Коллонтай. Валькирия и блудница революции Соколов Борис

Когда пришло повторное предписание Марселю Боди немедленно прибыть за новым назначением, Коллонтай отправилась вместе с ним, не спрашивая чьего-либо согласия. Чтобы растянуть дорогу, они поехали через Швецию и Германию. В Осло остались жена Марселя и его трехлетняя дочь Пьеретт. В Стокгольме Коллонтай прочла лекцию о "семье будущего", где утверждала: "Изживший себя институт семьи противоречит идее коммунизма; вместо нее надо просто создать фонд помощи всем, кто нуждается из-за последствий свободной любви". Что ж, сама она в жизни была верна этому принципу. Даже официальные мужья для нее были не мужья, а любовники. Постоянным уходом и воспитанием сына она никогда не занималась, хотя регулярно помогала ему.

В Берлине Коллонтай и Боди встретились с Раковским, который тогда был послом в Париже. Он посоветовал Боди временно воздержаться от поездки в Москву и сначала отправиться во Францию, чтобы "урегулировать свой статус". Во Франции Боди не был девять лет, и ему грозило наказание за дезертирство, но он все-таки поехал. Видимо, Раковский намекнул, что в Москве его может ждать арест. Коллонтай же 23 декабря 1925 года выехала из Берлина в Москву.

В Москве Чичерин, женщинами по причине своей нетрадиционной сексуальной ориентации никогда не интересовавшийся и к чарам Шуры равнодушный, попенял ей, что, по данным ревизии, только за одну поездку в Берлин она купила 50 платьев. Коллонтай парировала: модные наряды полпреда поднимают престиж страны. Чичерин возмутился: "Вы представляете не просто какую-то страну, а государство рабочих и крестьян. У нас другие нравы, подлаживаться под буржуазный мир мы не будем".

A.M. Коллонтай за работой

Александра Михайловна оскорбилась и подала в отставку с поста полпреда в Норвегии, но просила оставить на дипломатической работе. В наказание за траты Коллонтай посольству в Осло урезали содержание. Ей обещали пост полпреда в Испании, и Александра тотчас сообщила с оказией Боди, что он поедет в Мадрид вместе с ней. Но власти Испании, где сохранялась католическая монархия, отказались выдать агреман женщине-послу. Коллонтай отправилась в Осло для вручения отзывных грамот, а затем уехала в Германию на несколько месяцев для лечения обострившегося нефрита. В апреле 1926 года она поселилась в Халензее — курортном пригороде Берлина. Через два дня приехал Боди и поселился в соседнем номере. На столе лежало написанное по-французски письмо. Александра шепнула ему: "ЭТО я не смею сказать вслух". В письме говорилось:

"Дорогой Марсель Яковлевич! По зрелому размышлению хочу предложить Вам продолжить нашу совместную работу, и это предполагает, естественно, что мы официально поставим в известность ЦК о нашем решении. Мы обоснуемся во Франции или какой-то другой стране. И будем писать. Став свободными, мы сможем объективно и честно говорить вслух о событиях и людях Революции, предупреждая о нежелательных эксцессах или опасных последствиях различных политических шагов. Скажите мне, что Вы об этом думаете".

Чтобы обсудить это необычное и неожиданное предложение, любовники традиционно отправились на прогулку вдоль озера. Александра заявила: "Все идет к тому, что ТАМ скоро начнет литься кровь". Боди не был настроен столь пессимистично. А то решение, которое она предлагала, означало бы фактический разрыв с ЦК.

— Вас обольют грязью на страницах "Правды", — предупреждал Марсель, — и вы никогда не отмоетесь. Нас объявят беглецами. У вас есть силы — и нервные, и физические — начать борьбу?

— Вы правы, — согласилась она, — ложь и клевета — их обычное убийственное орудие. А сил все меньше…

Если вы порвете с партией, у вас не будет никаких источников информации, ваши мемуары быстро устареют. Вам надо впитывать в себя как можно больше фактов и писать о них для будущих поколений. Это будет ваш неоценимый вклад в историю".

В итоге от идеи эмиграции Коллонтай отказалась, надеясь, что в будущих кровавых чистках удастся все-таки уцелеть и при этом самой в крови не запачкаться. Тут надо отметить, что о столь радикальных взглядах и намерениях Александры Михайловны мы знаем только из мемуаров Боди. А Марсель, очень не любивший Сталина, мог вольно или невольно преувеличить степень оппозиционности Коллонтай сталинскому режиму.

В любом случае они решили быть вместе. Боди уехал в Норвегию повидаться с семьей. Коллонтай отправилась долечиваться в Баден-Баден. Затем она должна была в Москве получить для себя и для него новое назначение. "Мне здесь все не по душе, — признавалась она Зое. — Очень уж курортно, дорого, неуютно. <…> Принимаю ванны, хожу на массаж, много гуляю. <…> Надоело!"

В Москве она узнала, что 17 сентября 1926 года назначена полпредом в Мексику. Как раз в это время шла очередная атака на бывших лидеров "рабочей оппозиции", и Александру Михайловну решили отправить подальше от Москвы. Коллонтай просила отправить в Мексику и Боди. Секретарь Молотова Евгеньев предложил Боди на выбор пост секретаря в советских посольствах Токио или Пекина. Разговор был коротким. "Я же не знаю условий работы в этих странах". — "Ничего, научитесь, вы еще молодой". Марсель понял, что из СССР и с советской дипломатической службы пора делать ноги. Но у него отобрали паспорт, лишив возможности выехать за границу.

Оппозиционеры пытались заполучить Коллонтай в свои ряды, но она возвращаться в политику не собиралась, сознавая, что это смертельно опасно.

В 1926 году был принят Семейный кодекс, воплотивший в жизнь ее идеи. Правовое различие между детьми, рожденными в браке и вне брака, было устранено. Формальная регистрация брака во многом потеряла свое значение, поскольку факт сожительства и совместного ведения хозяйства в пределах определенного срока давал супругам те же права, что и законный брак.

Коллонтай добивалась, чтобы Боди выпустили за границу мотивируя необходимость поездки во Францию изданием его переводов классиков ленинизма. Пока же ему приходилось подвизаться в издательстве Коминтерна. Также Александра Михайловна попросила послать вместе с ней Пину Прокофьеву исполнявшую роль ее личного секретаря и являвшуюся давним агентом ОГПУ.

Сталин дал ей аудиенцию перед отъездом в Мексику. Она заявила: "Я не разделяю позицию Троцкого и Зиновьева, а мое личное отношение к ним вам хорошо известно. Целиком поддерживаю генеральную линию. Но есть некоторые вопросы внутрипартийной демократии, в которых я еще на перепутье".

Сталин поверил. И предупредил: "Можете писать прямо мне".

Еще Коллонтай из секретариата передали любопытный документ:

"Товарищу Мехлису А.З. Если будет время, сообщите т. Сталину о сибирских деревенских нравах в коммуне, которая носит имя т. Коллонтай и осуществляет на практике ее теорию. Ф. Дзержинский". К записке были приложены материалы, присланные в ОГПУ:

"<…> В одно прикрасное время веселого вечера жена секретаря ячейки оказалась акушеркой и начала производить телесный осмотр мущин вымериванием через тарелку, у кого конец перевесится через тарелку, с того еще бутылка с носу, а также был произведен и женщинам осмотр <…>. Об этом поступило заявление и все члены комячейки настаивали зафиксировать в протоколе расследовать поступки секретаря и его жены, но он забрал книгу протоколов ксибе подмышку недал фиксировать в протокол <…> И недал ходу заявлению комсомольца ячейки что "однажды вечером я шел из Нардома зашел в предбанник оправиться смотрю идут двое я притаился разсмотрел женщина и мущина. Смотрю в баню заходят уселись на полок стали друг другу обясняться влюбви и так далее потом Фанька говорит сколько я перебрала мущин но на тибя нарвалась по моему вкусу. Потом Мануйлов говорит а вы когданибудь пробовали раком. Фанька говорит давай поконски вот я стану раком тебе сразбегу ни-попасть. Мануйлов говорит попаду и вот она стала раком Мануйлов отошел немного и побежал на нее она немного отвернулась он мимо я грянул хохотать. Ани выскочили безума Фанька оставила платок и перчатку которые сичас у меня <…>". Этим заявлениям нидали ходу секретарь говорит мы Коллонтай или мы не Коллонтай нужно расследовать все поступки и выявить факты виновности <…>. Председатель Ильинского сельсовета Панкрушихинской в[олости] Каменского уезда Н[ово] — Николаевской губ(ернии) А. ЛипскиЙ".

Можно не сомневаться, что Александра Михайловна вдоволь посмеялась над этим письмом, отражающим народное восприятие ее идей.

В Мексику Коллонтай ехала через Берлин. Там встретилась с Мишей, Ириной и Зоей. Последняя тоже работала по линии советской внешней торговли. К Александре в отель Nordland пришли вдова Карла Либкнехта Соня, другие германские друзья.

Добиться для нее американской транзитной визы не удалось, несмотря на все хлопоты знакомых немецких политиков. После ее лекций Александра в США попала в список "нежелательных иностранцев". Пришлось дожидаться прямого парохода из Европы в Мексику. Перед отъездом из Берлина Коллонтай написала Сталину: "Дорогой товарищ Сталин, завтра покидаю Берлин. <…> Перед отъездом хочется послать Вам самый искренний мой привет. Кто знает, что ждет в дороге, пусть же этот привет будет знаком моего искреннего и теплого к Вам товарищеского отношения.

<…> Из Мексики напишу, только уж очень, очень это далеко! Оторванно! Всего Вам хорошего. С коммунистическим приветом Александра Коллонтай".

Но в Гааге пароходная компания оставила для нее внутреннюю каюту, без окна, других свободных кают не было, и Коллонтай решила дождаться более комфортных условий многодневного плавания. Через несколько дней из Сен-Назара в Мексику отплывал французский пароход "Лафайет". Требовалась французская транзитная виза, но с ней проблем не возникло. В Париже Александра Михайловна успела прикупить модных новинок. Она утверждала: "Можно оставаться хорошим коммунистом, элегантно одеваясь и пользуясь помадой и пудрой". Правда, для этого нужны были немалые суммы в валюте и возможность добраться до иностранных столиц моды, чего подавляющее большинство советских женщин было лишено.

На "Лафайете" в распоряжении Александры была просторная каюта с мраморной ванной, где всегда была подогретая океанская вода.

Кубинские власти запретили ей сойти на берег во время остановки в Гаване, опасаясь, что она займется агитацией. "Лафайет" прибыл в мексиканский порт Веракрус в ноябре. Коллонтай записала в дневнике: "А над головой вовсе не синее небо, а молочно-голубое, будто выцветшее. Синева морского залива убивает его цвет".

Ее встретил единственный дипломатический сотрудник советского представительства Леон Гайкис, варшавский еврей, бывший секретарь наркома иностранных дел Чичерина. Судя по записи, он ей активно не понравился: "Стараюсь быть вежливой, но первое впечатление не по мне". Гайкис пригласил полпреда сказать пару напутственных слов "представителям мексиканского пролетариата". Коллонтай эту идею решительно отвергла: "Вы забываете, что я официальное лицо, представляющее здесь не партию, а государство". От потрясения бедняга онемел.

Обстановка в местном отеле была спартанская: комната с двумя металлическими кроватями, а за занавеской — умывальник и клозет. Утром на поезде отправились в Мехико. Но Гайкис из целей экономии и чтобы произвести благоприятное впечатление на простой народ, взял билеты в третьем классе, что Александру возмутило: "Где вы набрались таких извращенных понятий о демократизме?"

В пульмановском вагоне уже не было ни одного свободного места, а в вагон-ресторан пускали только пассажиров этого вагона. Но Гайкис сумел договориться, чтобы Коллонтай принесли кофе, минеральную воду и сэндвичи. А нюхательная лечебная соль сняла головокружение, которое испытывала Александра Михайловна в непривычных условиях высокогорья. Поездка продолжалась целых 13 часов.

В отеле "Хенова" — он располагался в десяти минутах ходьбы от полпредства — для Коллонтай был заказан апартамент из двух комнат с ванной комнатой и гардеробной. Но в первую же ночь дали о себе знать трудности акклиматизации. У Александры начался сильный сердечный приступ с признаками затяжного удушья. Гостиничный врач дал успокоительные таблетки, несколько бокалов выжатого лимона и развесил в обеих комнатах для увлажнения воздуха мокрые простыни. Коллонтай лежала пластом два дня.

Вскоре ей доставили письмо Дыбенко, которое плыло тем же пароходом "Лафайет". Павел писал: "Дорогая Шура, после твоего отъезда я получил новое назначение начальником снабжения Красной Армии. Я боюсь, хватит ли у меня силы и энергии все повернуть по-своему. <…> Единственная надежда на Климента Ефремовича Ворошилова, который мне всемерно оказывает поддержку. <…> Я его не только уважаю, но и люблю. <…> Жаль, что перед отъездом не мог видеть тебя. Сегодня как-то особенно хочется твоего тепла. Искренний привет от Вали. Павел".

"Хочу описать тебя во весь рост, — писала Шура Павлу. — Ведь ты дитя революции, ее создание. Я помню твой яркий образ в очистительном пламени революции. И таким я люблю вспоминать тебя и сейчас".

Коллонтай на всю жизнь запомнилось "очистительное пламя революции". Это были лучшие дни ее жизни.

Двухэтажный особняк полпредства на кайя дель Рин был обнесен высоким каменным забором. По-испански она не читала, хотя и начала спешно учить язык. "Чувствую, что под нами кипят и бурлят вулканы", — писала Коллонтай в дневнике. Александра страдала от разреженности и сухости воздуха Она была и полпредом, и торгпредом, но торговля ей нравилась больше, чем политика. "Надо прежде всего налечь на торговые дела

<…> — писала Александра в дневнике. Каждая наша торговая сделка лучшее доказательство серьезности наших дружеских намерений в отношении Мексики". Она собиралась покупать хлопок, свинец и кофе в обмен на 25 тысяч т пшеницы.

Из Мехико Александра писала Татьяне Щепкиной-Куперник: "Как мне здесь тоскливо, дорогая Танечка, как немыслимо одиноко. как плохо без всех вас, любимых, дорогих! <…> Нахожу утешение, читая книги по истории человечества. В каждую эпоху люди думали, что их эпоха особенно тяжелая, особенно кровавая и особенно нуждающаяся в переменах. <…> Редкому поколению удавалось прожить без войн или других социальных потрясений и бедствий. <…> Каждое поколение всегда говорило о том, что заработки стали хуже, что жить стало труднее и что человечество еще никогда не знало столько страданий и бедствий. <…> На нашу долю выпало уж очень много, <…> но, когда оглянешься, невольно спрашиваешь себя: когда же такого не было? <…> Когда же на земном шаре было хоть полстолетия, чтобы не было полей сражения, взаимного убийства, преследования за убеждения <…> и всяких других социальных страданий".

Боди все еще не выпускали из СССР, и Коллонтай обратилась к Бухарину, заменившему Зиновьева во главе Коминтерна, и к Елене Стасовой, в тот момент — консультанту Сталина по вопросам Коминтерна. В итоге Боди разрешили вернуться во Францию, что, несомненно, спасло ему жизнь. Ведь шансов уцелеть во время Большого террора 1937–1938 годов у Боди практически не было.

Александра записала в дневнике 1 января 1927 года: "Когда ехала сюда, все во мне протестовало. Будто "выхожу замуж по рассудку". Но так надо было. Уйти из Наркоминдела после Норвегии значило уйти из дипломатии. И получилось бы, что "попробовали поставить женщину на дипломатический пост, побыла три с половиной года и ушла сама — не выдержала". Я должна доказать, что женщина может быть дипломатом не хуже," порой и лучше мужчины. "Пробить путь". Мое назначение на новый пост утверждает нас, женщин, на этой работе, право наше и и этой области труда…"

Сердечные приступы следовали один за другим. Высокогорье Коллонтай было противопоказано. Она написала Литвинову, что по состоянию здоровья оставаться в Мексике больше не может. Ей предложили перебраться в Уругвай, где климат был получше, но и от Европы подальше. Александра попросилась в Европу. Ведь даже закоренелого оппозиционера Шляпникова отправили представителем "Металлоимпорта" в Берлин, а Льва Каменева сослали послом в Рим. Она же, давно уже отошедшая от оппозиции и разделяющая генеральную линию партии, вынуждена помирать в далекой Мексике, климат которой для нее убийственен. Шура писала Шляпникову об успешной сделке со свинцом: "Вы знаете, Александр Гаврилович, что мы приняли заказ "Металлоимпорта" на свинец. Сейчас пишу Вам лично с оказией и улыбаюсь. Если бы в 1911 году, когда мы гуляли с Вами по Аньеру, нам бы сказали, что мы будем переписываться о ценах на свинец и о его качестве, мы сочли бы это бредом. Не правда ли?"

Она сама предложила отозвать ее из Мексики под видом летнего отпуска для лечения, чтобы отзыв посла не был истолкован как перемену политической линии по отношению к Мексике. 16 мая Коллонтай записала в дневнике: "Москва дала согласие на мой отпуск. Значит, конец моей работы в Мексике. Надо бы радоваться, а я почти огорчена: согласие опоздало. Сейчас я уже втянулась в работу и привыкаю к климату и высоте…"

А бедняга Гайкис в 1937 году дослужился до полпреда в Испании, но в том же году был отозван и расстрелян.

Официально Коллонтай 4 июня 1927 года отправили в двухмесячный отпуск для лечения, но было ясно, что в Мехико она больше не вернется. Александра уехала в Баден-Баден лечить нефрит и гипертонию. В Берлине по окончании курса лечения она встретилась наконец с Боди: он приехал на два дня позже, чем она, и поселился, как обычно, в соседней с нею комнате. Любовник Александры уже успел на национальной конференции ФКИ резко выступить против резолюции с осуждением Троцкого и Зиновьева, предложенной послушным просталинским большинством. После встречи с Александрой Боди уехал в Осло, чтобы отправить во Францию жену и дочь.

В сентябре 1927 года у Александры Михайловны появился внук. В честь деда его назвали Владимиром. В Москве она узнала, что ее возвращают полпредом в Осло. Об этом узнал и Боди и попросил жену повременить с отъездом из Норвегии. Ее присутствие давало ему идеальный повод навещать Александру, а к их связи законная супруга относилась вполне толерантно.

Когда объединенный пленум ЦК и ЦКК исключил из ЦК Зиновьева с Троцким, она опубликовала в "Правде" статью, где утверждала: "Прежде всего нужно единство не только в действиях, но даже в мышлении. Масса здоровым инстинктом это стихийно понимает. И потому так возмущает ее оппозиция. <…> Дисциплина — это цемент, скрепляющий людские кирпичи в единое мощное здание коллектива. <…> Масса не верит в оппозицию и не прощает ей иезуитского политиканства с партией. <…>"

7 октября 1927 года Коллонтай снова стала полпредом в Норвегии, совмещая этот пост с исполнением поручений в торговом представительстве в Швеции. Приехав в Норвегию, Александра Михайловна тотчас направилась в Хольменколлен. Накануне Нового 1928 года она писала Боди: "<…> Если я Вам редко пишу, то лишь потому, что нахожусь в положении человека, потерявшего самого себя. Вы хорошо помните, как мы страдали в М[оскве] — в те долгие дни, когда надо было принимать окончательное решение. Я знаю, Вы поняли, что у меня не было другого выхода. <…> Это не проявление слабости, но веление масс: пойти за Сталиным, а не за троцкистами. Если бы верх одержали они, репрессии против всех, кто думает по-другому, были бы еще более суровыми. <…> Я потеряла добрых друзей, которые остались с Троцким, и это причиняет мне глубокую боль. Мы с Вами хорошо понимаем друг друга, и как жаль, что нельзя все это выразить в кратком письме. Дорогой друг! Я здесь очень одинока*.

С коммунистами к тому времени Марсель уже порвал.

Коллонтай не очень нравилось то, что она увидела в Скандинавии: "Женщины здесь, в Норвегии, дошли до того, что весят тридцать шесть кило, едят один виноград и затем из-за истощения попадают на месяц в клинику. Но в "плоской" фигуре есть вполне логический момент. Материнство в буржуазном обществе отступает на задний план. Идет, особенно в профессиональноинтеллигентской среде, ожесточенная борьба за места в конторах. Чтобы выдержать конкуренцию, женщина должна производить впечатление, что она с материнством ничего общего не имеет, что она — третий пол". Александре Михайловне явно не нравился юнисекс, который тогда делал только первые шаги.

В Стокгольм по линии Наркомвнешторга отправилась Зоя. Заехав к Александре, она сообщила, что Дыбенко не ладит с молодой женой. Валя не захотела ехать в Ташкент, где Дыбенко должен был возглавить Среднеазиатский военный округ.

В апреле 1928 года Коллонтай срочно вызвали в Москву принимать короля (падишаха) Афганистана Аманулла-хан и его супругу Сурайю, одну из немногих женщин Востока, снявших чадру. В Москве она также встретилась с наркомом внешней торговли Микояном. Тот обещал перевести Мишу из Берлина в Стокгольм и согласился купить у Норвегии 300 тыс. т трески.

В одном интервью Александра призналась в любви к Норвегии и норвежцам: "Мне очень нравится Норвегия. Норвежцы относятся к числу самых цивилизованных народов Европы. Они являются также самыми демократичными людьми, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться. Этот народ обладает более сильной волей, чем какой-либо другой народ".

В 1929 году при посещении Москвы Коллонтай довелось побеседовать с американской журналисткой-коммунисткой Анной-Луизой Стронг. Та так передала содержание разговора в своем дневнике: "Разгул насилия в деревне. <…> Расхождение между старыми лидерами и новым безжалостным поколением руководителей, пришедших к власти. <…> Для меня человеческая душа — это самое главное в мире. Но мы не сможем обратиться к ней еще лет пятьдесят. Нынешнее поколение создает механизм для будущего, у них нет времени думать о высших идеалах. Тем из нас, кто мечтает о братстве, справедливости и человеческом счастье, нужно вовремя уйти со сцены, чтобы нас не столкнули с нее силой. <…> В этом суть трагедии наших лидеров — от Троцкого до Бухарина".

На обратном пути в Осло, в Берлине, Александра встретилась с Боди и договорилась о его приезде в Норвегию. Сначала они уединились в квартире Эрики, где, как вспоминал Боди, "оставшись вдвоем, мы дали волю своим чувствам", Затем, получив трехнедельный отдых для поправления здоровья, она поселилась с любовником в отеле курортного городка Лиллехаммер, к северу от Осло. Боди переводил ее сборник статей по женскому вопросу. Она жаловалась, что стала чужой в своей стране. После этого он забрал семью из Норвегии.

В январе 1930 года Михаил Коллонтай получил назначение в Соединенные Штаты, куда отправился с женой и сыном Володей. Он работал в Амторге представителем Всесоюзного объединения "Станкоимпорт". Закупал новейшие американские станки и технологии, которые из-за кризиса стоили дешево.

Жена Михаила, Ирина Романовна Коллонтай, преподавала английский и немецкий языки в советской школе в Стокгольме, а затем в Америке. Внук Александры Михайловны, Владимир Михайлович Коллонтай, родившийся в 1927 году, со временем стал доктором экономических наук и профессором.

В 1930 году, из-за тяжелой болезни советского полпреда в Швеции Виктора Коппа, Коллонтай стала по совместительству посланником (постоянным поверенным), а после скорой смерти Коппа от рака — и полпредом в Стокгольме и вошла в состав советской делегации в Лиге Наций. Она безуспешно добивалась выдачи бывшего военного атташе Александра Александровича Соболева, ставшего невозвращенцем, в Стокгольме.

Советское полпредство в Швеции потряс скандал, когда в 1930 году второе лицо в миссии, советник Сергей Васильевич Дмитриевский, бывший эсер, стал невозвращенцем. Он отстаивал идеи "национал-коммунизма" ("национал-большевизма") и прославился тем, что в 1940 году обратился к руководителям нацистской Германии с призывом не препятствовать естественному развитию СССР в национал-социалистическое государство. Дмитриевский благополучно пережил Вторую мировую войну и умер в Стокгольме в 1964 году.

Следом за Дмитриевским в апреле 1930 года бежал и военный атташе Александр Александрович Соболев. 16 апреля он опубликовал письмо с отказом вернуться в СССР. Он заявил, что, хотя прекрасно понимает, что ему будет вынесен смертный приговор, просит не считать его больше советским гражданином.

"Те сведения служебного характера, — утверждал Соболев, — которые были мне доверены, принадлежат моей родине — России, и ради нее я буду хранить их так же свято, как и раньше, до дня моей смерти.

Ни в какую полемику вступать не стану; лишь угрозы и клевета могут вынудить меня сказать что-либо.

Если же моей жене или мне суждено стать жертвами, то общественному мнению будет известно, жертвами кого мы явились".

Как докладывал 17 апреля Сталину нарком К.Е. Ворошилов, "к своей работе Соболев всегда относился исключительно добросовестно. Оценка его работы была выше удовлетворительной, и это он знает… В основном его работа сводилась к изучению легальных материалов и обработке прессы, а также к официальным связям с представителями шведского командования. Ни шифров наших, ни агентурной сети, ни других особо секретных вопросов нашей работы Соболев не знал, так что опасность каких-либо "провалов" в связи с предательством Соболева исключена".

Состояние советской колонии в Стокгольме Коллонтай решительно не понравилось: "Картина безотрадная: работники потеряли голову. Фактически полпредство бездействует… О землячестве (парторганизации) писать не хочу. Нехорошее, нездоровое впечатление. Это уже не склока личного свойства, какая бывала и в Осло, нет, это нечто худшее: растерянность и страх. Страх, как бы в Москве не поплатиться, что недоглядели невозвращенцев. Истерические настроения, женщины плачут и клянутся в верности советской власти…"

25 апреля 1930 года Коллонтай записала в дневнике: "У нас совещание по делу Соболева с секретарем полпредства, тов. Ш., присланным из Гельсингфорса "со специальной миссией", и с секретарем Соболева, тов. Д. Тов. Ш. живо заявляет:

— Я сумею извлечь Соболева из засады, доставлю в Союз живым или трупом.

Такая постановка вопроса мне совсем не нравится. Она противоречит директиве моего шефа (Чичерина. — Б.С.), несерьезно это и чревато новыми осложнениями. Удалось установить, что Соболев вернулся на свою квартиру вместе с женой, но никого к себе не пускает.

— А я проникну к нему, — задорно заявляет тов. Д. — Если этот мерзавец нас не впустит, мы с вами, тов. Ш., подстережем его на улице, и, если уговоры не подействуют, у нас есть доводы и посерьезнее. Акт самообороны, так сказать. Нечего время терять, идем.

Я решительно воспрещаю обсуждать такие дикие выходки. Это значит лить воду на мельницу наших врагов.

— А если Соболев выдаст военные тайны?…..говорит Ш.

Но я его пристыдила. Он же знает, что военному атташе недоступны серьезные военные тайны".

Получается, если бы Соболев знал что-то действительно очень секретное, Александра Михайловна ничего не имела бы против его убийства.

В ночь с 1 на 2 мая Коллонтай записала в дневнике: "Меня заботят случаи бесшумного невозвращенчества более мелких, менее ответственных работников наших советских учреждений. А такие измены имели место и в Берлине, и в Лондоне, и в Париже. Почему безупречный Соболев (так его аттестует начальство) стал невозвращенцем? Почему Ш. в Берлине отказался ехать на родину? Почему жена Г. (служащего в "Нафта") говорила мне дрожащим голосом, что "она боится, не отзовут ли ее мужа". "Бояться" вместо того, чтобы радоваться возможности возвращения на родину. Это ненормально. Тут надо поискать причину, чтобы ее пресечь, чтобы центр принял меры…

Первой и главной причиной невозвращенчества я считаю существование оппозиции".

7 мая 1930 года Коллонтай пометила в дневнике: "Были и такие шведы, которые, услышав мое имя, тревожно спрашивали: "А что вы сделали с Дмитриевским и Соболевым? Живы ли они еще?" Это в связи с постановлением советского правительства о двадцати четырех часах сроку для возвращения в Союз, иначе невозвращенцы объявляются "вне закона"…

Самое главное, что я тут сделала для нашего престижа, — это удержала необузданные планы "горячих голов". Они выдумывали новые планы, как бы выкрасть Соболева, и уже начали действовать за моей спиной. Шаг — и мы в руках провокаторов. Но после приказа Литвинова подчиняться целиком полпреду Ш. быстро уехал…"

Между тем полпред в Финляндии И.М. Майский сообщал наркому по иностранным делам М.М. Литвинову 19 апреля: "Сегодня из Гельсингфорса в Стокгольм по распоряжению т. Ворошилова уехал наш военный атташе т. Шнитман с миссией "уговорить" Соболева вернуться. Я отношусь очень скептически к возможности достигнуть тут каких-либо положительных результатов, но зато т. Шнитман сможет дать полную информацию обо всем, происходящем в Стокгольме". Это и был тот человек, которого Коллонтай пометила в дневнике как Ш. Можно добавить, что полковник Лев Александрович Шнитман после Финляндии успел побывать начальником Особого артиллерийского КБ, помощником военного атташе в Германии, заместителем начальника группы контроля при НКО СССР и военным атташе в Чехословакии. 28 августа 1938 года его расстреляли по обвинению в шпионаже и военном заговоре, а в 1956 году благополучно реабилитировали.

25 сентября 1930 года Военная коллегия Верховного суда СССР заочно признала Соболева виновным "в измене родине и перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства" и в присвоении государственных средств на сумму в 1191 американский доллар.

13 октября 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) предложило стокгольмскому полпредству "начать процесс в суде и наложить арест на деньги С[оболева] в банке в сумме, установленной приговором Верховного суда". 31 марта 1931 года Стокгольмский суд удовлетворил соответствующий иск советской стороны. В этот день Коллонтай записала в дневнике: ""Дело Соболева" закончилось в суде в нашу пользу <…>. Главное, хорошо то, что все это в прессе не вызвало шумихи. Соболев собирается уехать в Бельгию. Нигде не выступал, ничего не писал". Отметим, что Александр Александрович, как настоящий русский офицер, не стал снимать эти деньги перед побегом, хотя имел все возможности это сделать. Он считал, что это деньги государства и он не вправе их присваивать.

Соболев благополучно выехал во Францию, где работал в редакции журнала РОВС "Часовой".

В Швецию ей писали и Дыбенко, и Шляпников. Иногда она ездила на тайные, тщательно законспирированные встречи с Боди.

Один из приехавших в Стокгольм московских визитеров рассказал, как участвовал в коллективизации. Подробный рассказ об этом сохранился в дневнике Коллонтай: "Этот товарищ сопровождал эшелон выселяемых с юга в Арктику кулаков. Забирали их, говорит московский гость, огулом, не всегда точно проверив, есть ли на деле наличие кулачества. Никто не предусмотрел, как это пройдет. Подлое вышло дело, продолжает товарищ, прямо смертоубийство без дурных намерений. Везли мы их в товарных вагонах, навалили народ как баранов, детей, стариков, больных и калек. Кто самовар захватил, кто сбрую, кто настенные часы. Гвалт, писк, драки, спят вповалку, воды не припасли…

Начались зимние холода, снежные вьюги, непроходимые леса. Полное безлюдье. А везут людей из плодородной полосы, из зажиточных деревень степного приволья, бабы леса испугались, никогда не видели. Вагоны нетопленые, из щелей дует. Мороз! Младенцы у груди матери замерзали, трупики из вагона прямо в снежные сугробы выкидывали. Бабы голосят! Старики и больные смерти просили, да и помирали. Одного старика — решили, что труп, — выволокли на снег, он вдруг закашлялся, втащили обратно, отходили. Молодка одна косы отрезала и укутала ими младенца, а я ему на голову шапку свою нахлобучил. Спасли! Кто свиней взял, те выжили, а бараны и куры от холода сдохли…

Гость уехал, а я после его рассказов не сплю по ночам, все мне мерещатся матери с замерзающими младенцами и другие ужасы".

В Стокгольме Коллонтай подружилась с полпредом Давидом Канделаки, знавшим Сталина еще с дореволюционных времен. Она так охарактеризовала его в дневнике: "Очень, очень симпатичный кавказец, культурный, умный, приятная внешность, приятные манеры. Интересно разговаривать с таким эрудированным и внимательным собеседником. <…> Уверена, что сработаемся".

Стокгольм в 1920-е гг.

По ее просьбе из Осло в Стокгольм перевели секретаря по политическим вопросам и сотрудника военной разведки Семена Максимовича Мирного, с которым Коллонтай познакомилась еще в Крыму. Зое она писала: "Главное утешение — тот, кто заменил мне Б[оди]". В Швеции Мирный со временем вырос до советника посольства.

Боди же Александра в 1930 году в Стокгольме говорила: "Я запрятала свои принципы в дальний уголок сознания и провожу, насколько могу, ту политику, которую мне диктуют".

Семен, бывший член Бунда, учившийся на восточном отделении Военной академии РККА и знавший семь языков, был на 24 года моложе Александры. Но он не мог избыть ее тоски по Норвегии, которая ей всегда нравилась больше Швеции. Шура писала Зое про Осло: "Взяла газету, там описание вечера осеннего, когда город начинает оживать после летних каникул. Бросила газету, вскочила. Если читать дальше — сделается дурно. Дурно от тоски но всему, что ушло, отрезано. Боль души, превращенная в физическое страдание. <…> Восемь лет жизни — это отрез крупный. <…> А сейчас <…> только дым воспоминаний. <…> И вот от этого сознания до дурноты безотчетно жутко, страшно и больно". А вырвавшись на неделю в Осло, потом описала поездку в письме Щепкиной-Куперник. "Захотелось, сообщала она, — сказать "доброе утро" любимым очертаниям гор, повидать знакомые места, обнять друзей. Это большая моральная роскошь. <…> Здесь [в Осло] ответственная, деловая, строгая атмосфера. Красивый, пышный, немного холодный в своей торжественности город. Там — фиорд, дорога в другие страны, связь с миром и его событиями, зеленый городок с по-своему изящными новыми домами или старенькими, деревянными виллами, где еще чувствуются Ибсен и Бьернсон. А главное: там много тех, для кого я, лично я, независимо от моего положения, мила и близка… Когда я села в поезд и на перроне остался с десяток знакомых и милых мне лиц, я почувствовала — тепло позади. Теперь снова — в мундир. На пост. В холод равнодушия и бесконечной цепи обязанностей", И еще: в Осло она встретилась с Боди.

На третьем этаже дома, находящегося в собственности посольства, у Коллонтай была квартира из трех комнат. Она писала Зое: "Живу на людях, будто на сцене. Играешь, играешь, не скажешь же того, что думаешь, напротив, все чаще говоришь то, что не думаешь…"

В одном из писем Дыбенко жаловался: "Мадам стала совсем невыносимой… Так хочу видеть тебя, так мало отрадного в личной жизни и так мало минут, похожих на те, которые проводишь с тобой".

16 января 1931 года Коллонтай побывала на заседании Политбюро. Она записала в дневнике: "На Политбюро председательствовал Сталин и всех поставил на свое место. Заседало Политбюро в круглом зале Кремля, где пережито столько волнений и принято столько исторических решений на наших партийных съездах. Но зал перестроен, перекрашен, и я его не сразу узнала. В перерыве все члены Политбюро прошли в одну из соседних комнат, где был накрыт холодный завтрак. Сталин шел один впереди, остальные немного поодаль за ним. За столом справа от Иосифа Виссарионовича сидел Молотов, слева — Ворошилов. Пили только нарзан и боржоми. Вина не было. Ели спешно, вполголоса перекидывались короткими вопросами и ответами. Иосифу Виссарионовичу подали холодную курицу и сыр. Он первый встал, поевши на скорую руку, и снова прошел в круглый зал…"

Во время одной из поездок в Москву Коллонтай по просьбе шведского правительства похлопотала об освобождении шведского инженера Карла Росселя, арестованного в Ленинграде по обвинению во вредительстве. Сталин распорядился выслать его из СССР в 24 часа.

С помощью своего старого друга, министра иностранных дел Швеции социал-демократа Рикарда Сандлера, Коллонтай добилась от Швеции возвращения 10 млн долларов, размещенных правительством Керенского в шведских банках. Тогда она познакомилась с крупнейшим шведским банкиром Маркусом Валленбергом.

Она отмечала в дневнике: "Старые, заслуженные большевики все критикуют, охаивают, осмеивают, иронизируют, с раздражением говорят, что так продолжаться не может. <…> Мы теряем верный курс, говорят они. Компас испорчен. <…> Если спросить, что они предлагают, какие меры? Их нет".

А когда пришла весть о самоубийстве ее племянника Михаила Домонтовича, Александра Михайловна так прокомментировала это в дневнике: "Отдаться личной печали — нет, такая роскошь не ко времени. Надо жить и бороться ежедневно, ежечасно за наши идеалы".

22 марта 1932 года Александра писала из Стокгольма Вере Юреневой: "Хотелось бы, чтобы удался Женский день. Хотя он уже все менее и менее нужен. Проблемы, которые сейчас больно еще ударяют по женщине, — общего характера. И одна из проблем: перевоспитание мужской психологии. Ой, как это необходимо! Как мало в них товарищества и дружеской созвучности и как много "самодовления". У них глаза не открыты, чтобы воспринимать и все оттенки нового бытия, и нас, новых женщин. Отсюда — ой, ой, сколько боли…"

В августе 1932 года Коллонтай занесла в дневник: "В Москве видала Дыбенко. Он на видном командном посту на юго-востоке Союза. Рассказывал, что в армии чувствуется "два настроения", почти что два лагеря. Одни целиком и полностью за генеральную линию. Другие за генеральную линию, но с оговорками. Это не столько принципиальные расхождения, ничего общего с троцкизмом не имеющие, сколько столкновения по ряду военнотехнических и организационных вопросов: недовольны назначением того-то или снятием того-то… Рассказал, что весной этого года Сталин созвал на вечер комсостав, якобы для того, чтобы "помирить два лагеря" (а по-моему, чтоб самому посмотреть, в чем же расхождение и что у них, у комсостава, на уме и на душе). Прием был великолепный. После ужина Сталин расспросил о делах в его частях и неожиданно спросил:

— А скажи-ка мне, Дыбенко, почему ты разошелся с Коллонтай? Большую глупость сделал.

— Это ты, товарищ Коллонтай, виновата, — упрекнул меня Дыбенко. — Зачем ты меня на другой женила? Это ты все слетала. Почему ты послала мне вслед телеграмму в Гельсингфорс?

Мне смешно стало от его слов, я уже не помню, что я ему телеграфировала в двадцать третьем году, вероятно, советовала жениться поскорее. Странно, как можно изжить такое глубокое чувство. И я перелистываю дневник двадцать третьего года и удивляюсь, что так больно, когда дороги с Дыбенко разошлись окончательно. А тут еще странная встреча с бывшей женой Павла Дыбенко. Они уже разошлись, и она теперь жена какого-то высокопоставленного красного командира. Она пополнела и потому подурнела. Неужели я из-за нее столько ночей не спала?"

В 1933 году вождь наградил Коллонтай орденом Ленина "за активную работу по приобщению женщин к социалистическому строительству". Во многом это была награда и за то, что Коллонтай добилась того, чтобы изгнаннику Троцкому не дали шведской визы. В благодарственном письме Сталину Александра Михайловна писала: "То, что награждение орденом Ленина проводилось в связи с 8 Марта, — это очень хорошо. За награждение не благодарят, но я хочу, чтобы Вы и ЦК знали, какую ценность данный факт имеет для меня в связи с женским движением… Здесь, за границей, препоганая, нервная и безисходная для капитализма и его защитников обстановка. От нее устают нервы, но умом торжествуешь: до чего верны, правильны, безошибочны прогнозы нашей партии".

В 1931 году была закончена публикация мемуаров Шляпникова "Семнадцатый год". В связи с этим 19 февраля 1932 г. было принято постановление оргбюро ЦК об исторических произведениях Шляпникова: "Ввиду того, что тов. Шляпников не только не признает этих своих ошибок, а продолжает настаивать на своих клеветнических, против Ленина и его партии, измышлениях, ЦК постановляет: 1. Прекратить печатание и распространение "исторических" работ т. Шляпникова ("1917 год", "Канун 1917 года"). 2. Предложить т. Шляпникову признать свои ошибки и отказаться от них в печати. В случае же отказа со стороны т. Шляпникова выполнить пункт второй — исключить его из рядов ВКП(6)".

Шляпников каяться не стал, и как раз в 1933 году вместе с другим бывшим товарищем Коллонтай по "рабочей оппозиции" Павлом Медведевым был исключен из партии. Он к тому времени уже почти оглох и плохо видел. А вот Зоя Шадурская стала генеральным секретарем Всесоюзной торговой палаты.

Дыбенко тем временем развелся с Валентиной и, оставив Ерутину, женился на 27-летней учительнице Зинаиде Карповой и усыновил ее сына от первого брака.

Коллонтай удалось заключить долгосрочный торговый договор со Швецией, а для его обеспечения — договор о займе на 100 млн. долларов. Советский Союз, в частности, закупил шведских племенных коров.

Побывав в 1933 году на Пленуме ЦК ВКП(б), Коллонтай отразила в дневнике свой восторг перед Сталиным: "Никогда еще не чувствовала я так отчетливо всю силу мысли нашей партии в строительстве социализма. Пленум — живая вода. Поразило меня также, как аудитория слушала Сталина, как реагировала на каждый его жест. От него исходит какое-то магнетическое излучение. Обаяние его личности, чувство бесконечного доверия к его моральной силе, неисчерпаемой воле и четкости мысли. Когда Сталин близко, легче жить, увереннее смотришь в будущее и радостнее на душе…

За улыбкой Сталина прячутся большие мысли, большие решения. В ней чувствуется снисходительность к человеческому недомыслию…"

Эти записи сделаны явно на тот случай, если дневник станет достоянием чужих глаз.

Коллонтай так прокомментировала в письме Зое Шадурской убийство Кирова: "Дорогая, дорогая, <…> неужели еще неясно, что отдельные убийства хотя бы самых блестящих, сильных наших работников не остановят исторически необходимой для всего человечества победной работы нашей? <…> Мне скоро будет 62 года, но именно этот удар, этот змеиный укус врагов сделает меня сильной, как 30-летнюю. <…> Неужели мы забываем, что мы в крепости, осажденной врагами, что их бешенство и хитрость не умерились, что исторические законы им неведомы?"

Фуражка C.M. Кирова, простреленная в день покушения

В связи с убийством Кирова в своем выступлении перед советской колонией в Стокгольме Коллонтай охотно и предсказуемо заклеймила Зиновьева: "Отличительной чертой прежних группировок в партии являлось то, что они не скрывали своих разногласий с партией, открыто отстаивали их. <…> А зиновьевцы шельмовали свою платформу, лишь бы остаться в партии и гадить. <…> Зиновьевцы вели себя как белогвардейцы и поэтому заслужили, чтобы с ними обошлись, как с белогвардейцами".

Напомнив, что "партбилет — это еще не гарантия, если поведение субъекта подозрительное", Коллонтай призвала к всеобъемлющей бдительности: "Бдительность — наша путеводная звезда! О всех подозрительных случаях и лицах надо немедленно информировать партию".

После убийства Кирова были арестованы не только Зиновьев и Каменев и некоторые их сторонники, но и бывшие лидеры "рабочей оппозиции", в том числе и ранее сосланный в Карелию Шляпников. В 1935 году его приговорили к 5 годам тюрьмы, но заменили заключение ссылкой в Астрахань.

Между тем Зоя Шадурская получила назначение в Стокгольм представителем Всесоюзной торговой палаты.

Коллонтай включили в состав советской делегации на Ассамблею Лиги Наций, поскольку предстояло обсуждение вопроса о равноправии женщин.

В 1936 году Дыбенко писал Коллонтай: "Шура милая, родная, я безумно рад получить твое письмишко. Получил его в поле, во время поездки и здесь, в степи, со всей яркостью ожили все моменты нашего красивого и незабываемого общего. <…> Когда я прочитал в газетах о твоей болезни, тут же написал тебе телеграмму и стал в тупик с адресом, на второй день уехал. Так телеграмма и не была отправлена, но я прошу поверить мне. <…> Вот уже месяца два и у меня невероятные головные боли, нарушилась нервная система".

Чтобы восстановить силы после перенесенной болезни, (невралгии и нефрита) Коллонтай уехала в санаторий близ Гетеборга, где ее навестил Боди. Александра признавалась: "Я наконец поняла, что за несколько лет Россия не сможет перейти от абсолютизма к демократии. Это нереально. Диктатура Сталина — а на его месте мог бы оказаться и кто-то другой — была, увы, неизбежной. Да, она сопровождается морем крови, но кровь лилась и при Ленине. Вспомните казни заложников, устроенные Зиновьевым в Петрограде в ответ на "белый террор". Сколько лет потребуется России, чтобы прийти к свободе? Не знаю. Наверное, бесконечность… Россия с ее неисчислимыми массами, не приученными ни к культуре, ни к самодисциплине, вообще не создана для демократии. Настоящей демократии не будет здесь никогда".

27 июля 1936 года появилось постановление ЦИКа и Совнаркома "О запрещении абортов, увеличении материальной помощи роженицам, установлении государственной помощи многодетным, расширении сети родильных домов, детских яслей и детских садов, усилении уголовного наказания за неплатеж алиментов и о некоторых изменениях в законодательстве об абортах". А 7 июля 1944 года вышел указ о том, что законными признаются только официально зарегистрированные браки. Таким образом, та свобода женщины, за которую так страстно боролась Коллонтай, еще при ее жизни была практически сведена на нет в Советском Союзе.

В следующий приезд в Москву ее вызвал сам Николай Ежов и спрашивал о Боди. Она оборвала с французом всякую связь, опасаясь, что их обоих обвинят в шпионаже.

С началом мятежа Франко в Испании в Овьедо как советская шпионка была расстреляна Пина Прокофьева. Коллонтай была расстроена гибелью своей многолетней секретарши.

