и узнал господина Айцара, первого харайнского богача, который еще два года назад затевал отложиться от империи.
– Колдуны, – сказал Айцар, – помутили разум государя. Первый министр арестован, вместо него какой-то Киссур. Честные люди в недоумении, основы государства поколеблены: только ваши молитвы развеют чары!
– А еще, – вставил Ханалай, – в столице объявился самозванец, именующий себя араваном Арфаррой. Он пользуется полным доверием государя. Долг всех честных людей – открыть государю глаза!
Проповедник поднял глаза. Ханалай сидел перед ним, грузный, взъерошенный. «Черт возьми, – с тоской подумал Бьернссон, – они хотят, чтоб я вместе с ними возглавил восстание против империи. А если я откажусь… Да, ведь кто бы ни был этот Арфарра в столице, он не потерпит никакого бродячего двойника…»
– Я, ничтожный отшельник, – сказал Бьернссон, – всю жизнь проповедовал, что с помощью оружия нельзя победить то зло, которое в тебе, и восстановить справедливость, – неужели мне поверят, если я стану говорить обратное?
Наместник Ханалай извинился и умолк. Бьернссон посидел еще немного и попросил отпустить его.
– Куда же вы пойдете через ночь? – сказал Ханалай. – Переночуйте у меня, а утром я провожу вас с честью.
* * *
Бьернссону отвели уютную комнату с тихо потрескивающей жаровней и комариной сеткой над кроватью, – но Свен Бьернссон не намеревался ждать утреннего разговора с наместником. Убедившись, что его оставили одного, пророк стянул веревочку на котомке, выкарабкался через окно и побежал к левому углу сада, туда, где плети винограда должны были выдернуть из старой стены увенчивавшие ее каменные шипы. Подпрыгнул, ухватился за край, перекувырнулся вниз – и пропал у лесной кромки.
Давешний крестьянин, уже без ослика, – ослика отобрали Ханалаевы слуги, в отместку за сказанную о них гадость, – лежавший в канаве за воротами усадьбы, приподнял голову и тихонько последовал за пророком.
* * *
Когда оба бедняка растаяли в ночи, в дальнем конце аллеи появились двое людей. Один из них нес на палке небольшой фонарь в виде цветка орхидеи. Другой был наместник Ханалай.
– Видите, – сказал спутник Ханалая, поднеся палку с фонарем к следам Бьернссона, отпечатавшимся на жирной и черной клумбе – никакой он кошкой не оборачивался: перелез через ограду, и притом как мешок перелез.
Ханалай долго рассматривал следы.
– Да, – сказал он, – а жалко. Подумаешь, кошечка! Это всякий сумеет избежать ареста, обернувшись кошечкой! А вот сделать так, чтобы такой человек, как Шаваш, не мог арестовать тебя в твоем собственном виде – это да!
* * *
Заночевал Бьернссон у чулочника Аши в Теплой Слободе, той, что близ Восточных ворот, – это был человек верный и покладистый, и когда-то яшмовый араван вылечил у него дочку. Бьернссон забился в пахучую солому на сеновале, и тут же заснул.
* * *
Араван Фрасак любовался ночными мотыльками, слетающимися к высоким свечам на алтаре, когда дверь беседки внезапно раскрылась, и в ней показался грязный и оборванный крестьянин, – тот самый, который утром попался на глаза Ханалаю.
– Это что такое? – возмутился араван.
Крестьянин, не отвечая, подошел к алтарю, на котором, в серебряной миске, в чистейшей воде, привезенной из горных ущелий Иниссы, плавали сосновые ветки, сунул грязные лапы в миску и принялся тереть оными рожу. У аравана от негодования отнялся язык. А крестьянин содрал с себя лицо, словно кожуру с апельсина, и на Фрасака глянуло, к его ужасу, хорошо знакомое лицо покойного инспектора Шаваша.
– Позвольте, как же это, – лихорадочно залепетал Фрасак.
Ум его лихорадочно бился: арестовать? Или нет, погодите, у этого же человека были огромные взятки, Фрасак сам подносил яшмовый ларец, и если он может откупиться…
А покойник, как был, в вонючем своем платье, уселся в обитое бархатом кресло и сказал:
– Господин араван! Наместник Ханалай затевает восстание.
Фрасак глядел на Шаваша с изумлением.
– Но, постойте, – пролепетал он… – Вам, как человеку Нана… – и запнулся.
Он хотел сказать, что Шавашу, как человеку Нана, было бы естественно присоединиться к Ханалаю.
Шаваш нагло усмехнулся:
– Вы бы очень удивились, араван, узнав, чей я человек сейчас… Но не в этом дело. Вы должны арестовать яшмового аравана. Он сегодня ночует в усадьбе Ханалая, – его там просят благословить мятежников, а он отказывается…
– Отказывается, – не понимал Фрасак, – это хорошо. Очень благородно с его стороны…
Шаваш наклонился к Фрасаку и сказал:
– Это яшмовый араван сопровождал Киссура в столицу, и это яшмовый араван научил его, что говорить государю. Разумеется, он не мог предвидеть, что Киссур сумеет подавить бунт – такие вещи даже бесу нельзя предвидеть, – но он знал, что бунт в столице повлечет за собою бунты в провинции, а так как наместник Ханалай понимает пути, которыми ходит душа народа, он попросит поддержки у какого-нибудь святого, а этим святым может быть только яшмовый араван. Что же, что он отказывается? Покочевряжится маленько – и согласится…
«Арестовать, – крутилось в голове у аравана, – арестовать и представить Арфарре… постойте, да ведь его уже арестовывали: стало быть, он уже здесь как агент Арфарры. Или нет, он же умер, – это тогда, стало быть, чей он агент?»
