Бортовой журнал 6 Покровский Александр
А теперь эту память – бульдозерами.
* * *
Страна непуганых. А все, что не пугано, то растет.
Чиновников – как вшей на тифозном.
Если верхний клык в челюсти не встречает сопротивление нижнего – ну нет его, этого нижнего, вырвали – то и выдвигается он из челюсти, превращаясь в клык Бабы-яги.
И в балах участвует, порхать все пытается в атласе да в парче заморской.
И речи умные говорит – не зря хлеб-то кушаем.
Но как ни старается бабушка, а все одно – клыки-то торчат. Ведьма.
А ведьма – потому что ведает, что творит. Страна ведьм.
Им тут конца не видно. Обложили. Племя. Это то племя, которому не хочется говорить «Здравствуй!».
Ему хочется сказать «Сдохни!».
* * *
Мы – цивилизация, порождающая мусор.
Вернее, из-за неспособности его перерабатывать нас и цивилизацией-то назвать очень трудно.
Люди никак не могут согласиться с тем, что Земля живая, и, например, землетрясение в Китае они считают несчастьем, трагическим стечением обстоятельств.
Гниющий мусор – это прежде всего метан. Он способен вызвать куда больший парниковый эффект, чем пресловутый углекислый газ.
В некоторых странах уже существуют заводы по сортировке и переработке мусора. С каждым днем их становится больше. Что же Россия? Что-то есть и у нас. В Москве есть завод да в Петербурге еще один.
А у наших северных соседей мусорные машины уже ходят на биогазе, и заводы по переработке мусора напоминают именно заводы – современные, чистые.
Я как-то спросил у одного чиновника в Карелии:
– Почему бы не купить именно такие заводы?
– Время не пришло. Мы мусор будем жечь. Нам нужен завод по сжиганию.
– Но перерабатывать же лучше, в том числе и для природы.
– Пока мы освоим эти технологии, мы от мусора умрем.
– Но биогаз? Вся Европа…
– У нас есть природный газ.
Вот и весь сказ. Есть природный газ и есть так называемые полигоны – место для своза мусора.
Нагадим здесь – перейдем на следующее место.
Бюджетные деньги выделяются не на переработку мусора. Они выделяются на помещение его на полигоны. Вот и осваиваем. Территории. А потом эти территории назовем Родиной.
Россия не Китай. Авось не тряхнет.
* * *
Мозг мой воспламеняется от одной только мысли о наших несомненных успехах.
Под картиной надпись: «Кризис во благо».
* * *
«Бедняга жил в темноте!» – так и напишут на его могиле. Я бы хотел, чтобы эта надпись украшала каждую могилу каждого члена Законодательного собрания.
* * *
Не знаю, подлинно не знаю, зачем я в общениях отметаюсь.
Ведь я же тут. Весь. Абсолютно. Я же…
Но новому начальству видней.
Оно-то – ого-го-го – новые виды имеет. И виды эти… Отечество… господа… тризна… Отчизна…
С тем бы и полетели.
На хер.
* * *
«В этом деле нет никакого другого искуса, кроме того искуса, что уже был. Словом, борьба, обращаю ваше внимание на глубинное значение этого слова, борьба, господа, предстоит нам нешуточная. Борьба с тем самым злом, неотъемлемой частью которого мы с вами и являемся. Многие канут. Многие останутся без ничего. Но надо, господа! Надо начинать! Не надо слез! Не надо того, что называется муками! Все…»– и дальше речь оборвалась. Автор скончался.
То была речь о коррупции.
* * *
Премьеры иногда возвращаются. Говорят, преступников тянет на место преступления.
* * *
Разъятие плоти хорошо только в том случае, ежели то плоть чиновника.
И не любознательности ради, а только лишь в поисках истины.
Я убежден, что истина скрывается от нас именно там.
* * *
Сердце мое окончательно установилось на своем месте, когда я услышал о том, какие меры принимаются для спасения России. Я давно убежден, что Россию надо спасать. И делать это надо постоянно с благородным выражением лица.
Ну что тут сказать? Мерзость, господа, мерзость.
* * *
– Как же это? Что это? Не прерывайте меня! Дайте же мне сообразить! Как это «У нас ничего нет своего?» – Так! – сказали мне, после чего что-то упало у меня в грудях.
* * *
За старинным зданием Военно-Морского музея на стрелке Васильевского острова показалось новое здание – настоящий архитектурный шедевр. Боюсь, что скоро весь Петербург будет выглядеть именно таким образом: за дворцами будет выситься стеклянно-плиточное нечто.