1 апреля 1937 года свое 65-летие Коллонтай отметила в полном одиночестве. Она писала сыну: "Годы нехороши тем, что "тело мешает". Но сегодня я хочу видеть только хорошее: солнце, снег, уже поют птицы и текут ручейки. <…> Жизнь была богата, насыщенна, красочна и интересна. Кое-что сделала, меньше, чем хотела, меньше, чем мечтала, но маленький след остается. Для женщин, для великого строительства социализма, для укрепления мощи нашего любимого отечества — Советского Союза. С юности мы мечтали о социалистической революции и вот стали ее участниками. Мало того, мы — строители социализма. Богатая эпоха, и быть в нее вкрапленной — само по себе счастье". Еще она написала Боди о том, что они больше не смогут встречаться и что "я навсегда сохраню к Вам, дорогой друг, самые лучшие, самые теплые чувства".

В мае 1937 года Дыбенко сообщил, что назначен командующим Ленинградским военным округом, а в Самаре его сменил опальный Тухачевский, которого очень скоро Дыбенко же пришлось осудить на смерть, будучи членом Специального судебного присутствия. Но недолго музыка играла…

2 сентября 1937 года расстреляли Шляпникова. А 10 сентября 1937 года нарком обороны К.Е. Ворошилов издал приказ "О несчастных случаях на маневрах Л ВО при выброске парашютного десанта". Там говорилось:

"9 сентября с. г. на маневрах Ленинградского военного округа по ходу учения была произведена выброска парашютного десанта. Вследствие полного пренебрежения требованиями Наставления по парашютной подготовке Военно-Воздушных Сил и Курса подготовки выброски и высадки парашютистов ВВС РККА, а также приказа моего № 0169 от 7 декабря 1936 г., категорически запрещающих выброску парашютистов при ветре свыше 6 метров в секунду, выброска парашютного десанта 9 сентября была допущена при силе ветра около 12 метров в секунду.

В результате этого преступного отношения к существующим указаниям погибло 4 бойца и получили разной степени переломы конечностей и ушибы 38 бойцов.

Приказываю:

1. За нарушение моего приказа № 0169 от 7 декабря 1936 г., Наставления по парашютной подготовке Военно-Воздушных Сил и Курса подготовки выброски и высадки парашютистов ВВС РККА командующего войсками Ленинградского военного округа командарма 2-го ранга т. Дыбенко П.Е. от занимаемой должности немедленно отстранить и зачислить в мое распоряжение.

2. Во временное командование войсками Ленинградского военного округа вступить армейскому инспектору Л ВО комдиву т. Хозину.

3. Моему заместителю по ВВС командарму 2-го ранга т. Алкснису Я. И. вместе с заместителем начальника ПУ РККА армейским комиссаром 2-го ранга т. Булиным А.С., начальником группы контроля комдивом т. Черепановым и специалистами парашютно-десантного дела т.т. Чернышевым, Петровым и Кайтановым на месте произвести тщательное расследование этого возмутительного случая и всех обстоятельств гибели и ранения бойцов-парашютистов.

Результаты расследования с выводами и предложениями т. Алкснису представить мне 13 сентября 1937 г.".

В начале января 1938 года Дыбенко был уволен из РККА и назначен заместителем наркома лесной промышленности. 25 января 1938 года Сталин и Молотов подписали специальное постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР по факту "предательства Дыбенко". Там было отмечено, что Дыбенко "морально-бытово разложился… давал очень плохой пример подчиненным" и систематически пьянствовал. Но главным обвинением против опального командарма стали "контакты с американскими представителями", что влекло за собой расстрельное обвинение в шпионаже. Следствию удалось установить, что Дыбенко просил "американцев" материально помочь родной сестре, которая проживала в США. И она в итоге получила пособие.

Вследствие этого постановили:

"1. Считать невозможным дальнейшее оставление т. Дыбенко на работе в Красной Армии.

2. Снять т. Дыбенко с поста командующего Ленинградским военным округом и отозвать его в распоряжение ЦК ВКП(б)".

30 января 1938 года Дыбенко написал покаянное письмо Сталину: "Дорогой тов. Сталин!

Решением Политбюро и Правительства я как бы являюсь врагом нашей Родины и партии. Я живой, изолированный, в политическом отношении труп. Но почему, за что? Разве я знал, что эти американцы, прибывшие в Среднюю Азию с официальным правительственным заданием, с официальными представителями НКИД и ОГПУ, являются специальными разведчиками. На пути до Самарканда я не был ни одной секунды наедине с американцами. Ведь я американским языком не владею.

О провокаторском заявлении Керенского и помещенной в белогвардейской прессе заметке о том, что я якобы являюсь немецким агентом. Так неужели через 20 лет честной, преданной Родине и партии работы белогвардеец Керенский своим провокаторством мог отомстить мне? Это же ведь просто чудовищно.

Две записки, имеющиеся у тов. Ежова, написанные служащими гостиницы "Националь", содержат известную долю правды, которая заключается в том, что я иногда, когда приходили знакомые ко мне в гостиницу, позволял вместе с ними выпить. Но никаких пьянок не было.

Я якобы выбирал номера рядом с представителями посольства? Это одна и та же плеяда чудовищных провокаций…

У меня были кулацкие настроения в отношении колхозного строительства? Эту чушь могут рассеять тт. Горкин, Юсупов и Евдокимов, с которыми я работал на протяжении последних 9 лет…

Я понимаю, что я не буду возвращен в армию, но я прошу, и я на это имею право, дать мне возможность остаток моей жизни отдать целиком и полностью делу строительства социализма в нашей стране, быть до конца преданным солдатом ленинско-сталинской партии и нашей Родины.

Тов. Сталин, я умоляю Вас дорасследовать целый ряд фактов дополнительно и снять с меня позорное пятно, которое я не заслуживаю".

Ответом на письмо стал арест. 26 февраля 1938 года Павел Ефимович был арестован в Свердловске. На следствии он подвергался жестоким избиениям и пыткам и потому признал себя виновным в участии в антисоветском троцкистском военнофашистском заговоре. Так, 13 мая 1938 года Павел Ефимович показал, будто Коллонтай поддерживает антисоветскую связь с невозвращенцем Раскольниковым, а тот связан с Троцким и троцкистами. Но этому показанию хода не дали.

В обвинительном заключении утверждалось: "В 1918 году Дыбенко, будучи послан ЦК КП(б)У на подпольную работу в Крым, при аресте его белогвардейцами выдал подпольный большевистский комитет и затем был завербован германскими оккупантами для шпионской работы. С 1918 года и до момента ареста в 1938 году Дыбенко проводил шпионскую, а затем и пораженческую деятельность по заданию германской разведки…

С 1926 года Дыбенко устанавливает связь с правыми в лице Егорова А.И., бывшего тогда командующим Белорусским военным округом, Левандовским — командующим Кавказской армией — и другими и начиная с 1929 года входит в руководство организации правых в РККА, связанной с Рыковым, Бубновым, Томским и другими руководителями правых…

По заданию германской разведки и руководства военной организации правых Дыбенко проводил подрывную вредительскую деятельность в боевой подготовке, военном строительстве, укрепрайонах и т. д. Наряду с этим он передавал систематически германской разведке шпионские материалы о Среднеазиатском, Приволжском и Ленинградском округах, которыми он командовал…"

29 июля 1938 года Дыбенко был приговорен к смертной казни и в тот же день расстрелян. Также Дыбенко обвинили в связях с Тухачевским, которого он незадолго до этого приговорил к смерти. Дыбенко был расстрелян в день вынесения приговора. В огне Большого террора, как мы помним, сгорел и Александр Саткевич.

Возвращаясь летом 1937 года из Москвы, Коллонтай записала в дневнике: "В Москве все просят: "Похлопочи у Молотова". Даже самые ответственные товарищи: "Похлопочи! Похлопочи!" Но что я могу? <…> Слез и горя, безысходности обреченных людей, безвинности личной — но попали под колесо — всего этого было достаточно. Рвали сердце и душу. И знаешь: бейся головой об стену — не пробьешь. "Полоса!" Все равно что бороться с океаном. В политике свои законы. Беспощадные. <…> Власть, государственные интересы раздавливают личность. Неужели так будет всегда? А я-то, а мы-то в молодости шли храбро приступом на этот неизбежный закон. "За справедливость". Теперь над этим смеются.

<…> Я знаю многих честных, трудолюбивых, чудесных работников, но жизнь их безрадостна. Вечный страх: происхождение! чистка! высылка! арест! расстрел! За что?

<…> Прежняя культура, мораль, идеологические понятия сметены без остатка. Новая эпоха, новые люди… Новые — значит ли лучшие?"

Через месяц после казни Тухачевского и его товарищей Коллонтай вновь оказалась в Москве в связи с визитом Сандлера. Она записала в дневнике: "Жизнь изменилась резко. <…> Уже никогда, никогда не вернется беспечная радость. Я за эти годы много, много пережила. Но и многое поняла. Многое похоронила. Сердце сковано, и не могу, да и нельзя страдать лично, как раньше. <…> Все иначе, чем было в нашем наивном представлении. Отсутствие справедливости, непременная, неизбежная нетерпимость. А боль остается за "безвинно виновных". Что ждет в Москве?

<…> Как мы могли, как мы смели страдать тогда, в годы до мировой войны, от своих личных болячек? Ведь <…> готовился пожар и впереди были годы безмерных мук для миллионов. <…> Страдаю за других, за всех безвинно виновных, в этот жестокий период истории, очень жестокий. И очень трудный для нас, кто в молодости шел на борьбу "за справедливость", "за человечность" против насилия. Наивно? Да. Очень".

11 сентября 1937 года был арестован Давид Канделаки, только что вернувшийся из Германии, где он был торгпредом, и назначенный заместителем наркома внешней торговли Коллонтай, находившаяся в тот момент в Женеве на сессии Лиги Наций, так прокомментировала этот арест в дневнике: "Холодно. Жутко. Не хочется жить". Канделаки, который в 1934 году был торгпредом в Швеции и потому был хорошо знаком Коллонтай, расстреляли 29 июля 1938 года по обвинению в участии в мифической контрреволюционной террористической организации ("Москва-Центр").

25 марта 1938 года, находясь в курортном городке Сальтшебадене, Александра Михайловна сделала следующую запись на бланке отеля в связи с арестом Саткевича: "Страшно за многих друзей. Мучаюсь, рвется сердце за них. Далекий друг А. А. — я не могу помириться, не могу охватить, что и он попал под "колесо истории’’. Он — такой безупречно преданный, такой честный… Я страдаю, я живу в пытке страданий. За многих. За то, что это неизбежно и непредотвратимо, как стихийное бедствие. Но от этого не легче.

Если я не попаду под колесо, то только чудом. Знаю, за мною нет деяний, никаких поводов фактически. Но в этот период истории не надо деяний: другой критерий.

Поймут ли это будущие поколения? Поймут ли все происходящее? Жить — жутко.

<…> Я вечно на людях. <…> И ни одного близкого, никого, для кого я, лично я, а не начальство, не руководство, а я была бы дорога. Но одной и здесь жутко".

Коллонтай очень быстро поняла, что при Сталине исторические деяния смертельно опасны.

"Я очень одинока. Очень, — писала она из Сальтшебадена новому своему секретарю, шведке Эми Лоренссон, к которой почувствовала доверие. — У меня такое ощущение, что вокруг меня возникают все новые и новые пустоты".

А в дневнике записала: "Я <…> всегда бежала от страданий, <…> я любила жизнь, я хотела счастья, я не хотела страдать".

23 февраля 1939 года умерла Зоя Шадурская. В связи с этим 12 марта Коллонтай написала ее сестре Вере: "Великая боль утраты Зоюшки с каждым днем становится больше, тяжелее. Понимаете, для меня Зоечка — это была половина моей жизни, личной жизни, личных отношений. У меня ведь лично близких, кроме нее, и нет… Я знаю, как Зоечка горячо, с энтузиазмом переживала бы XVIII съезд и какие я бы получала от нее полноценные и правдивые, богатые впечатления!.. Как же жить теперь?.."

Вторая мировая война

3 мая 1939 года, в процессе подготовки временного советско-германского сближения, Литвинова на посту наркома иностранных дел сменил Молотов. Писатель Виктор Ерофеев вспоминал, как его отец-дипломат говорил с Молотовым о Коллонтай: "Отец не обнаружил в нем ни трибуна, ни пламенного революционера. Молотов терпеливо выслушал его положительное мнение о Коллонтай, не перебивая и не поддерживая будущего сотрудника. Коллонтай тоже не слишком жаловала Молотова, сыграв непоследнюю роль в его жизни: в бытность заведующей женским отделом ЦК, который был под Молотовым, она познакомила его с будущей женой, Полиной Семеновной Жемчужиной".

С Молотовым, как и с Литвиновым, у Коллонтай сложились вполне нормальные рабочие отношения.

В донесении, отправленном 23 августа, Коллонтай назвала пакт Молотова — Риббентропа "блестящим политическим ходом укрепления мира". В личном же дневнике записала: "Смелый шаг Москвы. Господа империалисты и не думали, что мы проявим такую решительность и так верно учтем мировую политическую конъюнктуру… Я сама узнала об этом важном событии только сегодня из шведских газет. Рука моя не выронила газету, я даже не особенно удивилась. Шаг с нашей стороны вернейший…"

В октябре 1939 года в послании Молотову в связи с усилением советского давления на Финляндию Коллонтай так характеризовала настроения в Швеции: "Здесь создалась нервная атмосфера, которую Англия использует для раздувания антисоветских настроений. <…> Шведская общественность растерянна и напугана. Англия ловко разжигает традиционные симпатии шведов к "свободной" Финляндии".

22 ноября 1939 года Коллонтай хотела встретиться со Сталиным, но эта встреча так и не состоялась. В этот день она записала в дневнике: "Я сижу и ожидаю вызова Вячеслава Михайловича. Часами жду. Секретари возвращаются из его кабинета и лаконично бросают мне: "Нет, все еще занят, обождите".

В.М. Молотов

И я жду. Жду и начинаю нервничать. Такая атмосфера показательна. Она говорит о том, что решается или уже происходит что-то серьезное. Вспоминаю октябрьские дни 1917 года. Тогда дело шло о революции в нашей стране, сейчас объем нарождающейся борьбы, точнее надвигающейся войны, захватывает весь мир… Заботят меня Финляндия и страны Севера. Кажется мне, пока сижу в Кремле в ожидании свидания с Молотовым, такой второстепенной по важности моя забота. Но все-таки, если эту проблему разрешить сейчас, договориться с финнами мирным путем, это будет, несомненно, в нашу пользу, это отодвинет мировой пожар. Мое нетерпение поговорить с Вячеславом Михайловичем растет с часа на час, а он все не вызывает.

Наконец, секретарь отворяет передо мной дверь кабинета: "Войдите, Вячеслав Михайлович вас ждет". Молотов начал беседу с вопроса:

— Приехали, чтобы похлопотать за ваших финнов?

Я: Приехала, чтобы устно информировать вас, как за рубежом общественное мнение воспринимает наши сорвавшиеся переговоры с Финляндией. При личном свидании легче сделать объективное и полное донесение. Мне кажется, что в Москве не представляют себе, что это повлечет за собой вооруженный конфликт Советского Союза с Финляндией.

Молотов: Скандинавы убедились на примере Полыни, что нацистам мы не даем поблажку.

Я: Все прогрессивные силы Европы, не одни скандинавы, будут на стороне Финляндии.

Молотов: Это вы империалистов Англии и Франции величаете "прогрессивными силами"? Их козни нам известны. А, видно, здорово струсили ваши шведы. Удержатся ли они на провозглашенной нейтральности? Мы в этом сомневаемся.

Я поспешила передать Вячеславу Михайловичу все то, что премьер Ханссон просил меня передать Москве. Молотов слушал меня нетерпеливо и отводил мои аргументы, повторяя, что скандинавы напуганы Гитлером и хотят заступиться за финнов, побоятся нас. Молотов добавил, что шведский посланник Винтер уже пытался выполнить поручение шведского правительства и заступиться перед нами за финнов. "Но мы все такие попытки скандинавов вмешаться в дела, их не касающиеся, твердо отвели".

Я старалась кратко, но четко показать Молотову на те неизбежные последствия, какие повлечет за собой война. Не только скандинавы, но и другие страны вступятся за Финляндию. На это Молотов перебил меня: "Вы имеете в виду опять-таки "прогрессивные силы" империалистов Англии и Франции? Это все учтено нами".

Я пыталась приводить факты, рисующие настроение левых кругов Европы и США. Я говорила о твердом намерении шведов держаться нейтральными. Шведы сами боятся немецких нацистов. Другое дело — если Англия и Франция вступятся за Финляндию. Ее судьбой также интересуется Вашингтон. Моя информация встречена была Молотовым решительным отводом. Молотов несколько раз повторял мне, что договориться с финнами нет никакой возможности. Он перечислил основы договора с Финляндией, которые сводились к обеспечению наших границ и, не посягая на интегритет (территориальную целостность. — Б.С.)

Финляндии, давали финнам компенсацию за перенос линии границы более на север.

— Предложения СССР финнам логически обоснованны, это делегаты сами признают. Наши требования крайне разумны и скромны. Но финны не хотят договориться. У них на все заготовлен ответ: "Нет, мы не можем принять". Никакие доводы ими не принимаются во внимание. Хельсинкское правительство предрешило вопрос: "Война против Советского Союза неизбежна". Возможно, что их толкают на этот безрассудный шаг буржуазно-националистические державы, о чем вы говорите. Может, и сам Гитлер в отместку за наш отпор, какой дали ему в Белоруссии. Но кто бы ни вдохновлял их сейчас, для нас теперь, после наших встреч с финскими делегатами и особенно с этим типом Таннером, ясно: финны не пойдут на мирное разрешение вопроса о границах с нами. Нам ничего другого не остается, — твердо добавил Молотов, — как заставить их понять ошибку и заставить принять наши предложения, которые они упрямо, безрассудно отвергают при мирных переговорах. Наши войска через три дня будут в Хельсинки, и там упрямые финны вынуждены будут подписать договор, который они отвергали будучи в Москве. Молотов повторял несколько раз, что финскую делегацию здесь принимали очень радушно. Но финны упорствуют. Главный противник мирного соглашения с нами — это зловредный социал-демократ Таннер. Пааскиви — хитрый старик, но без Таннера он рассуждал бы разумнее. Пока переговоры не прерваны. На днях ждут возвращения делегации финнов в Москву с ответом самого финляндского правительства на новые наши уступки им. Но дальше мы не пойдем. Я поняла, что мои аргументы не приняты во внимание. И главное, что война неизбежна.

Ваша задача, сказал мне Молотов на прощание, — удержать скандинавов от вхождения в войну. Пусть себе сидят в своем излюбленном нейтралитете. Одним фронтом против нас будет меньше.

Я ответила, что готова работать над этой задачей, но, уходя из Кремля, сказала себе: эта задача выполнима лишь при условии, что война с Финляндией не затянется. Надо будет направить все силы на то, чтобы эту неизбежную войну по крайней мере сократить. Этим элиминируется шведский фронт.

Хотя я была в Москве всего два дня, от Вячеслава Михайловича пришел приказ вылететь обратно в Швецию в 6 часов утра. Сталина так и не видела. Досадно! С ним легко и просто говорить. А Молотов в этот раз будто не слушал моих донесений, все стоял на своем. Уехала я удрученная. Тревожная атмосфера в Швеции".

Накануне советского нападения на Финляндию Коллонтай уехала в свой любимый Сальтшебаден. После начала войны ее вызвали для объяснений премьер-министр и министр иностранных дел Швеции.

"— Если вы не хотели войны, — спросил премьер Пер Альбин Ханссон, — почему вы отказались от шведского посредничества?

— Для ответа на ваш вопрос, — с обескураживающей прямотой сказала Коллонтай, — мне нужны указания от своего правительства. Я их не имею".

"Я ненавижу эту войну", — записала Коллонтай в дневнике.

Многотысячные толпы осаждали советское полпредство, выкрикивая лозунги: "Агрессоры-большевики, вон отсюда!" О ходе боевых действий Коллонтай записала в дневнике: "На Карельском перешейке идут бои. Наши войска продвигаются по направлению к Выборгу. В газетах то и дело мелькают названия местечек и дорог, знакомых мне с детства: Кюреле, Пелекелле, Кузанхови — Кууза (усадьба дедушки), дом с белыми колоннами, вся моя юность там. <…> Темные дни. Бои, бои. Знакомые названия местечек близ усадьбы дедушки — дорога на Вуоксу, красный деревянный мост через речку Канилан. На этом мосту финские девушки и парни плясали под гармошку, и мы, молодежь из усадьбы, нередко присоединялись к ним в светлые летние ночи. <…> А сейчас через красный мост над быстрой речкой, громыхая, переправляются орудия и танки. Там мне знаком каждый поворот. Но нет уже ничего, даже тех поворотов. Все уничтожено войной, все, все… Куусинен (глава марионеточного правительства Финской демократической республики. — Б.С.) не имеет поддержки в народе".

Когда в ходе "зимней" советско-финской войны Швеция, поддерживаемая Великобританией, отправила в Финляндию два батальона добровольцев и появилась угроза ее вступления в войну против СССР, Коллонтай сумела использовать шведское посредничество в советско-финских переговорах о мире. 21 декабря 1939 года брат шведского короля, принц Евгений, неплохой художник, попросил Коллонтай принять ее хорошего знакомого Карла Герхарда, популярного эстрадного певца и директора музыкального театра. 24 декабря они поужинали на вилле Герхарда в Сальтшебадене. С ними также были министр социального обеспечения Меллер с женой. Министр предложил Коллонтай шведское посредничество для достижения мира с Финляндией. Ответ Молотова содержал требования таких территориальных уступок и ограничения суверенитета Финляндии, на которые финны пока что не соглашались.

Можно отметить, что в 1942 году благодаря активности Герхарда банк Эншильда, подконтрольный Маркусу Валлен-бергу, профинансировал и осуществил сделку, когда в обмен на советскую платину была осуществлена поставка в СССР высококачественной стали.

В советском посольстве в Швеции в период войны с Финляндией активно работали представители спецслужб, что раздражало Коллонтай. Она записала в дневнике: "Все больше совещаются за моей спиной Ярцев (резидент НКВД майор госбезопасности Борис Аркадьевич Рыбкин, работавший под прикрытием советника посольства. — Б.С.) и Вуолийоки (известная финская писательница Хелла Вуолийоки (Элла Мария Муррик), агент НКВД. — Б.С.). Часами строчат донесения в Москву, а о чем, не говорят. Она и Ярцев не доверяют искренности шведов. Тем более не доверяют мне. Не хотят понять, что Хансон (Пер Альбин Ханссон, премьер-министр и лидер социал-демократической партии Швеции. — Б.С.) кровно заинтересован в мирном разрешении конфликта. Обо мне нечего и говорить. Этого ни Ярцев, ни Грауэр (представитель НКВД. — Б.С.) понять не хотят. Зачем Таннер (министр иностранных дел и лидер социал-демократов Финляндии. — Б.С.) прислал сюда Вуолийоки? Может быть, у нее есть поручения не только из Хельсинки? Мне она не помощь, а эти совещания за моей спиной в секретной части советского полпредства меня нервируют и злят".

Когда в Стокгольм прибыл сам Вяйне Таннер, Коллонтай встретилась с ним, получив предварительное согласие Москвы, в Гранд-отеле, в номере, который занимала Вуолийоки, и в ее присутствии. В 1910 году Таннер и Коллонтай вместе участвовали в социалистическом конгрессе в Копенгагене. Несколько дней спустя они встретились наедине на квартире стокгольмского адвоката Матильды Сталь.

Коллонтай записала в дневнике: "Зима не сдает. Наше продвижение замедлилось из-за лютого мороза. На финнах тулупы, подбитые овечьими шкурками, и шапки белые бараньи из США. Наши замерзают стоя <…>. В темных лесах Финляндии много братских могил финнов и наших. Жуткие долгие черные ночи в безлюдных густых лесах, где над убитыми и ранеными вьются вороны. Откуда налетели в заснеженные и обычно затихшие зимою леса Финляндии эти стаи зловеще каркающих хищников? <…> Кууза давно позади нашего фронта, и о знакомых местах больше не пишут в газетах. Уцелела ли усадьба, белый дом с колоннами, парк с липовой аллеей и березовая роща, что в год моего рождения своими руками посадил мой отец?"

После того как советские войска с большими потерями, но все-таки прорвали линию Маннергейма и вышли к Выборгу.

7 марта финская делегация наконец-то вылетела в Москву из стокгольмского аэропорта Бромма. В ночь с 12 на 13 марта был подписан Московский договор, тяжелый для Финляндии, но сохранявший ее независимость. Из Москвы пришла благодарственная телеграмма: "Коллонтай. С Финляндией подписан и опубликован мирный договор. Ввиду ваших больших заслуг во всем этом деле горячо поздравляю вас с этим новым международным успехом Советского Союза. Молотов". Теперь ее родная финская Кууза была переименована в русское село Климово. За два часа до вступления в силу мирного договора, по которому Выборг все равно отходил к Советскому Союзу, Сталин приказал еще раз штурмовать его. Неудачный и бессмысленный штурм стоил сотни ненужных жертв.

Тяготы военного времени все больше чувствовались в Швеции, особенно после того, как соседние Норвегия и Дания в апреле 1940 года были оккупированы Германией и создалась угроза германского вторжения в Швецию. В мае того же года Коллонтай писала: "Здесь много перемен. Европа перестраивается на военный лад. Кофе, мыло, сахар — все по карточкам. В Стокгольме мы почти все время сидим без света, напряжение колоссальное, но у шведов образцовый порядок, и, вопреки трудностям, у них все хорошо организовано".

По инициативе Александры Михайловны Мише с женой разрешили приехать в Стокгольм. Он стал представителем "Станкоимпорта" и "Машиноимпорта" в Швеции и получил должность инженера торгпредства. В октябре 1940 года резидентом внешней разведки НКВД в Швеции в должности советника был назначен полковник Иван Андреевич Чичаев. Они с Коллонтай друг друга невзлюбили. Александра Михайловна считала Ивана Андреевича (вряд ли справедливо) неучем, бездарью и выскочкой. Коллонтай раздражало то, что Чичаев, формально подчиненный ей, фактически ни в чем ей не подчиняется.

В марте 1941 года Коллонтай со ссылкой на только что вернувшегося из Берлина шведского дипломата Гуннара Хэгглофа сообщила в Москву, что Гитлер собирается напасть на Советский Союз в начале лета. 19 июня 1941 года на Коллонтай поступил донос, два главных пункта которого сводились к следующему: "1)…окружила себя шведской обслугой, не считая советских граждан достойными угождать ее прихотям, убеждена, что советский технический персонал работает хуже, чем шведский, и 2)…поселила в здании миссии сына с невесткой". Молотов наложил резолюцию: "Надо о товарище Коллонтай подумать. Кстати, почему ее сын с семьей находится там?" Начавшаяся через три дня спустя война сняла этот вопрос.

После начала Великой Отечественной войны с Германией Коллонтай записала в дневнике: "Тяжесть на душе большая. От всего, вместе взятого. От той тяжелой, ответственной работы, которая пала на меня здесь. А за последнее время и от тех "инцидентов", какие имели место в связи с дилетантизмом моих сотрудников в серьезнейшей отрасли нашей работы. И от того несозвучия, более — той враждебности, какая установилась между мной и одним из сотрудников. Это нервирует, это отвлекает, это подрывает мои силы и сердит, так как тормозит мою работу вовне, большую, ответственную сейчас и очень тонкую.

Страницы: «« « 1234567 » »»