А Шаваш, как ни в чем не бывало, взял грязной лапой кувшин, налил в пузатую чашку вина, выпил и сказал:
– Яшмовый араван – не человек, а бес.
– То есть как это бес? – изумился Фрасак.
– Очень просто. Помните, как разметало по бревнышку Белоснежную управу. А как он кошечкой оборачивался? По воздуху летал?
Араван Фрасак смутился.
– А теперь подумайте, – продолжал Шаваш, – что будет, когда во главе восстания станет человек, который может испепелять стены и оборачиваться кошечкой, а? Кто через три года будет первым министром?
Шаваш, не мигая, глядел на Фрасака, и несчастного аравана вдруг начала бить крупная дрожь. Как-то сразу он понял, что никакой арест этого отощавшего беглеца с безумными золотыми глазами ничем ему не поможет. Да, да, не поможет! Страшный инспектор, шельма, интриган и взяточник, опять вывернется, как вывернулся он неведомым образом из-под «парчовых курток», и не только в столице аравана не похвалят за этот арест, а наоборот, Шаваш как-нибудь так извернется своим языком, что он же, Фрасак, пострадает…
И подумал араван тоскливо, что вот – это перед ним сидит настоящий бес, а то и покойник, отпросившийся на волю, а яшмовый араван – тот никакой не бес, и не надо перечить…
– Хорошо, – сказал жалким голосом араван Фрасак, – что я должен делать?
Этой ночью Шаваш засыпал спокойный и сытый. Блеф удался. Глупый Фрасак не арестовал его, глупый Фрасак перепугался и разинул рот. Яшмовый араван надеется быть советником над Ханалаем! Ну что же: завтра яшмовый араван получит самое большое удивление в своей жизни.
* * *
За завтраком у горшечника Бьернссон был рассеян: было ему тоскливо и плохо, и не радовала его ни резная листва на заднем дворике, где пышная хозяйка подала чай и теплые лепешки, ни запах теплого хлеба, подымающийся согласно изо всех дворов предместья, ни радостный крик пестрого петуха.
«Что же делать, – думал он, торопливо прожевывая пресную лепешку, – что же делать? Ну, сбежал я от Ханалая, и что? Разве это остановит бунт? И опять-таки, если остановит, чего гордиться? Это еще неизвестно, что лучше – правительство Арфарры или восстание, пожалуй, что при определенных условиях восстание все-таки лучше…»
И, поскольку Бьернссон не знал, что делать, он с радостью принял известие какого-то человека в синей куртке о том, что его старый друг господин Афоша приехал в город и остановился здесь же, в предместье, в гостинице Идона у храма Семи Черепах, и, расхворавшись в пути, хочет поговорить с проповедником о душе и боге.
Дорога к храму была недалекая и живописная, – то сбегались к тракту дома и плетни из колючей ежевики, то вдруг расстилались вокруг легкие, на песчаных здешних почвах луга, и тогда солнце сверкало на ровных рядах маслин, высаженных, для скорейшего созревания, вдоль дороги. Из травы вспархивали птицы. Несколько крестьян с кадушечками за спиной повстречались яшмовому аравану и попросили поглядеть счастливым взглядом на них и на кадушечки. Яшмовый араван, конечно, поглядел.
Наконец показались домики храмовых ремесленников и гостиницы для приезжих, явившихся замаливать свои грехи, беленые стены обступили дорогу, щебет птиц сменился голосами женщин и грохотом вальков, выколачивающих белье, предместье уже вполне проснулось, под высокой аркой хлебоной мастерской полуголый человек в белом переднике оттискивал на сырых лепешках государственную печать, рядом дышало горлышко раскаленной печи, в лавке напротив резали козу, и женщины уже собрались вокруг, споря о лучшем куске.
Бьернссон свернул в тупичок, ведущий к гостинице Идона, и сразу понял, что дело плохо. Возле беленых ворот толпились женщины с кувшинами в руках, прибежавшие от ближнего колодца, а сбоку стоял паланкин с крытым верхом. Возле паланкина в землю был воткнут сторожевой веер с красивой надписью «Управа аравана Фрасака». Бьернссон хотел повернуться, но поздно.
– Вот он, колдун! – раздалось сверху, и в тот же миг на яшмового аравана накинули веревку.
* * *
Через полчаса яшмовый араван въезжал в город в бамбуковой клетке. Белый балахон его был от ворота и до подола залит кровью – стражники зарезали над ним гуся, что считалось лучшим средством от колдовства.
– Лейте больше, – распорядился сотник аравана Фрасака, – а то будет то же, что в Белоснежной управе! Ведь это такой вредный колдун, он не только на фениксах летает, он и в земле дырку делает!
Тележка ехала по городу, покрякивая колесами. Невероятная весть об аресте яшмового аравана распространилась с быстротой ветра, люди толпились на улицах и вытягивали шеи. Кто-то бросил стражникам под ноги дынную корку, стражник погнался за обидчиком, но завяз в толпе.
Наконец въехали в ворота аравановой управы. Ворота были увиты спелым виноградом, и на левом столбе блестела золотая табличка с именем бога-хранителя Харайна. Солнце важно вышагивало по небу, как красноклювый журавль. Посереди двора, у каменой галлереи, бил фонтан, и блестящие шарики, красные и желтые, прыгали в струе. Сотник вытащил колдуна из клетки, и кровь с платья Бьернссона стала капать прямо на мраморные плиты пола.
– На колени, собачье семя! – громко возгласил сотник, пихнул Бьернссона в ребра и тихо добавил: «Будешь знать, как пировать с изменником Ханалаем».
«Вот – подумал Бьернссон, – этого-то я всегда и боялся, – попасть между двумя большими чиновниками. Ведь этот Фрасак, пожалуй, добьется признания и в том, что я улетел из Белоснежной управы на повозке с фениксами, и в том, что молнию на Анасский склад тоже я напустил».
А такое признание многого стоило, Бьернссон в этом не сомневался. Атмосфера в стране изменилась ужасно, изменилась за месяц. Еще летом просвещенные чиновники смеялись над россказнями о колдунах. А уже месяц назад, в столице, во время бунта, – или революции, – заклинания, судя по слухам, были одной из действеннейших форм политической пропаганды.
Араван Фрасак, в желтом утреннем платье, расшитом облаками и ветками, вышел на галлерею второго этажа.
– Господин араван, – провозгласил сотник, – согласно вашему приказанию, колдун пойман!
Яшмовый араван и араван из плоти и крови встретились взглядами. Сотник легонько подсек его, и яшмовый араван упал на колени. Араван, на галлерее вверху, схватился за столбик и рухнул грудью на резные перила.
Командир стражников с воплем отскочил от своего пленника.
Перила под араваном Фрасаком подломились, грузный чиновник сложился, как бумажная фигурка, и полетел с галлереи вниз, в фонтан, где на солнце весело подпрыгивали в струе красные шарики.
Сбоку, из женских покоев, донесся нехороший вопль.
На галлерею второго этажа вышел человек с секирой в руке, а вслед за ним, вытаскивая меч из ножен, вышел наместник Ханалай.
Бьернссон встал с колен и отряхнулся. Стало очень тихо. Араван Фрасак лежал в бассейне, ногами в воде, а головой на бортике. Из него капала кровь, и было видно, как в прозрачной воде под капли крови с интересом собираются пестрые рыбки. Бывший разбойник Ханалай спрыгнул со второго этажа, вытащил дротик из тела Фрасака, вытер его о сапог и сказал командиру стражников:
– Вы с ума сошли! Арестовать такого почтенного святого, как яшмовый араван! Уж не заодно ли вы с теми изменниками, которые в столице обманом пленили государя!
Сотник, арестовавший Бьернссона, поглядел на наместника с обнаженным мечом в руке, на его охрану, втекавшую во дворик, подумал, стоит ли кончать жизнь самоубийством, решил, что не стоит, повалился Бьернссону в ноги и сказал:
– Смилуйтесь, почтеннейший! Я был введен в заблуждение бесчестным приказом!
А Ханалай пихнул мертвеца сапогом и заметил:
– Дурак был покойник! С его ли умом торговать травкой!
* * *
Через два часа Бьернссон сидел во флигеле, в саду наместника.
Его поездка от управы аравана была поистине триумфальной. Бьернссон ехал на низеньком лошаке, в чистой льняной рясе, наспех наброшенной на плечи.
Сзади, на могучем боевом коне, с лентами, вплетенными в расчесанную гриву, ехал наместник Ханалай. Толпа на этот раз не безмолствовала. Она орала, приветствуя мудреца и правителя. Она орала так, что, если бы у яшмового аравана было что сказать, его все равно никто бы не расслышал. Впоследствие агенты Ханалая, рассеянные среди народа, подсчитали, что имя яшмового аравана было выкрикнуто десять тысяч и еще двести семьдесят три раза, а имя наместника Ханалая, – три тысячи и еще пятьдесят семь раз, и наместнику Ханалаю эта арифметика не очень-то пришлась по душе.
И вот теперь Бьернссон вернулся туда, откуда убежал вчера ночью, – во дворец наместника.
Деревянная дверь раздвинулась: на пороге беседки, неслышно ступая, показался наместник Ханалай. Ханалай сказал:
– Нынче основы земли и неба поколеблены, мир нуждается в переменах. Когда мир нуждается в переменах, небо возвещает свои указания через великого праведника. Великий праведник находит правителя, готового следовать его указаниям. Вдвоем мы перевернем ойкумену!
И бывший разбойник, почтительно склонившись, поцеловал колени нищего проповедника.