Немедленно хочется узнать фамилии всех тех, кто в этом деле участвовал.
И вообще, хочется знать: есть ли у нас в городе главный архитектор, и если он есть, его имя должно быть у всех на устах.
Можно, конечно, обладать невеликим художественным вкусом.
Можно, в конце концов, вообще не иметь никакого вкуса, но и в том и в другом случае это должно быть делом частным, личным.
Ну нет вкуса, не повезло, сочувствие хочется выразить.
Нет вкуса – считай, калека.
И все бы ничего, вот только этот калека навязывает свое убожество всему городу.
«Я памятник себе воздвиг нерукотворный! – воскликнул как-то Александр свет Сергеевич.
А тут возвели памятник рукотворный. Не боятся ни памяти людской, ни вечности.
Бедный Петр Великий! Бедный Павел! Цари Николаи, цари Александры! Ох и ворочаются же они в своих гробах!
Есть такое очень мягкое определение пошлости: «Пошлость – это неправильно понятая ценность».
Что-то многовато ее, нынче. Тонет в ней город.
И такие вот «дивные» исполины обступят со всех сторон маленькие игрушечные дворцы.
Поднимутся к небесам страшные стекляшки, а все прекрасное омельчает, съежится, уйдет вниз.
И над ангелами, хранящими этот город, станут реять совсем иные ангелы.
* * *
«Меня редко удавалось провести фальшивыми звуками. Строгие позы и важные физиономии также не производят на меня ни малейшего давления.
Отсюда – судорожное очищение мною своей одежды прилюдно может означать только одно – мне лгут».
Монтень.
* * *
Моего слуха коснулось вот что: «Мы еще встанем!»
Никак не могу понять, почему мы все время ложимся?
Оттого и множатся они. Преданные.
И в кручине утешат, а уж в радости-то, в радости-то, Господи, в радости-то как они спляшут!
И сопельки утрут, ежели таковые от страха из носа выступят.
* * *
В России конституционное начало должно быть разлито везде. Куда ни кинься – а там начало.
Но если уж есть начало, то и конец должен быть, я полагаю.
Интересно, как выглядит конституционный конец?
* * *
Руководящая нить в нашей конституции – это веселая ее сторона.
Я не представляю себе иной конституции. Например, я не представляю себе угрюмой конституции, где что ни статья – то плач.
* * *
Все должно быть с твердость и достоинством.
* * *
* * *
Каждый день в течение по крайней мере десяти лет мы с самого утра пытаемся поправить наши дела. К обеду желание это только укрепляется посредством поглощения первого и второго. После обеда начинает казаться, что дела идут, в общем-то, не так уж и плохо, и до ужина только ворошим на столах бумаги, полагая, что на ужин ожидается холодная севрюжина.
После севрюжины – пока она угасает в желудке – кажется, что дела идут просто отлично.
Всю ночь хочется перемен.
* * *
* * *
Для поддержания нравственности лучше все подходят очереди, ибо нет у нас ничего более нравственного, чем очередь. Встал и сейчас же узнал свой номер.
Это знание так успокаивает.
* * *
Меня спросили о фосгене.
До нашей границы 300 километров, а до ближайшего нашего населенного пункта – 500 километров. МЧС развернуло вовсю свою деятельность, армия находится в полной боевой готовности оказать МЧС всяческую помощь.
Ну что ж, отлично. Бдительность не повредит – мало ли чего еще там китайцы у себя разлили.
Можно, конечно, при этом делать себе ответственные лица. Когда я это все вижу по телевизору, то у меня возникает ощущение, что ребята в школе очень плохо учили химию.
Что же касается фосгена. Если он был в баллонах, то это боеприпас. Просто так его в баллонах никто не хранит. Фосген – боевое отравляющее вещество удушающего действия. Стоял на вооружении в Первую мировую войну. Смертельная концентрация от 0,01 до 0,03 миллиграмма на литр. Достаточно воздействия этой концентрации в течение одной минуты.
Антидота нет. Главная защита – фильтрующий противогаз.
Фосген получается и в мирной жизни – это промежуточный продукт при производстве пластмасс. По одной трубе поступает окись углерода, по другой – хлор, при соединении этих двух труб получается фосген.
Он очень прост в производстве. Боевое применение затруднено – трудно создать боевую концентрацию, он легко рассеивается ветром. Так что на 300 километров до нашей границы его не хватит, а чтоб хватило, его там вагонами надо лить, а если лить вагонами, то он уложит всех китайцев, но и тогда до наших границ еле дотянет. При больших концентрациях он «пробивает» шихту фильтрующего противогаза, так что в этом случае нужен противогаз изолирующий. Через кожные покровы не действует. Вызывает отек легких и смерть от удушья.
Обладает запахом прелого сена и скрытым периодом воздействия. То есть отек легких развивается у пораженного не сразу после смертельного вдоха, а только через несколько часов после воздействия.
Происходит все очень быстро – человек просто падает на землю, легкие заполняются плазмой крови, и тогда человека не спасти.
Влага воздуха разлагает фосген на углекислый газ и пары соляной кислоты. При попадании в воду он медленно разлагается на те же составляющие. На солнечном свету и при нагревании разлагается на угарный газ и хлор.
Как боевое отравляющее вещество он особенно хорош при выкуривании террористов из городской канализации.
* * *
Начальство всегда спасает свою жопу.
* * *
Господа ежемесячные обозреватели!
* * *
«Жалкое, несчастное, упыристое создание, бессильное уйти от ударов судьбы. Разве ж мало в нашей жизни поводов для горя, чтобы добровольно прибавлять к ним новые, увеличивая число наших бедствий? Вотще! Изыщи! Сгинь! Пропади!» – вот какие мысли приходят ко мне при одном только взгляде на этот портрет.
* * *
«Иди, бедняжка, жри какашку!» – услышал я недавно, проходя по улице, разговор двух дворничих. Слух мой обладает необходимой клейкостью. Неласковые звуковые колебания немедленно становятся его добычей.
* * *
Наш путь во мраке можно отметить осторожными наблюдениями и умозаключениями, по аналогии образующими процесс доказательства, называемый классиками диалектической индукцией, выставляемый оными как наиболее верное и истинное положение вещей, людей и событий.
Справедливости ради надо отметить, что бредущие во мраке с осторожностью, никоим образом не застрахованы от падения носом в клоаку. Кроме того, они никак не убережены от нападения ученых мужей, всегда готовых сотворить им увечье.
* * *
Все наши потуги на экономической ниве вызывают к жизни следующие размышления: лишь бы ребенок был честно зачат.
Помилосердствуйте! Мы и честность! Сумятица, галиматья, дурь несусветная!
* * *
Есть все основания пуститься в пляс: у нас есть экономика. Самым ярким признаком ее наличия является форум.
* * *
Дети – штука волнительная.
Он еще маленький. Ему уже двадцать два, а он все еще маленький. Такое иногда несет, что просто за голову хватаешься, а потом думаешь – это пройдет, ты себя вспомни, ты в этом возрасте тоже нес такое – мама не горюй.
Он поумнеет. Ничего. Главное – парень добрый – это важно.
И еще у него повышенное чувство справедливости, если так можно сказать.
Просто каменным становится, если видит какое-то зло. Каменный, ершистый.
И здорово, что он начал учиться. До этого момента, по-моему, учились только мы с его мамой.
И еще он готовит. Это его домашнее задание. Любит готовить и нас кормить. Просто сияет, когда мы хвалим его стряпню. Вкусно. Это его бабушка научила. Он должен в доме делать что-то, чего не делаем мы. Мы в нем нуждаемся – это важно. Тогда дом будет крепким.
И еще мы перезваниваемся: «Алло! Я доехал!» «У тебя все хорошо?» «Все хорошо!»
Такие небольшие послания – я с тобой, я рядом. И прикосновения нужны. Очень. Я все думал: откуда это у нас, а потом понял – от обезьян, животное чувство. Подбежать, потрогать и отбежать. Это важно. Важно прикасаться. Просто так, подошел и коснулся.
А лучше – обнять или прижаться. Голова к голове. Такое необходимое, мягкое напоминание – я тут. И в груди сейчас же разливается радость.
В этом мире есть только любовь. И еще терпение.
И еще терпеливое ожидание любви.
Клянусь всем, что есть, и тем, чего нет, но что должно было быть!
Если бы во всем мире остались только три капли смысла, я бы отдал их ему.
Ему! Ибо кому еще нужно отдавать то, что является смыслом, как не тому, кто этим смыслом и должен распоряжаться?
* * *
Мне пришлось стряхнуть с себя первые ласковые прикосновения надвигающейся дремоты – на экране появилось то, что мне дороже всего, – наш президент.
Не понимаю, почему его появление у некоторых вызывает дикий хохот.
За что?
Но ведь я же еще жив.
* * *
А не построить ли нам стеклянный мост через Неву?
Они бы только рты пораскрывали, потому что им бы и в голову не пришло такое у себя сотворить.
А вот мы можем даже этот самый мост поставить на попа, чтоб они не только рты, но и кое-что другое себе разверзли.
Знаю я одного архитектора, так он не то что мост, он мать родную в янтарь запаяет, чтобы только нашей главной милости угодить.
Вы, конечно, знаете, о какой милости я говорю.
Она такая, такая… ей только хвоста не хватает.
* * *
Предлагается следующая история. После училища в отдел кадров флота приходит лейтенант-ракетчик. Его назначают на лодку. Лодка готовится к автономке. В этот поход командиром ракетной боевой части идет капитан третьего ранга Сова, который после похода должен уходить в академию. На его место назначается нынешний командир группы старший лейтенант Серега Кашкин, а на его место они за время похода должны подготовить нового командира группы – вот этого самого только что назначенного к ним лейтенанта.
В отделе кадров с самого начала его спросили:
– Кто вы по национальности? (С этого и начинается фильм.)
– Русский.
– Но фамилия-то (с усмешкой) французская?
– Почему французская? Фамилия шотландская! У меня и документ есть. Я ксерокопию сделал. Меня о моей фамилии еще в училище спрашивали. Вот!
И лейтенант показывает документ. Это копия грамоты, выданной Петром Первым шотландскому шкиперу Джеймсу Робертсону, поступившему на русский флот в 1712 году.
– И что потом? – спрашивает оторопевший кадровик.
– Потом? А потом Гангут! С Апраксиным Федором Матвеичем! Он и медалью награжден! «За прилежание и верность»! – лейтенант достает из папки, которую он держит в руках, бумаги и раскладывает их перед изумленным кадровиком.
Так и начинаются приключения лейтенанта Александра Васильевича Робертсона, получившего поначалу кличку «Сашка Робинзон».
Лейтенант попадает в самую гущу событий: лодка грузит продукты, ракеты, торпеды, потом она выходит на контрольный выход, где ее преследует американский крейсер, который всячески пытается ее таранить, потом лодка проваливается на глубину, возвращается в базу и снова выходит в море, теперь уже в автономное плавание, и все это происходит с лейтенантом на фоне непрекращающихся подначек, шуток, без которых экипаж подводной лодки не может быть экипажем. Без смеха флот не флот. Там, где смерть за спиной, там всегда шутят.
Перед походом лейтенант успевает влюбиться, разочароваться и снова найти свою любовь.
В походе Робертсон изучает устройство корабля и сдает его флагманскому специалисту. Именно ему он и обязан тем, что во время пожара, случившегося из-за короткого замыкания в силовой сети в 8 и 9 отсеках, Робертсон оказывается в 10 отсеке и остается в нем совершенно один на многие и многие сутки.
Аварийная лодка всплывает, борется с огнем, а потом – в надводном положении – ее на буксире тянут в базу.
И никто не догадывается, что в последнем отсеке борется за свою жизнь лейтенант Робертсон, получивший поначалу из-за многочисленных приключений кличку «Сашка Робинзон».
Роберсона найдут и спасут.
А иначе и быть не может, ведь это фильм про подводников, про их жизнь и про флотское братство, которое, гори оно ясным пламенем, все равно не сгорит.
* * *
Жаль, что никто не поддержал мою идею: обязать банк по первому требованию клиента выдавать ему купюрник с номерами купюр.
То есть все возвращается на круги своя: государство само по себе, а мы – сами под себя.
* * *
Патриотизм различается. Он состоит из двух направлений. Первое молчаливое: «Я люблю Родину», второе неугомонное: «Они должны любить Родину». По первому направлению ты пошел и молча сделал то, что считаешь правильным. По второму – ты все время орешь о том, что надо любить Родину.
Невозможно любить грязь непролазную. Если ты ее любишь, значит, что-то там не в порядке с умом.
И плохие дороги нельзя любить, и мусор, выложенный вдоль них, и аэропорт-недомерок, и дачный участок с бутылками, и загаженный пруд, и утреннюю площадь, залитую вчерашним пивом, и праздник, где все ходят пьяные, и шприцы в подъездах, и суету наркоторговца, и подвалы затопленные, и сгнившие крыши домов, и дворовую помойку.
Нельзя любить разруху. Разруха везде. Она начинается с подмены понятий. Есть у тебя понятие «Родина», а тебе стараются ее подменить. Незаметненько так.
Или новое построить. Старое сломать и выстроить тебе нечто – «Вот теперь твоя Родина».
Может быть, самая главная. Ну так и возлюби, если главная.
Не-а. Не любят. Топят все в словесах. И слова-то какие-то скользкие. Все время ускользает из них смысл. Не ухватить.
* * *
– Ну, как там у вас, в Петербурге? – спрашивают меня из Москвы по телефону.
– Секундочку, – говорю я, – сейчас в окно посмотрю!
Дело в том, что окна моей гостиной выходят на помойку. Это удобно. Спрашивают тебя: как там, в Петербурге, ты смотришь в окно, а там все время не хватает одного большого ящика, и потому все складывают всё на землю.
– Отлично, – говорю, – у нас в Петербурге! Просто замечательно. Все на своих местах.
Вот если б за окном была бы чистота, да еще бы и асфальт во дворе наконец доложили, – а то уже скоро год как заасфальтирована только половина двора – да освещение бы во дворе сделали, то можно было бы предположить, что что-то там, наверху, поменялось. А так – все просто отлично!
Когда Валентина Ивановна говорила как-то по телевизору, что и крыши починили, и подвалы осушили, и дворы осветили, не говоря уже об асфальте, это она, видимо, про что-то другое говорила, но только не про Петроградку. Петроградской стороне не повезло. Тут и крыши текут, и подвалы в воде. Нет, конечно, кое-что на Большом проспекте привели в порядок, да и на Каменноостровском тоже, но чуть в сторону ступил – и можно обнаружить следы светомаскировки, до сих пор защищающей город от налетов фашистской авиации.
Про подвалы я уже и не говорю. Есть у меня парочка знакомых умельцев, которые берутся все подвалы осушить, но для этого надо им денег заплатить. Для меня это большие деньги, для города – сущая ерунда, но ведь работы еще и с Водоканалом надо будет согласовывать, – а тут я совсем не знаю, что и сколько стоит. Так что пока откачивают с помощью насоса и шланга. Лет десять уже качают, а может, того больше, и за это время столько денег на эту откачку потрачено, что те подвалы давно уже золотыми стали. Ну да ничего. Покачают еще лет пять-шесть, а потом придет дяденька из Смольного, который признает дом аварийным, после чего его разрушат, а жильцов – в Новое Девяткино.
Петроградка же не так хорошо охраняется от разрушения, как, скажем, Зимний дворец. Тут и баню на Большой Пушкарской разрушили – кстати, здание-то старинное. На него из своего окна Кустодиев смотрел. А еще он смотрел на такую небольшую церквушечку, из которой по воскресеньям православный народ выходил. Там-то он своих русских красавиц и высматривал.
Но доски досками, а здания-то валим. Нет, говорим, конечно, обещаем разобраться, но между делом, то есть между разговорами, валим. Вот и на Биржевой мост веками смотрело такое красивое здание, а теперь там руины.
Руины. Вот ведь беда-то какая. Больно. И не спасают от этой боли никакие нарисованные кирпичи на оштукатуренных стенах великой Петропавловской крепости.
* * *
Память людская – великая чертовка. Все в ней – и боль, и радость, и горечь поражений. Россия – страна без границ, без конца и без края. Что ни деревня, то свои обычаи, обряды, правила. Через много лет их назовут культурой русского народа.
Вот только не складывается она никак, а все потому, что в каждой деревне свои сарафаны, не складывается – все кипит да кипит. Ахочется, чтоб все, значит, вместе, все разом, все заодно. Оттого и праздников столько и своих и чужих – хороводы, карнавалы.
День Военно-морского флота – это тоже праздник. Праздник страны, не лишенной памяти. Праздник великой страны, которая помнит о том, что у нее был великий флот.
А флот – это же люди. Это они водили в море боевые корабли. Это они шли в бой, погибали, замерзали, тонули.
Знаете, сколько их всего, тех, кто ради России шел в бой? Их миллионы. Они бились с врагами во все времена.
А времена те всегда были одинаковыми. И всегда побеждал тот, кто не щадил ни себя, ни людей своих, ни свой корабль. Ломались мачты и падали за борт, горели корабли, тонули люди. Не сдавались они. Нет, не сдавались.
Читать бесплатно другие книги:
