Наследница трех клинков Плещеева Дарья

Сборы занимали около двух часов, из них полтора уходило на прическу и белила с румянами. Прически понемногу делались все выше, и приходилось укреплять на макушке войлочный шлык, зачесывать на него волосы, завивать их и пудрить, выкладывать ровные длинные букли, закреплять шелковые цветы и ленты. Княгиня шутила, что знает, к чему эта мода приведет: дамы, желающие после бала ехать с любовником в укромное местечко, будут прятать под волосами ночные туфли и шлафрок. Эта выдумка вызвала улыбку у самой государыни, любившей и более соленые шутки.

Наконец княгиня велела себя шнуровать. Талия у нее оставалась совсем девичья. Поверх нижних юбок ей надели особый поясок с двумя подвесными карманами, украшенными вышивкой, и она вошла в разложенное на полу платье великолепного темно-изумрудного цвета. Когда платье подняли, она совместила прорези в юбке с карманами и подобрала подол. Комнатная девка, встав на колени, обула ее в нарядные башмачки, Ирина Петровна поднесла на выбор расписные веера.

– Епанечку изволите? – спросила она. – Октябрь месяц, холодно.

– Вели положить в экипаж. Не хочу мять ленты, – был ответ.

И то – на обратной дороге можно хоть в одеяло заворачиваться, а во дворец следует не войти – а впорхнуть свеженькой, безупречной, ароматной. В экипаже не то чтоб тепло, но и не холодно, ветер не задувает, до Авдотьи Тимофеевны ехать недалеко – тут же, на Миллионной, проживает, в полном соответствии со своим богатством. Если бы хотела бывать при дворе – пешком бы в Зимний ходила, но она отгородилась от мира болезнями и печалями. Да и не было в ней ничего светского – блистать не умела, острых словечек не запоминала, музицировать – так медведь на ухо наступил, в театре могла и задремать. Удивительно было, что при полном отсутствии вкуса к музыке и словесности она имела вкус к красивой обстановке, и ее комнаты были убраны с удивительным изяществом.

Когда княгиня вошла в гостиную своей подруги, навстречу встал и поклонился сухонький человечек, более всего похожий на библиотекаря в почтенном доме, где хозяин берет за образец государыню и книги в особой комнате занимают целые стенки, от пола до потолка, поэтому нанят человек, который составляет каталог и уговаривает хозяина приобрести новые увражи. Еще княгине показалось, что перед ней – ручная птица, которую держат в высокой позолоченной клетке, но не попугай – попугайской пестроты в этой птице нет, скорее ворона или галка.

Кроме него, в гостиной были две комнатные женщины гос пожи Егуновой и Наташа – как всегда, в отдаленном уголке и с книжкой, одетая скромнее самой непритязательной приживалки. Увидев княгиню, она встала и сделала глубокий реверанс, глядя при этом в пол.

– Вот, Лизетта, рекомендую тебе господина Бергмана, – сказала Авдотья Тимофеевна. – Он сделает тебе вопросы, это все очень важно! Ты ведь хочешь, чтобы Катенька нашлась?

– Хочу, конечно, – княгиня села на канапе о восьми гнутых ножках, предназначенное либо для троих мужчин, либо для одной дамы в придворном платье. Бергман остался стоять.

– Ваше сиятельство, – сказал он по-русски и далее говорил довольно грамотно, хотя медленно – видимо, переводил в голове с немецкого на русский. – Вы знаете о прискорбных обстоятельствах. Госпожа Егунова послала меня, чтобы забрать ее дочь из курляндской усадьбы, где ее прятали, и привезти в столицу. Только после того, как девица будет скрыта в надежном месте, можно будет посчитаться с ее похитителями.

Тут немец замолчал и уставился на собеседницу вопросительно, словно бы желая убедиться, что она слушает его охотно и согласна слышать дальше.

– Да, я понимаю, господин Бергман, – сказала княгиня, чтобы ободрить сыщика, и даже улыбнулась – не так уж часто ему, поди, улыбаются светские красавицы.

– Зовется усадьба Випенхоф. Но когда я прибыл туда с тремя своими служащими и женщиной, которая обучена ходить за больными, оказалось, что девица исчезла. Мы узнали, что у нее с детства была склонность к побегам, и обшарили все окрестности. Но девица как в воду канула. Было подозрение, что она опять пойдет к Покайнскому лесу – это опасное место, куда без особой нужды никто не ходит. Нам рассказали, что в лесу текут каменные реки и есть бездонные маленькие озерца, что там одни камни зимой сохраняют тепло и снег на них не тает, а другие даже летом как ледяные. В простонародье лес считают колдовским и очень опасным. Дочь госпожи Егуновой уже как-то выводили оттуда старухи.

– Слышишь, какие страсти! – воскликнула Авдотья Тимофеевна. – Свят-свят-свят!

– Я был готов оставаться в тех краях столько, сколько потребуется, но один мой служащий, расспрашивая хозяев придорожной корчмы, узнал, что в тот же вечер, когда пропала девица, на дороге видели большой дормез, сопровождаемый двумя всадниками. Это был незнакомый дормез – вы понимаете, корчмарь знает все экипажи в округе. Позвали людей, которые видели экипаж, оказалось, что он был замечен в двух верстах от Випенхофа. Мы не были уверены, что девицу увезли в этом экипаже, но стали его искать. На след мы напали уже в Митаве. Оказалось, что на постоялом дворе видели, как из дормеза выводят девицу в одной рубахе, укутанную в одеяло. Для ухода за ней наняли женщину – мои служащие узнали, что у этой женщины была дочь с тем же несчастьем – простите, госпожа Егунова…

Авдотья Тимофеевна открыто плакала и, кажется, более не слушала Бергмана.

– Ваше сиятельство, у меня есть приметы тех двоих, что выкрали девицу. Относительно одного я почти уверен, что знаю его имя. В Риге я едва не изловил их, но они скрылись.

Я поскакал в Санкт-Петербург, привлек других своих служащих, они объездили все окрестности столицы и, кажется, нашли место, где прячут девицу. Это был дом в Царском Селе. Но человек, которому было велено выследить ее, был найден на дороге между Гатчиной и Царским Селом лежащим без сознания. То есть, его самого выследили и тяжело ранили…

– Я готова оплатить лечение вашего служащего, – сказала княгиня. – Госпожа Егунова моя родственница, более того – подруга, с которой мы вместе росли. Чем я могу помочь в вашем розыске?

– Вот потому я нижайше просил госпожу Егунову устроить встречу с вашим сиятельством, – Бергман поклонился с почти придворной ловкостью. – Соблаговолите выслушать до конца, ваше сиятельство, и не гневаться.

– На что же мне гневаться? – искренне удивилась княгиня.

– Слушайте – и все поймете. Человек, который послал дормез и тех всадников за девицей, должен был знать название усадьбы и еще иные подробности. Он знал немало. Воп рос: откуда он знал? Госпожа Егунова не бывает в свете, о розыске знали ее домашние женщины, слуги, а также ваши домашние женщины и слуги, ваше сиятельство. Ведь госпожа Егунова бывает лишь у вас, лишь с вами делится своими горестями. Дело, сами видите, деликатное. Я бы предположил, что злодей подкупил кого-то из слуг или из женщин. Но откуда посторонний злодей мог знать, что пропавшее дитя почти найдено и что я сообщил госпоже Егуновой название усадьбы, где дитя столько лет скрывали? Какой вывод я должен сделать, ваше сиятельство?

– Что интригу сплел кто-то из моих людей, или кто-то из людей госпожи Егуновой! – воскликнула княгиня. – Это так – да это ж ни в какие ворота не лезет! Они ведь не настолько умны!

– Вы с госпожой Егуновой говорили об этом деле по-русски?

– Да… Значит, у кого-то из наших людей было достаточно средств, чтобы снарядить целую экспедицию?

– Кто-то из ваших людей мог найти покупателя на сей сек рет или… – Бергман покосился на Авдотью Тимофеевну. – У некоторых дам слуги удивительно ловко умеют составить себе состояние…

– Да, тут вы правы, – тоже покосившись на чересчур доверчивую подругу, ответила княгиня. – Но если Катенька в столице, отчего этот негодяй не шлет письма, не просит выкупа?

– Я тоже думал было, что речь зайдет о выкупе. Но если такого письма нет – стало быть, злодей задумал кое-что похуже. Я боюсь, что он обвенчался с девицей и ждет лишь, пока она покажется с прибылью.

– Царь небесный!

– Теперь понимаете, как важно выявить всех, кто мог знать хотя бы название усадьбы?

– Теперь понимаю.

Княгиня стала перебирать в уме своих ближних женщин, начиная с Ирины Петровны. Все они были дуры! Это княгиня знала точно – порой самых простых вещей не умела им объяснить. Мужчины в доме тоже разумом не блистали – да и какого разума требовать от лакея? Его дело – иметь сытое и красивое рыло, стоять у стены на манер неподвижного каменного болвана, пододвигать кресла, отворять двери, носить на подносах угощение так, чтобы гостей не облить и не измазать.

Вот разве что Наташа – молчаливая книжница-богомолка. Она не дура, нет! Она отлично понимает свое положение – сейчас Авдотья Тимофеевна ее балует и лелеет, а когда вернется родное дитя – Наташу забудут. Она вовсе не дура – неспроста же отказывается выезжать в свет и, кроме утренних богомольных походов, все время проводит дома с благодетельницей, это в ее-то годы. Она смогла подладиться к госпоже Егуновой – и постарается сохранить свое при ней положение любыми средствами…

Бергман проследил взгляд княгини, направленный на воспитанницу. Потом их глаза встретились, и сыщик чуть заметно кивнул. Княгиня поняла – он сам подозревает Наташу, возможно, уже изучает ее приятельниц, с которыми она ездит по церквам и богадельням, да нянюшку, вместе с которой ее взяли в егуновский дом.

Если это Наташиных рук дело – то бедную Катеньку, статочно, никто живой более не увидит. Непонятно только, для чего ее тогда везти из Курляндии в столицу… разве что хитрая скромница продала секрет за хорошие деньги, собирая таким образом себе на приданое…

Вдруг княгиню осенило. Она поняла, что есть еще один человек, который знал все и мог сплести интригу. От ужасной мысли ее бросило в жар – кабы не румяна, обязательные для дамы в высшем свете, вся бы заполыхала от стыда и возмущения и тем сильно удивила Бергмана. Пожалуй, ловкий немец даже сообразил бы, в чем дело.

– Агашка, подай мне воды, – сказала княгиня комнатной девке, смирно стоявшей у двери. – Господин Бергман, я сейчас еду во дворец, но постараюсь вернуться не слишком поздно, чтобы вы могли с самого утра навестить меня. Вам будут даны все полномочия, расспрашивайте всех моих людей так, как сочтете нужным. И я полагаю, что у меня найдется для вас одно приватное дельце.

– В котором часу вам будет угодно меня принять? – спросил любезный немец.

– Я бы хотела, чтобы вы пришли рано, очень рано, и непременно с кем-то из своих служащих. Я распоряжусь, чтобы вам подали завтрак. Вы будете ждать меня столько, сколько потребуется, это ведь входит в условия соглашения нашего, не так ли?

И она улыбнулась так, как улыбалась за карточным столом кавалеру, которого жестоко обыграла, чтобы облегчить ему горечь утраты: ласково и в то же время победительно.

По дороге во дворец она с трудом вернула себе то беззаботно-фривольное настроение, которое необходимо в светском обществе. Печальные мысли возникают в самую неподходящую минуту – и как бы Лизетта Темрюкова-Черкасская ни молодилась, как бы ловко ни управлялась с веером, заставляя трепетать кружева на белоснежной груди и привлекая взоры молодых вертопрахов, ей сорок два, да, сорок два, и старшая дочь ходит брюхатая.

Женщина молода до той поры, как родится первый внук. Сколько сама княгиня в юности потешалась над молодящимися бабушками! А через четыре месяца сама окажется в том же сословии – и мужчины первые дадут это понять. Особливо один… тот, которого нужно сохранить, невзирая ни на что…

Интрига, сперва имевшая в голове вид туманный и невнятный, обретала четкие очертания. Когда экипаж остановился и дверца распахнулась, княгиня уже представляла себе все свои действия по крайней мере на сутки вперед.

Она не осталась в Зимнем и до полуночи – сослалась на нездоровье и уехала. Но нездоровье разом прошло в экипаже. Княгиня велела везти себя к Полянским – в дом не самого первого разбора, но славившийся развлечениями и карточной игрой, порой весьма рискованной. Именно там она рассчитывала застать любовника.

Дени, служивший в Коллегии иностранных дел, был одним из тех столичных чиновников, что получают скромное жалование, однако знакомы всему свету и пользуются своими связями. Он был помощником управляющего архивом – должность, казалось бы, не Бог весть какая, но человек, умеющий отыскивать древние документы и сопоставлять их, готовить вразумительные выписки и делать толкования, оказался в большой моде – поскольку сама государыня увлекалась историей. Дени был ей даже представлен. Приглашений на балы, тем более интимные вечера в Эрмитаже, он не получал, но несколько раз бывал зван с утра в кабинет к ее величеству. На этом основании его хорошо принимали во многих столичных домах.

Княгиня, все еще имевшая возможность находить любовников среди молодых гвардейских офицеров, несколько лет назад приблизила к себе этого человека чуть ли не из баловства – и не пожелала с ним расставаться. Но она знала: связь с красавцем-гвардейцем свет одобрит, аристократка и гвардеец – это достойный союз, а связь с чиновником ее в глазах света унизит. Поэтому она очень заботилась о всевозможной таинственности.

Как всякая светская дама, она смолоду затвердила наизусть «Учебник четырех цветов» парижского издания, диктовавший правила, как составлять наряды, подбирать оттенки и вести себя в любом обществе. Оттуда русские красавицы взяли многие знаки веерного языка и добавили их к тем, что были унаследованы от матерей.

Войдя в гостиную, княгиня прежде всего направилась к хозяину и хозяйке, которые разом пошли ей навстречу. По ее наряду они догадались, что дама прибыла из дворца, и тут же задали ей множество вопросов о государыне, о светских знакомцах, о депешах из Валахии и из Крыма от князя Долгорукого, о турках и татарах, о модных уборах знатной щеголихи княгини Куракиной, о новостях из чумной Москвы, и верно ли, что уже втихомолку готовятся служить панихиду по фавориту. Составился кружок, гостью усадили на канапе, лакеи придвинули стулья, и около получаса речь шла о делах придворных. Потом княгиня получила возможность осмотреть гостиную и увидеть наконец Дени, который, услышав о ее приезде, нарочно подошел и встал так, чтобы быть замеченным.

Княгигин веер висел на правой руке. Она под прикрытием широкой юбки закрыла его, потом, положив руку на колени и глядя в лицо собеседницы, раскрыла наполовину и, словно помогая себе жестами выразить мысль, взмахнула правой рукой так, что край веерных планок коснулся лба. Потом, раскрыв веер, она несколько раз обмахнулась и, не прерывая беседы, не глядя в сторону Дени, медленно сложила планки и захватила их левой ладонью.

Первый маневр означал «мои мысли с вами», второй – «приходите, я буду вам рада».

Княгиня знала, что любовник заметил знаки и через несколько минут покинет гостиную. А если на них обратил внимание кто-то еще – пусть помучается, соображая, который из двух десятков кавалеров приглашен в спальню.

Некоторое время спустя, сыграв несколько партий в нормандский пикет, княгиня ушла с хозяйкой дома в одну из малых гостиных, расположенных анфиладой, там им подали мороженое, и уже оттуда княгиня незаметно покинула дом.

Она знала, что Дени из окна наемного экипажа следит за ее каретой. И в превосходном настроении, назвав кучера не Гришкой, а Григорием Фомичом, велела везти себя домой.

Ирина Петровна дремала в кабинете, ожидая явления госпожи. Она получила обычное повеление насчет калитки и сама пошла впустить ночного гостя, а княгиня встала посреди уборной комнаты, позволяя девкам расшнуровать и спустить платье, отвязать и снять нижние юбки, отцепить поясок с карманами – в левом лежала гость выигранных червонцев. Потом она села, девки сняли с нее башмачки и стянули чулки, особая мастерица взялась распускать прическу. Когда волосы были убраны под ночной чепец, девки принесли в кувшинах воду, горячую и холодную, принесли баночки с притираниями, умыли и вытерли госпожу тонкими белоснежными полотенцами.

Она улыбалась, думая о том, кто ждет ее в спальне. Из всех сердечных друзей этот был лучший – ему и подарки делать было приятно… а ведь одних подарков он за годы их связи получил на несколько тысяч рублей…

Вспомнив об этом, княгиня нахмурилась. Никто не видел ничего противоестественного в том, что дама, будучи старше и богаче, дарит любовника табакерками, дорогими пряжками, перстнями и прочими необходимыми в свете вещицами. Даже коли он вдруг находит в кармане кафтана туго набитый кошелек – и это даме не укор, ибо так поступают многие.

Но нахмуренный лоб разгладился – княгиня вспомнила свою затею. До правды она докопается – а пока что помышлять о правде? Есть и более приятные вещи на свете.

Она вошла в спальню. Дени, как ему и полагалось, сидел с книжкой. Княгиня, не властная над причудами памяти, вспомнила – сколько же книг куплено для его увеселения? Целая библиотека набралась – и никто их во всем доме не читает!

– Лизетта, друг мой, – сказал Дени, вставая. – Тебя огорчили?

– Да, – ответила она. – Я была у Авдотьи – вообрази, девка-то так и не нашлась. До девки мне дела нет, пусть бы и вовсе пропала – не такое сокровище, чтобы о нем жалеть. А Авдотья убивается.

– Никогда не понимал твоей привязанности к Егуновой, – сказал Дени.

– Росли вместе, да и родня. А еще – я с ней, Дени, такой умницей сама себе кажусь! – княгиня рассмеялась. – Я за то ее люблю, что она меня любит, и ей все равно, какое на мне платье, какие ленты, даже если я к ней в рубище приползу – она мне будет рада, она привязчива. Не дай Бог, со мной что случится – она Петрушу не оставит, а про другую свою роденьку я бы сего не сказала.

– Было ли что от Петруши?

– Побойся Бога, легко ли посылать письма из зачумленного города? Курьеры возят ее величеству пакеты от фаворита, и то – я чай, их по три часа окуривают, чтобы заразы не разнести!

Но вопрос любовника, обычный вопрос воспитанного человека, вызвал раздражение: уж не намекает ли Дени, что она мало беспокоится о сыне? Да, беспокоится менее, чем дамы, которые загодя облачаются в траур и разъезжают по гостиным с постными рожами! Петруша молод и горяч, да ведь при нем – Громов, удержит от дурачеств…

Если бы сейчас возле кровати стоял Громов!

Неведомо, был бы он так же хорош, когда дошло бы до объятий. Но одно ясно: княгине и на ум бы не взбрело заподозрить преображенца в дурном поступке.

А этот, с его особым прищуром, с его крупным продолговатым лицом, с полным отрицанием канонов придворной мужской красоты во всей фигуре, умел внушить доверие одним прикосновением, одним медленным прикосновением…

– Я не отпущу тебя до самого утра, – сказала княгиня. В конце концов, мысли можно отложить и до более подходящего времени.

Окна были еще темными, когда она проснулась. Дени спал рядом и даже не шелохнулся, когда она осторожно выбралась из-под одеяла. Чепец во время постельных проказ слетел, она не стала его искать, накинула шлафрок и босиком, на цыпочках, вышла из спальни.

Девка, что дремала в кресле у дверей на случай, ежели понадобится, вскочила.

– Зажги свечу, – сказала ей шепотом княгиня. – И принеси свежий чепец.

В доме уже ходили слуги – истопники разносили охапки поленьев к печам, на поварне поспел завтрак для дворни. Выйдя на лестницу, княгиня окликнула дворецкого, который, кое-как одетый, отдавал распоряжения истопникам.

– Должны были прийти два человека, – сказала она. – Старший – немец, мне по плечо. Я с вечера велела их принять.

– Все сделано, матушка княгинюшка. Сидят в сенях, едят сладкие пироги, пьют кофей.

– Вели и мне туда кофею подать.

Бергман, увидев княгиню, встал, поднялся и его помощник – мужчина лет сорока, с такой корявой физиономией, что поневоле задумаешься: а не вытравлено ли с нее клеймо, что ставит палач?

– Сядь, не прыгай, – велела княгиня Бергману. – Подвинься-ка, я с тобой на скамье сяду, говорить буду тихо. Есть некий кавалер, он сейчас в моей спальне спит. Надобно узнать, не собрался ли он жениться. Тебе это нетрудно, а я хорошо заплачу, коли сыщутся доказательства. Приставь к нему хоть роту своих людей, да докопайся до правды.

– Благоволите назвать имя кавалера, – преспокойно сказал сыщик. Княгиня даже порадовалась – хорошо, что есть на свете люди, коих ничем не удивишь.

– Имя ему господин Фомин. Он через полчаса выйдет из калитки… Ивашка! Стой тут. Когда господа прочь пойдут, укажи им нашу калитку, что в проулке.

Лакей (непричесанный, в туфлях на босу ногу и в каком-то древнем кафтане вместо ливреи) низко поклонился и встал у стены, опустив руки и задрав подбородок. Другой, уже в чулках и в ливрее, принес поднос с серебряным кофейником, серебряной же чашкой и блюдцем, сливочником с горячими сливками и сухарницей, куда поместилось немало сухариков, печений и маленьких пирожков.

– Рад служить вашему сиятельству. Позвольте… – Бергман ловко расчистил место на маленьком круглом столе, взял у лакея поднос и поставил перед княгиней. Ей это понравилось – сейчас видно человека с хорошими манерами, невзирая на ремесло.

Княгиня отпила кофею с прекрасными сливками – найти в столице действительно хорошие сливки равноценно подвигу. Горячий напиток взбодрил ее и привел в прекрасное расположение духа. Она выполнила намеченное – теперь за Дени обеспечен надежный присмотр. И если он вздумал жениться на богатой дуре, чтобы больше не было нужды в подарках от старой любовницы, – тем хуже для него. Такое приключение вполне может завершиться в Сибири.

Догадливый Бергман знал, когда пора откланяться. Наградой стала протянутая рука княгини – не всякому позволялось ее поцеловать. Она считала себя дамой без предрассудков – коли сыщик ведет себя лучше иного кавалера, то сыщик и заслужил награду. А Бергман отлично понял бессловесное сообщение: будь умен, старый хитрец, и я о тебе позабочусь.

Когда сонный Ивашка увел сыщика с подручным, чтобы показать им калитку, княгиня встала и неторопливо пошла в спальню. Теперь можно было разбудить и выпроводить Дени.

По дороге велела комнатной девке взять поднос и отнести его в уборную комнату.

Что бы ни натворил милейший Дени, какие бы проказы ни затеял, а отпускать его без завтрака нехорошо.

Он спал, вольготно раскинувшись на кровати, и княгине стало жаль его будить. Она присела рядом и бездумно смотрела на неподвижное лицо, на разметавшиеся черные волосы, прямые, густые и упругие, как конская грива. Парикмахеру приходилось немало потрудиться над этой шевелюрой, чтобы уложить ее достойным образом, загнув по две букли по бокам, заплетя толстую косу, подвязав ее и изведя на все это полфунта рисовой душистой пудры. Тяжелые волосы плохо поддавались горячим щипцам, и княгиня подумала: надо присоветовать Дени загибать букли на отваре льняного семени, будут как железные.

– А никуда не денешься, жизненочек, – тихо сказала она. – А коли и женишься, то по моей воле. И не скоро!

И вдруг ее разобрал смех: что, коли Дени в истории с Катенькой Егуновой невинен, как грудной младенец? Что, коли это и впрямь проказы Наташи? То-то будет конфузу, когда все это дело откроется!

Но Авдотья сама виновата, подумала княгиня, Наташе уже двадцать второй год, коли не более, хватит ее держать при себе! Или замуж, или в девичью обитель, а в доме поселить ровесниц, немолодых вдов, с кем раскладывать пасьянсы и рукодельничать. Иначе это добром не кончится…

Особливо же не кончится добром, когда в дом привезут бедную Катеньку. Наташа – девка с норовом, и суета вокруг дуры будет ей – как ножом по сердцу. Богомолка-то богомолка, а чтобы быть такой упрямой молитвенницей и смиренницей – тоже немалый норов нужен.

Решив, что умозрительным путем до правды не докопаться, княгиня решила положиться в этом деле на волю Божью и не ломать голову, пока не явится Бергман с докладом. Она осторожно прилегла рядом с любовником и сама не заметила, как уснула.

Глава 11

Разведка

– Нужно раздобыть снотворное, – сказала Эрика. – Скажите, что у вас от волнений сон пропал, придумайте что-нибудь, сударыня!

– Я и так боюсь, что запутаюсь во лжи, сударыня, – возразила Анетта. – Я за всю жизнь свою столько не врала, сколько теперь вру!

– Вам веселее было бы теперь на Васильевском острове, сударыня?

– Я сознаю, чем обязана вам, сударыня! Но напоминать о своем благодеянии – признак дурного тона, сударыня!..

Эрика собиралась ответить злобно и едко, но Анетта прижала палец к губам. Она первая расслышала шаги.

Когда в комнату вошла Маша, Эрика уже сидела на полу, как дитя, и играла с веревочками, Анетта же мастерила из тряпочек куклу.

– Маша! – сказала Эрика. – Дай-дай-дай!

– Ты моя голубушка! – обрадовалась Маша. – И ведь как хорошо выговаривает!

– Ее учить надобно. Она как дитя. Если с ней заниматься, она много слов выучит. Катенька! – позвала Анетта.

Эрика подняла голову.

– Где Катенька?

Эрика показала пальцем на свою грудь.

Они условились о том, что дуре надобно чуточку поумнеть, а после встречи с матушкой поумнеть еще больше.

– Это все ваша заслуга, сударыня, – льстиво сказала Маша. – Вы не смущайтесь, прямо говорите господам, что только с вами Катенька слова учит. Глядишь, заплатят побольше.

– Скажи-ка, Маша, вам с Федосьей уже позволяют на улицу выходить? Или весь провиант приносит господин Воротынский?

– Во двор спускаемся, а по лавкам ходить не велят. Андреич там внизу засел в каморке, как сыч в дупле, все видит, старый черт! Тьфу! Прости, Господи, мою душу грешную, – Маша перекрестилась.

– И с соседками дружиться не велят?

– Да, так у нас все строго.

– Скучно вам с Федосьей, поди?

– Скучно, сударыня! В Царском Селе веселее живали! Как государыня со всем двором приедет во дворец, так народу-то! И кавалеры какие знатные – придворные лакеи, кучера, форейторы! Тут-то и начнутся по вечерам беседы! Я-то что, я вдова, а Федосьюшке замуж пора. На этом проклятом чердаке сидя, жениха не высидишь.

– А знаешь ли что, Машенька? Ведь в этом доме, я чай, не одна черная лестница. Есть и лестница для господ, – сказала Анетта. – Вот кабы ее найти! Вы бы с Федосьей могли выходить так, что Воротынский с Нечаевым ввек бы не догадались!

– Да мы уж искали. Нашли запертые двери, открыть не сумели.

– А пробовали?

– Да нечем же! Были бы ключи – можно было бы ключ подобрать. А у нас-то – ничего.

Анетта задумалась. Эрика, совершенно не понимая, о чем речь, вязала из веревочек узелки. Это и навело Анетту на дельную мысль.

– Глянь-ка, Машенька, как у нее ловко получается. Я вот подумала – что, коли попробовать учить ее вязать? Иголку-то ей давать опасно, а тамбурные или хоть обычные спицы – можно, я чай?

– Нет, чулка она не свяжет, – уверенно сказала Маша. – Пятку вывязать – еще не всякая баба в своем уме хорошо сможет.

– Да пусть хоть какой лоскуток свяжет. Может, рукоделие ей ум разбудит? Давай, Маша, господина Нечаева попросим – пусть сам с тобой сходит в лавку, а ты наберешь там шерстей, бумажных ниток, спиц! И нам веселее будет! Я тебе тамбурные узоры покажу – можешь кружевце сделать на сорочку или на рукавчики. А если тонкую спицу раздобудешь, я тебя быстрому тамбурному шву по ткани научу.

– Бога за вас молить буду, сударыня! У нас, баб, одно богатство, – то, что в руках. Коли хорошо шьешь и вяжешь – ты нарасхват, в хорошие дома зовут готовить приданое. А когда выучишь такие швы и узоры, что другим невдомек, тогда любую цену заламывай! – обрадовалась Маша.

– Ну так ты устрой это, Машенька.

– Устрою! Я господина Воротынского попрошу, он мне не откажет. Дайте-ка, сударыня, Катенькино бельецо, мы с Федосьей воду греем, стирать будем. Да и свое тоже.

Когда Маша с узелком белья ушла, Эрика, выждав немного, спросила по-французски:

– О чем вы с ней говорили, сударыня?

– О вязальных спицах, прямых и тамбурных, сударыня.

– Единственное, чего мне тут недостает для полного блаженства, так это тамбурные спицы… А отчего вы не спросили о снотворном, сударыня?

– Оттого, что в этом не было необходимости, сударыня. Нам незачем усыплять бедных девушек, чтобы исследовать этот странный дом. Они и сами пытались найти другой выход, но наткнулись на запертую зверь.

– И что же?

– Они не могут подобрать ключ, потому что у них нет ни одной связки старых ключей. Но я научу Машу, как открывать замок при помощи тамбурной спицы. И сама пойду вместе с ней. А вам, сударыня, придется на это время притвориться спящей.

Эрика задумалась.

– Вам пришла в голову эта затея оттого, что вы не хотели лгать, сударыня?

– Видимо, да. Как-то вдруг пришла, и я была очень этому рада, сударыня, – холодно ответила Анетта. – Я ведь обещала, что буду вам верным другом и помогу в ваших обстоятельствах не хуже, чем вы помогли мне. И Господь послал мне удачную мысль.

Эрика задумалась.

Поведение Анетты казалось ей странным. В шестнадцать лет из любимой жены вдруг превратиться в ненавистную изменницу, родить чернокожее дитя, лишиться дома и семьи! Да в таком положении все, что помогает спасти жизнь, позволено! А она еще перебирает – ложь, не ложь… и молится по утрам и вечерам, выпросив у Федосьи образок…

Сама Эрика была готова признать Землю плоской, как тарелка, и себя – эфиопской королевой, лишь бы отомстить за смерть жениха. Это стало смыслом ее существования, это удерживало ее чувства, как железный корсет. А еще в голове у нее был воображаемый камень.

Недалеко от Лейнартхофа был странный болотистый лес с оврагами и каменными реками, стекающими со склонов. О нем говорили всякое – и что переходить через эти реки нельзя, лишишься памяти, и, наоборот, перепрыгнешь каменный ручей – память-то сохранишь, но навлечешь на себя множество бед. Старухи утверждали, что раньше в том лесу жили ведьмы и совершали какие-то немыслимые обряды у крошечных бездонных озер. Только старухи и осмеливались ходить в этот лес – они знали, как обращаться к покосившимся деревьям, к валунам, к родникам. Про деревья рассказывали, что растут они на одном холме, дружно наклонившись к востоку, про валуны – якобы они целебные. Эрика не так хорошо понимала по-латышски, чтобы разобраться во всех этих историях, а живущие в усадьбе женщины говорили по-немецки кое-как, и тем страшнее было слушать их рассказы.

Одну версию происхождения каменных рек Покайнского леса Эрика запомнила. Вроде бы человек, у которого случалась беда и он места себе не находил от горя, должен был взять камень порядочного веса и прийти с ним в лес к ведьмам. А ведьмы умели избавить его от страданий – они прятали беду под камень, и камень после того уже нельзя было трогать, чтобы не выпустить на волю беду.

Эрика создала в своем воображении огромный валун, вроде тех, что вылезают из земли и оттаскиваются крестьянами на край поля или луга. Она представила себе, как этот валун поднимается в воздух, представила себе черную яму, открывшуюся взору, вообразила и свое горе в виде неизвестной субстанции, сбитой руками в плотный ком наподобие снежка. Ком лег на дно ямы, сверху рухнул валун. И эту картину Эрика возрождала в памяти каждый день. Беда есть – но она под камнем и не мешает жить и действовать…

Вязальные спицы раздобыть удалось, и, когда мужчин не было дома, Анетта с Машей пошли к загадочной двери, через которую можно было проникнуть в другую часть дома. Замок, как Анетта и предполагала, оказался несложен – не то что увиденное однажды в гостях хитроумное устройство английской работы, которое даже не нуждалось в ключе – там следовало поворачивать кольца с награвированными буквами, чтобы сложилось секретное слово. Всунув тамбурную спицу в скважину и пошевеливая ею на разные лады, Анетта что-то нужное зацепила, и дверь отворилась.

– Слава Богу, – сказала Маша. – Ну что, сударыня? Пойдем, поглядим?

За дверью оказалось помещение, уставленное старой мебелью, тяжелой, дубовой, с грубой резьбой, в складках которой пыли скопилось – хоть репу там сажай. Были там стулья на витых ножках, поставцы весом в десять пудов, совсем древние резные подстолья на крохотных колесиках – незаслуженно забытая мебель, которой самое место в маленькой комнате небогатого человека.

Анетта осторожно подобралась к окну, выглянула и поняла – окно глядит во внутренний двор.

– А дальше, сударыня? – спросила взволнованная Маша.

– Иди за мной…

Они вышли в коридор, который не выглядел запущенным – пол в нем был выметен, и действительно отыскали лестницу. Снизу доносились мужские голоса – там кричали и смеялись.

– Нет, надобно возвращаться, – решила Анетта.

– Уж не трактир ли там?

– Статочно, трактир…

Они притворили за собой дверь, придав ей такой вид, будто никто не ковырялся в замке. И той же ночью Анетта рассказала Эрике про вылазку.

– Нет, трактир нам не нужен, – сказала Эрика. – Но неплохо бы убедиться… Давайте спустимся туда рано утром, сударыня, пока наши церберы спят. Может быть, найдем окошко, выходящее на улицу. Надо же понять, где нас прячут.

– Попытаемся, сударыня, – ответила Анетта, которой тоже было любопытно, куда ее занесла судьба. И более того – ей все больше хотелось сбежать, а это был путь на волю. Она знала, что маленький Валериан будет и покормлен, и обихожен; знала, что появляться в доме, где он живет с кормилицей, опасно; но есть еще и всепоглощающая тоска… Она мечтала поднести к груди своего маленького и не решалась пока перебинтовать грудь, как учила Маша, чтобы молоко перегорело. Из-за этого у нее было множество хлопот, но она не сдавалась, она знала; главное – продержаться до холодов, в холода чума пойдет на убыть и можно будет отыскать родителей. А родители найдут выход из положения! Позовут врачей, позовут опытных людей, может статься, чернота кожи – это болезнь, от которой лечат.

Им повезло – они проснулись ни свет ни заря. Одеваться не стали – только обулись и накинули на плечи одеяла. Теплой верхней одежды у них не было – Воротынский с Нечаевым рассудили, что она дуре ни к чему, а гувернантке купят что-нибудь, когда придет пора с ней расставаться.

Первой пошла Анетта, за ней кралась Эрика.

Они выбрались на лестницу, прислушались – вроде бы внизу было тихо. Спустившись на один пролет, выглянули в окошко и увидели какие-то крыши.

Голоса зазвучали, когда Анетта уже почти спустилась в бель этаж. И это были русские голоса.

– Что ты смотришь на мою ногу! Уводи глаза от ноги! И на живот мой таращиться нечего! Я ж вижу, куда ты глядишь! Выйти из меры и постой спокойно! – командовал мужчина, судя по голосу – немолодой и сварливый.

Ответ разобрать не удалось.

– Велика беда! Вот заодно и проснешься! – сказал мужчина. – Походи, попрыгай, да и за работу. Совсем, вижу, тебя избаловали. А у тебя дар Божий!

Невнятный голос что-то возразил.

– Голова твоя безмозглая! Выпороть тебя за такую дурь! – воскликнул мужчина и вдруг завопил: – Потише, потише! Так! Ремиз! Еще ремиз!

И далее лишь стук со скрежетом раздавались, да еще топанье сильных быстрых ног.

– Там дерутся на рапирах! – сказала Эрика. – Но что за поединок с самого утра?

– Я, кажется, знаю, что это за поединок, – ответила Анетта. – У нас есть фехтовальные залы, куда господа офицеры ходят учиться у опытных фехтмейстеров, сударыня. Наверно, там как раз такой зал.

– А вы учились фехтовать, сударыня?

– Нет, для чего? Я же не придворная дама.

Тут Эрика крепко удивилась.

– Разве у вас придворные дамы обучаются фехтованию?

– Иные умеют драться. Среди них и дуэли случаются. Говорят, сама государыня на некоторых дуэлях бывала секундантом. Я знавала госпожу Дашкову, так про нее рассказывали, что она училась.

– Безумная страна…

– Никто вас в этой стране насильно не удерживает, сударыня.

Эрика не ответила – ей в голову пришла мысль. И эту мысль следовало обдумать во всех ее изгибах, поворотах и разветвлениях.

Если Михаэль-Мишка поселил свою подопечную дуру над фехтовальным залом, значит, ему не только дуру хотелось спрятать, но и зал для чего-то был нужен. А для чего? Ответ может быть только один – господин Нечаев упражняется там с опытным учителем. И ничего удивительного – он и с виду очень похож на бретера. Он авантюрист, а какой же авантюрист не умеет биться на шпагах? Значит, еще один человек, который отомстит князю Черкасскому, кажется, найден. Если от замаскированного жениха не удастся добиться проку, то вот, на крайний случай, Михаэль-Мишка. Это – не такая суровая кара, которой заслужил Черкасский, но тоже сгодится…

Но если вовлечь в месть Нечаева – то неплохо бы раздобыть деньги. Без денег этот человек драться не станет. Также надо бы убедиться, что он хорошо владеет клинком – иначе на счету князя будет еще один покойник.

Добрых четверть часа в зале то бились на рапирах, то о чем-то негромко совещались. Анетта хотела было спуститься ниже, чтобы прижаться ухом к дверной щели и услышать что-то кроме топанья и стука со скрежетом, да еще хриплых выкриков «Туше! Фланконад, черт побери! Выйти из меры!», но Эрика ухватила ее за руку и не пустила. Она, хоть и замечталась о мести, а услышала стук копыт.

К дому подъехал экипаж, заскрипела входная дверь, вошли два кавалера со слугами и, громко переговариваясь по-французски о том, как забавно после бессонной ночи встречать рассвет с рапирой в руке, поднялись в бельэтаж. Тут-то и случилось удивительное – они вошли и сразу вышли, громко хохоча.

– Придется подождать, сударь! – сказал один.

– Голову дам на отсечение, это кто-то из фрейлин! Примчалась спозаранку, чтобы никто не догадался! Ты видел, какие у нее ноги? – спросил другой.

– Отменные ноги! Кого опять не могут поделить наши красавицы?

– Сейчас как будто незачем соперничать из-за фаворита… Хотел бы я знать, кто это показывает фехтмейстеру свои прелестные ножки!

– Любопытно, что будет, ежели его привезут из Москвы в гробу. Кто-то ведь придет на смену.

– Мне кажется, там уже известно, кто придет на смену… уже высмотрели…

Эрика и Анетта бесшумно поднимались наверх, веселые мужские голоса гасли внизу…

Надо бы узнать, что это за фрейлина, которая тайно занимается фехтованием, подумала Эрика, в деле мести все может пригодится. Но сперва – выяснить, ходит ли Михаэль-Мишка в этот зал и каков он боец.

Наверху они пробрались в свою комнатку и легли. Говорить было не о чем – а вот думать было о чем. И думы очень скоро обратились в мечты. В мечтах Михаэль-Мишка вызывал князя Черкасского на поединок и был великолепен, его точеное сосредоточенное лицо казалось грезящей Эрике прекраснее любого мраморного идола. Белобрысый эллин… а как он будет хорош в одной рубахе и кюлотах, с развязанным воротом, с закатанными рукавами!..

– Вставайте, голубушки мои, – сказала Маша. – Вот ужо кашки вам накладу в мисочки, сала в кашку натолку. Поднимайте ее, сударыня, будем ей личико мыть и косу чесать.

Что было хорошо в тайном убежище – от скуки Маша с Федосьей плели друг другу и Эрике с Анеттой косы, и не простые, известные в Курляндии, а сложные, в пять и в семь прядей. А перед этим проводили гребнем по волосам до полусотни раз – чтобы волосики лучше росли.

Когда уселись завтракать, вошли Нечаев с Воротынским.

– Мишка, – сказала Эрика. – Дай-дай-дай!

– Нет ничего, обезьянка! – он развел руками. – Потом принесу пряничка.

– Мишка! Мишка!

– Сядь рядом с ней, – посоветовал Воротынский. – Сдается, она за тебя замуж собралась.

– Хотел бы я знать, куда наш жених подевался, – ответил Нечаев, подвигая стул к Эрике. – Ничего, обезьянка, скоро спровадим тебя под венец, и тогда уж не кашкой тебя станут кормить, а сладкими пирогами и фрикасеями. Учителей тебе наймут – и явишься ты уже не дурой, а умницей…

Эрика взяла его за руку и стала перебирать пальцы.

– Да она точно под венец просится! – развеселился Воротынский. – Глянь, Маша, что деется! А девка-то красавица. Ты подумай, Миша! Выспроси нашего жениха про ее родительницу – да и сам с ней в храм Божий! А я, так и быть, над тобой венец подержу.

– Умаешься на носках стоять, – отрубил Нечаев. Он был на полголовы повыше товарища, и Маша с Федосьей, вообразив, как Воротынский чуть ли не два часа будет страдать с задранными вверх руками, подтолкнули друг дружку и засмеялись.

Анетта смотрела на эту сценку с тревогой.

Страницы: «« « 345678910 » ... »»