Так Свен Бьернссон, который хотел ни от кого не зависеть, оказался самым влиятельным землянином в империи – то есть игрушкой в руках Ханалая.
Часть третья
Гражданская война
Глава пятнадцатая,
в которой варвары изъявляют желание стать подданными империи, а Киссур шарит с войском по обе стороны границы
Прошло три дня, и Киссур ворвался в кабинет Арфарры.
– Этот Ханалай, – закричал он с порога, – отложился от столицы! Он назвал вас самозванцем, а себе добыл того харайнского проповедника, которого величают настоящим Арфаррой! Назвался первым министром государя, до тех пор, пока к нему не объявится Нан!
Арфарра сидел, нахохлившись, в кресле. Глаза его были полуприкрыты. На спинке кресла сидели две священных бронзовых птицы, соединенных цепочкою и неодобрительно посматривали на юношу.
– Когда разбойника делают наместником, – орал в бешенстве Киссур, – разве это кончится добром! Нан развратил всех чиновников, сверху донизу! Если бы не вы, я бы развесил их всех вокруг стены, по штуке на зубец!
– Если высшим чиновником может быть каторжник Арфарра, – тихо проговорил Арфарра, – почему им не может быть разбойник Ханалай?
Киссур словно налетел на камень с разбегу.
– Что вы говорите? Я… волею государя…
Старик засмеялся.
– Месяц назад, – сказал он, – был бунт в столице. Позавчера – позавчера наместник Кассанданы прислал мне вот этот пакет. В Кассандане, видите ли, неурожай, и он не сможет заплатить в этом году налоги, а иначе, как предупреждает он, население провинции будет разорено, и ответственность за возмущение народа падет на мою голову. Сегодня такое же извещение прислал мне наместник Чахара…
Белокурый юноша в алой ферязи презрительно сощурился, и рука Киссура, машинально, легла на пояс с трехцветной каймой – цветов солнца, неба и ночи, – на то место, где чиновники всегда подвешивают печать и тушечницу, и где вопреки уложениям у нового первого министра висел меч.
– В Чахаре отличный урожай, – вдруг взвизгнул Арфарра, – при Нане все платили налоги! Ханалай! Ханалай взбунтовался первым, потому что глупее других! А теперь каждый будет делать то, что ему кажется выгодным в собственных глазах!
– Я вразумлю их, – возразил Киссур.
– Кто вы такой, чтобы вразумлять? – спросил Арфарра. – Вы – выскочка, и я – тоже! Вчера ради вас был брошен в тюрьму Нан, завтра ради вас казнят половину высших чиновников, а послезавтра, пожалуй, казнят и вас самого! Каждый думает: когда падают горы, где уж уцелеть муравью? Вы и я имеем не больше прав на это место, чем разбойник Ханалай. Вы можете обманываться по этому поводу, государь может обманываться по этому поводу, – цены на рынке не обманешь!
– Я запрещу рынок, – процедил сквозь зубы Киссур.
– Ба, – засмеялся Арфарра, – рынок можно запретить, но цены-то останутся.
Глаза Киссура стали круглые от бешенства и изумления.
– Вы, – продолжал Арфарра, – обвиняли господина Нана в разорении государства! Хоть один наместник при Нане бунтовал или уклонялся от налогов? Полюбуйтесь: за две недели при вас случился бунт в столице и три непочтительности в провинциях: и это еще только начало! Вы разбили ойкумену, словно яйцо!
Киссур, как был, в своей красной ферязи, сел на ковер, закрыл лицо руками и ничего не говорил. Арфарре вдруг стало жалко юношу. Он выбрался из кресла и встал у него над плечом.
– А что, – проговорил Киссур негромко, – смерть моя что-то исправит?
– А что, – спросил Арфарра, – если разбить второе яйцо, – это починит первое?
Киссур встал, тряхнул головой, оправил пояс с трехцветной каймой.
– Это хорошо, – сказал Киссур, – что смерть моя ничего не исправит, потому что я все равно бы не убился.
Помолчал, повернулся и вышел.
* * *
Услышав о недостойном поведении Ханалая, к государю явились послы от западных горцев. Послы сказали, что племя их давно мечтает быть в числе подданных империи, и горит желанием оказать государю услугу – расправиться с мятежником Ханалаем. В награду за услугу горцы просили позволения поселиться в провинции Чахар, и иметь на прокорм третью часть чахарских доходов и земель.
– Ибо, – сказали послы, распростершись крыжом, – по невежеству своему наш народ не умеет обрабатывать землю.
Государь сказал горцам, что он не нуждается в них для войны с Ханалаем. Тогда горцы сказали, что это хорошо, но что они все равно хотели бы поселиться в провинции Чахар и иметь на прокорм треть чахарских земель и доходов. Тогда государь сказал, что ему очень не хотелось бы, чтобы к нему обращались с подобными просьбами. Тогда послы горцев сказали, что им очень не хотелось бы обращаться с подобной просьбой к Ханалаю.
Государь заколебался. Первый министр Киссур заявил, однако, что не намерен отмечать год своего вступления в должность дурными предзнаменованиями. Он взял отряд конников в пять тысяч человек, провел этот отряд по горному перевалу, по которому не ходил никто, кроме привидений и контрабандистов, зашел горцам в тыл и разрешил проблему западных горцев полностью и бесповоротно.
Перед отъездом Киссур пришел к советнику Арфарре и попросил наложить на него какой-нибудь зарок: не есть, например, кур по пятницам, или не ездить на вороном коне, или что-нибудь в этом роде. У предков его было принято ради победы давать такие зароки. Арфарра подумал и наложил на Киссура зарок: чтобы ни случилось, не взимать никогда самому налоги с провинции Кассанданы, смежной с Чахаром.
После победы Киссур собрался навестить мятежника Ханалая, но тут близ соседней провинции Соним тоже объявились желающие стать подданными империи. Шестьдесят тысяч их подошло к Бирюзовой реке; князь их явился в лагерь Киссура и сказал, что народ его хочет переправиться через реку и выразить покорность государю. За выражение покорности он просил для своего народа – треть доходов с земель по ту сторону реки, а для себя просил должность наместника.
Киссур выслушал его молча, швырнул ему под ноги дырявую корзину и сказал:
– Собери свои дрянные слова в эту корзинку и убирайся. Или ты не знаешь, собака, что государь Страны Великого Света, – самый великий владыка в мире, что одной ногой он попирает небо, а другой землю, и от слова его расцветают сады и колосья наливаются золотом?
Князь плохо разумел по-вейски, и толмач перевел ему речь так:
– Или ты не знаешь, собака, что господин Страны Великого Света – самый удачливый князь в мире, и что в великом Государевом Шатре от одного золотого колышка до другого пролегает дневная кочевка, и благодаря его удаче осенью в лесах по колено желудей и по локоть орехов?
Горец ответил:
– Я слыхал про государеву удачу, но, видать, государь в чем-то прогневал богов: съел зимнюю пищу в летнее время, или выпил кислого молока, не сходя с коня, – потому что со времени опалы господина Нана люди повадились дергать золотые колышки государева шатра.
– И потом, собака, – прибавил горец, – у меня шестьдесят тысяч войска, а у тебя – семь.
Киссур задумался и сказал, что он даст на это ответ завтра, но вместо ответа сам переправился через Бирюзовую Реку. Конники Киссура разгромили варваров, а наглого невежественного князя Киссур своей рукой убил в поединке, не желая, чтобы его чудесные доспехи достались какому-нибудь простолюдину.
Как мы помним, эти варвары ничего не хотели, кроме как изъявить покорность государю. Когда они увидели, что удача государя осталась при государе, они раскаялись и даже хотели избрать Киссура своим князем. Киссур отказался, но всех, кого он не убил, он взял в свои войска.
Kuccyp cтал расспрашивать варваров, как они решились на войну с империей, и ему рассказали следующее: далеко на запад, по другую сторону гор, течет большая река. Раньше у этой реки была огромная пойма, а в пойме жил народ по прозванию «черные шапки». Они жили рыбой и водяной птицей, и устраивали на воде грядки из плетеных ветвей. Это был мирный народ, и ни соседям не было дела до «черных шапок», ни «черным шапкам» до соседей, потому что соседи не могли поживиться «черными шапками» в их болотах, а «черные шапки» не ходили в степь, где не было рыбы и плетеных водяных грядок.
Но тридцать лет назад в горах случился обвал, река изменила русло, пойма стала сохнуть, и «черные шапки» оказались без рыбы и плетеных грядок. Роды и кланы их развалились, а молодые люди с длинными мечами и с длинной волей сказали, что лучше умереть от врага, чем от голода, и отправились в степь.
К чему много слов?
Нынче «черные шапки» завладели половиной степи, и все, кто не стали их рабами, побежали кто куда: вот они, люди племени аколь, родственники аломов, побежали в ойкумену.
Самих «черных шапок» очень мало, тысяч тридцать, и, чтобы люди не разучились воевать, «черные шапки» постановили, что своим у человека может быть только меч и конь, а земля, скот и рабы – это все общее. Еще никто не побеждал «черных шапок». Они не пашут, не сеют, а только воюют.
Год назад у «черных шапок» были всенародные выборы, на которых один из вождей хотел принять соседей в союз и идти вместе на ойкумену, но дело кончилось победой другого вождя, а первого после выборов положили в мешок и удавили. Потом второго вождя тоже положили в мешок и удавили, потому что выяснилось, что он был подкуплен министром Наном, и теперь «черные шапки» готовятся к походу в ойкумену. К «черным шапкам» ходили послы от мятежника Ханалая.
Еще новые командиры Киссура рассказали ему, что в сердцевине поймы стоит святилище бога войны в черной шапке на золотой голове, и что в святилище ведут семь дверей, и эти двери так изукрашены, что если бы нужны были двери на небеса, то непременно бы взяли эти. Глаза у Киссура так и заблестели, когда он услышал про двери и про сокровищницу: потому что он хотел проявить щедрость к воинам, но не хотел тревожить государственной казны.
Киссур рассудил, что войны все равно не миновать, и что справедливей ему грабить земли варваров, чем варварам – земли империи. И как он рассудил, так оно и вышло.
Люди Киссура вторглись в этот дикий край, кладя дороги и переправы, потому что старые торговые дороги империи в этих землях разрушились, а новые прокладывали только для войны. Киссур шел, высылая вперед лазутчиков и вешая лазутчиков чужих, или сочтенных таковыми; он двигался так быстро, что даже не жег деревень на пути.
В это время в ойкумене уже начались зимние дожди, – воздушные течения разбивались о Западные Горы, лило так, словно из неба выдернули затычку; реки вздулись, нечего было и думать о войне с Ханалаем. По ту сторону гор, наоборот, холод сковал болота и пойму: древнее военное руководство рекомендовало воевать в этом краю зимой. Киссур выиграл несколько сражений и вторгся в старую пойму.
В пойме Киссуру стало очень трудно. Всадники проваливались в ледяное крошево болот; преследуя врага, люди не могли найти костров, чтоб обсушиться, а не обсохнув, помирали. Киссур с досадой увидел, что автор проклятого руководства, верно, имел в виду какую-то другую зиму, а может, и вовсе писал из пальца. Через месяц Арфарра прислал Киссуру письмо, в котором было много досадных слов и карта области «черных шапок»; и бочки с порохом для осады.
Половина людей Киссура утопла, а с другой половиной он разбил «черных шапок» и осадил святилище бога войны. Через месяц в святилище стали жить, питаясь друг другом и случайными пленными, а еще через пять дней Киссур его взял. После этого он покорил еще несколько племен.
На золотую статую бога войны Киссур надел железный ошейник и в таком виде отправил государю: очевидцы говорили, что статую сама, плача, взошла на повозку. Остальное было роздано войску.
Через пять месяцев Киссур возвращался в ойкумену. В этом походе он добыл огромное богатство, но продовольствия у него не хватало. Киссур послал за продовольствием в Иниссу, но вместо продовольствия приехал чиновник, который объяснил, что в этом году в Иниссе неурожай, а зерно, посланное государем в Иниссу, захватил и держит у себя наместник Кассанданы. Этот чиновник Киссуру очень понравился: он был честен, умен, и родом, как и Киссур, из Варнарайна. Киссур послал этого чиновника к наместнику Кассанданы за провиантом. Наместник Кассанданы прислал письмо о девяти страницах и десяти хвостах, а новый чиновник изложил содержание письма в пяти строчках:
– Пишет, что заключил с государем договор – быть верным подданным империи, пока с него не потребуют налогов. А так как Киссур потребовал налоги, договор нарушен, и провинция Кассандана вынуждена провозгласить независимость.
Тут только Киссур вспомнил о зароке, наложенном на него Арфаррой: не требовать налогов с провинции Кассанданы ни в какой крайности.
Мятежник Ханалай послал в Кассандану послов с предложением о военном союзе. Наместник Кассанданы ответил, что он не для того перестал повиноваться государю, чтобы вложить свои руки в руки какого-то паршивого разбойника.
Киссур повернул войска, разгромил армию наместника и в два дня овладел столицей провинции. Через час после успешного штурма ему принесли письмо Арфарры, отправленное пять дней назад. Арфарра отзывал Киссура в столицу и умолял не трогать наместника Кассанданы. «Я сумел поссорить обоих мятежников, – писал Арфарра, – если теперь оставить их в покое, они сцепятся друг с другом и погибнут, а мы одержим победу, не применяя оружия. Если же ты разгромишь наместника, то победа, одержанная без применения оружия, достанется Ханалаю».
Киссур зарубил в тоске какую-то козу, которая гуляла поблизости, повесил наместника Кассанданы за срамную часть на городской стене, наместником поставил того самого честного чиновника, земляка из Варнарайна, и поскакал в столицу.
* * *
Киссур въехал в столицу в середине зимних дождей. Посереди шествия везли золотого бога варваров, в железном ошейнике и с выдранными глазами, а перед ним ехало новое чудо – пушечка-единорог. Народ, ликуя, осыпал войско зерном, из фонтана на площади, по распоряжению государя, било белое и красное вино, и войска шли в абсолютном порядке – лошади, разряженные как женщины, и воины, разряженные как боги, и в триумфальном шествии участвовали пленники из народов, самое имя которых было доселе неизвестно в ойкумене.
Поистине удивительная вещь!
Полгода назад имя «Киссур» и слово «варвар» взбунтовало всех лавочников столицы. Полгода назад Киссур сжег половину заречных кварталов и развесил их жителей на стенах небесного дворца: а теперь люди стлали циновки под копыта его конницы, и бросались сами.
И, действительно, не подлежало сомнению, что Киссур въезжал в город с богатейшей добычей; въезжал первым, за двести лет, победоносным полководцем империи, истребившим то осиное гнездо, к которому боялся притронуться бывший министр. Не подлежало сомнению также то, что две из провинций империи были слегка опустошены, и четыре провинции находились в состоянии, близком к недовольству.
Варвары Киссура не привыкли жить в городе и разбили лагерь у стен. В городе они появлялись только на рынке и в заведениях, где мужчины сажают свой корешок. У них было множество всякого добра, и каждый раз, когда конник Киссура оставлял легкий военный золотой в столичной лавке, лавочник, и жена его, и дочка его, благословляли Киссура. И этой осенью за Киссура возносилось столько молитв, что если бы каждая молитва обернулась денежкой, то Киссур стал бы, бесспорно, самым богатым человеком в ойкумене.
* * *
На следующий день после вступления в город Киссур явился во дворец Арфарры с первой стражей, еще затемно, чтобы говорить с Арфаррой наедине.
Советник, один, читал книгу. Книга была старинная, тяжелая, на трех ножках. Такие книги тоже когда-то назывались треножниками. Поэтому советник сидел не за столом, а на плоской подушке перед книгой о трех ножках. Справа от него стояла жаровня. В кабинете было очень жарко, так жарко, что, казалось, снеговые вершины, вышитые на тяжелых гобеленах, вот-вот растают и хлынут в долины, но на Арфарре все равно было теплое белое платье без знаков различия. В воздухе все было пропитано благовониями.
Киссур долго целовал руки Арфарры, а потом сказал:
– Советник! Полгода назад вы обещали мне, что укрепитесь у власти и арестуете всех взяточников поодиночке. Но они до сих пор на свободе! Почему вы, например, не арестовали этого… Кидара?
– Друг мой, – сказал Арфарра, – у меня нет никаких законных оснований для ареста Кидара и его друзей.
– Так арестуйте без оснований!
Арфарра немного смутился и не знал, казалось, чем опровергнуть столь резонное соображение.
– Полгода назад, – продолжал Киссур, – у нас не было сил. А теперь под столицей стоят восемь тысяч конников и пятнадцать тысяч пеших. Пусть они войдут в столицу и будут как щелочь, которая очищает старое серебро от грязи!
Арфарра помолчал и ответил:
– Друг мой! Можно арестовать Кидара. Можно схватить всех тех, кто, как ты считаешь, недостоин быть возле государя. Можно даже найти им замену в лице твоих любимцев. Но в ойкумене тридцать две провинции. Три уже отложились. Еще десять ждут только повода, чтобы взбунтоваться. Мыслим ли повод лучший, нежели военный дворцовый переворот?
Киссур облизнулся и сказал:
– Я разобью Ханалая и всех, кто осмелится следовать его примеру, ибо отныне у империи есть войско.
– Да, – сказал Арфарра, – это удивительно. Вы сумели сотворить войско из ничего. Ваша война с «черными шапками» принесла семикратную прибыль. Сколько, вы думаете, вам понадобится денег на войну с Ханалаем?
Киссур опустил глаза и сказал:
– Мои командиры преданы государю, но неразумны и дики. Они хотели бы служить государю без платы, а кормиться с земли, полученной за военную службу. Что взять с варваров?
Вопреки здравому смыслу, Арфарра расхохотался. Отсмеявшись, старик сказал:
– Ваши варвары мудрее наших финансистов. Потому что, Киссур, будущим летом в ойкумене деньги будут стоить еще меньше, чем человеческая жизнь, и, действительно, кончится насилие чиновников и богачей, а начнется насилие тех, кто кормится с земли, полученной за военную службу.
Киссур задергал левым веком, и, чтобы скрыть это, стал потихоньку расхаживать из угла в угол. Уже рассвело. Серый плащ его, шитый по подолу жемчужными птицами в тростниках и травах, цеплялся то за ножки жаровни, то за жертвенный столик. Вдруг Киссур сплюнул в ладонь левой руки и ударил по плевку ребром правой. Плевок отскочил влево и попал на шелковую молитвенную подушечку.
– Значит, – сказал Киссур, – вы не арестуете Кидара?
– Нет, – ответил Арфарра.
Киссур нехорошо засмеялся и спросил:
– Сколько Кидар вам за это дал?
– Щенок, – сказал Арфарра, выпрямляясь, – ты знаешь ли, что гово…
Арфарра не докончил фразы. Киссур, вытащив из рукава несколько бумаг, швырнул их в лицо старику.
– Знаю, – закричал Киссур, – знаю, да не верю! Не верил до сих пор! А теперь! Да они купили вас! Вам никогда ничего не нужно было, кроме власти!
– Глупец, – пробормотал Арфарра, – даже если я бы что-то получил от Кидара, то ведь все равно тот, кто его конфискует, получит гораздо больше.
Киссур повернулся и вылетел из двери, как пробка. Арфарра некоторое время сидел молча, потом стукнул в бронзовую тарелочку. Явился слуга. Арфарра кивком указал ему на красную молитвенную подушечку, на которую попал плевок варвара, и промолвил:
– Вынеси и сожги.
Хотя, право слово, плевок этот на подушечке был совершенно незаметен.
На дневной аудиенции Киссур, выйдя вместе с государем, не поклонился Арфарре – это видел весь двор.
* * *
Государь Варназд был счастлив и не расставался с Киссуром ни на охоте, ни за трапезой. В свите его сразу же появилось множество варваров. Государю нравилась их беззаботность и сила. Особенного государь отличал одного из командиров, по имени Ханадар, а по прозвищу Сушеный Финик. Сушеный Финик считался у аломов лучшим певцом. Он пел хвалы государю на всех пирах, и не было случая, чтобы он получил за свою песню меньше, чем он об этом в песне просил.
Киссур ел с золотых блюд и спал под одеялом из песцовых шкурок. Бесчисленные почести так и сыпались на него. Желая развлечь народ, государь повелел выстроить варварский храм «черных шапок» и устроил потешный штурм. Чернь была в восторге, варваров наградили несметными дарами, а Арфарра был очень недоволен тратами. Говорили, что потеху устроили по подсказке Чареники, тестя Киссура.
На этом празднике даже народ заметил, что Киссур не кланяется Арфарре.
А еще через неделю случилось ужасное происшествие.
Государь и Арфарра катались на лодке. День начался хорошо, а потом вдруг пошел дождь. Даже молодой государь продрог, не говоря об Арфарре, который со времени своего возвращения во дворец зяб, как персиковое дерево зимой. Молодой государь велел принести короб с плащами, надел плащ, хотел протянуть Арфарре второй, но вовремя заметил, что мех на втором плаще изъеден молью. Люди, бывшие вокруг, не заметили, что второй плащ был изъеден молью, а заметили только, что государь не передал плаща озябшему Арфарре. И на следующий день в приемной Арфарры было много меньше людей, чем в предыдуший.
Прошло еще две недели, и до столицы дошли слухи о мятеже в Верхнем Варнарайне, родной провинции Киссура, и о том, что там учрежден выборный совет, как того хотел отец Киссура, Марбод Кукушонок.
Киссур был взбешен и велел собираться в поход, но государь Варназд, страшась разлуки, запретил поход и умолял подождать до весны. Он не отпускал Киссура неделю, а в конце недели Киссур, ночевавший в спальне государя, подсыпал Варназду в питье сонный порошок, снял со спящего яшмовую печать, приложил ее к указу о посылке войска и пошел вон. В этот миг государь, который за ужином вылил питье в рукав и все видел, вскочил с постели, и все кончилось ужасным скандалом.
И Киссур ездил на охоту по мокрым зимним равнинам, а сердце его разрывалось при мысли об овечьих стадах на склонах гор, и о вершинах родного края, тянушихся к небу.
Через три дня он сказал своему тестю, Чаренике, у которого теперь часто бывал:
– Я без пользы убиваю невинных зверей, а в ойкумене разгораются мятежи. Бунт в Верхнем Варнарайне надо усмирить железной рукой, но государь плачет при мысли о моем отъезде. Не могли бы вы подать доклад за меня?
У Чареники был далеко идущие планы, ему вовсе не хотелось, чтобы войско уходило из-под столицы, и немудрено, что из доклада Чареники государю ничего не вышло. Киссур, услышав об отказе, разрыдался, а тесть его сказал:
– Увы! Это Арфарра настраивает государя против вас! Я слышал, как он говорил, что жители Варнарайна обустроили вашу страну по плану вашего отца; и вы проситесь в Варнарайн затем, чтобы стать там королем.
– С этого негодяя станется, – молвил Киссур.
* * *
Через два дня Киссур был со своей женой, дочерью Чареники. Киссур лег на шкуру. Женщина стащила с него сапоги, и стала вынимать за пологом шпильки из волос, а потом затихла. Киссур отогнул полог и увидел, что жена его сидит со шпилькой в руке и плачет. Он подошел к Янни и спросил:
– Что ты плачешь?
– Ах, – сказала Янни, – ты же знаешь, вчера у Арфарры был фейерверк, и я там была, а ты был с государем на охоте. Я отошла в красный покой, и вдруг этот старик подходит ко мне, смотрит на меня своим страшным глазом и говорит: «Ах, какой же я глупец, что я отдал вас Киссуру. Но ничего, еще все можно поправить».
– Гм, – сказал Киссур.
* * *
Теперь каждый день тесть навещал зятя, а когда тестя не рядом не было, то была жена. И каждый день Киссур слышал при дворе из чьих-то уст то, что про него говорил Арфарра.
– Арфарра беседовал с господином Дессом и сказал, что вы толкнули к мятежу наместника Кассанданы только затем, чтобы удовольствовать войско и разграбить провинцию.
– Перед церемонией Белых Слив Арфарра ругался: «Киссур-де оттого не взяточник, что грабитель. И лучше, если чиновники обогащаются через взятки, чем если они обогащаются, шаря с войском по обе стороны границы. Ведь не все грабежи так удачны, как грабеж храма „черных шапок“, и вообще варваров следует предоставить их собственным раздорам».
– Арфарра созвал своих инженеров и сказал: «Если бы не мой порох, Киссур бы никогда не взял храм „черных шапок“! Следует запретить варварскую доблесть и найти такой способ войны, при котором империя бы опиралась не на силу варваров, а на разум инженеров и чиновников!»
И так они каждый день сыпали много слов.
Через неделю Чареника сказал своему секретарю:
– Как ты думаешь, есть в мире вещь, которая может примирить Киссура с Арфаррой?
– Думаю, – ответил секретарь, – что такой вещи нет.
– А ведь полгода назад эти двое были неразлучны: можно ли было себе представить такое дело?
Читать бесплатно другие книги:
