Формула власти Скрягин Александр

28. Страх

– Ефим Алексеевич, да отпустите вы этого дурака! – с досадой произнес Виктор Михайлович. – Вы не беспокойтесь, я за любой волос с вашей головы, ему из башки тыкву сделаю! Ничего поручить нельзя! Ну, народ! Сказал же: вежливо пригласить! Вежливо! А он, наверное, опять из себя медведушку начал лепить? Извините меня, ради бога!

Майор Мимикьянов не верил дважды судимому гражданину Чечулину нм на грош. Он подозревал, что незадачливый боец вел себя именно так, как Виктор Михайлович ему и велел, но, разумеется, как-то проявлять свои мысли не стал. Он разжал захват, удерживающий руку чечулинского бойца.

Пленник разогнулся и начал тереть правой рукой освобожденную ладонь. Глаз он не поднимал, и даже как будто уменьшился в размерах.

Майор молчал, выжидательно смотрел на человека, являющегося в настоящее время фактическим руководителем и владельцем акционерного общества «Флора».

– Понимаете, Ефим Алексеевич, мне очень надо с вами поговорить… – сказал Виктор Михайлович.

– Слушаю вас. – доброжелательным тоном произнес майор.

Чечулин чуть помялся и произнес:

– Ефим Алексеевич, ну, что же мы здесь стоять будем? Как вы смотрите, если мы ко мне в офис подъедем и там побеседуем?

Майор выдержал паузу, но только для того, чтобы придать вес своему решению. Беседа с гражданином Чечулиным была для него совсем не лишней.

– Поехали! – помолчав секунд двадцать, кивнул он.

Они погрузились в тяжелый джип и отправились за триста метров. К бывшему зданию Института.

Акционерное общество «Флора», арендовало ту часть бывшего Института, где когда-то находились отделы биоподобного излучения. Именно тут располагались и лаборатории доктора Горынина.

Это крыло здания венчала круглая башня. Раньше в ней помещался полигон излучающих приборов, а ныне оборудовали свои кабинеты совладельцы «Флоры» – Борис Петрович Сабаталин и Виктор Михайлович Чечулин.

Здесь находился единственный в помещениях Института лифт. Раньше он был грузовым, и представлял собой большой, рассчитанный на крупногабаритное оборудование стальной ящик, окрашенный в мрачный серый цвет.

Лифтовая кабина, судя по размерам, осталась прежней, но теперь ее прежде неуютные стены были обшиты деревянным шпоном теплой расцветки. Панель напротив раздвижных дверей украшало большое зеркало, а потолок превратился в сплошной светильник под матовой плоскостью.

Они вышли на последнем пятом этаже и затем по лестнице, укрытой сизым ворсистым покрытием, поднялись в башню.

В башне Ефим тоже отметил большие перемены. Единый производственный зал был разделен перегородками на несколько помещений.

Сначала они оказались в приемной. Из нее в разные стороны вели две кожаные двери. На дверях были привинчены солидные, под бронзу, таблички с именами двух членов Совета директоров фирмы – Бориса Петровича Сабаталина и Виктора Михайловича Чечулина.

При их появлении из-за стола-аэродрома поднялась, будто подброшенная мощной пружиной, светловолосая секретарша. Ее внешность заслуживала самой высокой оценки.

– Прошу! – Виктор Михайлович протянул руку в сторону одной из дверей. Не к той, где висела табличка с его собственной фамилией, а к другой, на двери которого значилось – Председатель Совета директоров Сабаталин Б.П.

– Танюша, все, как положено! Быстренько! – по пути бросил Чечулин секретарше. Та мгновенно выпорхнула из-за огромного письменного сооружения и пропала из приемной, будто растворилась в воздухе. Но не мистика послужила тому причиной: рядом с креслом секретарши в перегородке была прорезана маленькая полированная дверца. В нее и нырнула девушка.

Кабинет председателя Совета директоров выглядел соответственно должности. Но по-настоящему роскошной вещью в нем были только высокие окна. Все остальное было хоть и дорогим, но скучно-стандартным. А вот готические окна с узорчатым переплетом рождали ощущения настоящего богатства и аристократизма. Но к созданию высоких островерхих проемов фирма «Флора», разумеется, никакого отношения не имела. Круглая башня вместе со своими готическими окнами была построена в далекие послевоенные годы.

В углу кабинета под листьями тропических растений располагалась зона отдыха – низкий столик и два широких кресла.

Пока секретарша Таня расставляла на столике тарелочки с закуской, Ефим подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и взглянул вниз.

Там, в ночи светились маленькими окнами игрушечные коробочки одноэтажных домиков. Они слегка подрагивали и мерцали. И Ефиму почему-то пришло в голову, будто это – не настоящие постройки из твердого дерева и камня, а кем-то созданные объемные голографические изображения. Щелкнет неизвестный выключателем, изображение погаснет, и окажется, что ничего внизу и не было – только мертвая чернота погасшего экрана.

Ефим даже тряхнул головой, чтобы прогнать неизвестно почему родившуюся в сознании неприятную картину.

– Прошу к нашему скромному столу! – окликнул его Чечулин.

Майор повернулся и увидел, что Таня уже ушла, а маленький стол был сплошь уставлен тарелочками с закусками, рюмками и бокалами. Секретарша свое дело знала отлично и, должно быть, местом дорожила.

– Коньячку, Ефим Алексеевич? – спросил новый хозяин кабинета, когда майор удобно устроился в мягком удобном кресле. – Или, может быть, нашей, колосовской фирменной, а?

– Вы имеете в виду «Милену»? – спросил майор.

– Скажете тоже! – засмеялся Виктор Иванович, показывая, что, не обиделся и расценил слова гостя, как шутку. – Я предпочитаю нашу яблочную самогонку.

– Я тоже. – сказал Ефим.

– Никакой иностранный кальвадос рядом не поставлю! – уверенным тоном произнес Чечулин.

– Смешно даже сравнивать! – поддержал хозяина майор.

Виктор Михайлович привставал и достал из встроенного бара квадратную граненую бутылку без этикетки.

– Вот она – наша колосовская яблоновка! – сказал он, щелкая пальцем по бутылке, и разлил по рюмкам жидкость соломенного оттенка.

Они выпили.

Чечулин всю рюмку, Ефим – один глоток.

– Хорошо! – одобрительно кивнул Виктор Михайлович.

– Неплохо, – степенно кивнул майор Мимикьянов, взял вилку и потянулся к закуске.

На его взгляд внимание заслуживало копченое мясо. Оно было порезано вишневыми просвечивающими ломтиками и обвалено в красном перце. Майор откусил, пожевал и одобрительно закивал головой. Хозяин тоже наколол на вилку тонкий мясной пластик, но почему-то до рта не донес, положил на салфетку рядом со своей рюмкой.

Они помолчали.

Лицо у Виктора Михайловича было большим, правильно вылепленным и в целом производило приятное впечатление. Немного подводили только глаза. Они были непропорционально маленькими и твердыми, как шарикоподшипники.

Ефим несколько раз ожидающе взглядывал на Виктора Михайловича, ожидая начала разговора, но совладелец «Флоры» молчал, вертел в пальцах пустую рюмку. Будто раздумывал, не совершает ли он ошибку, пойдя на это разговор.

Майор решил его поторопить.

– Так о чем вы хотели поговорить со мной, Виктор Михайлович? – громко произнес он.

Начальник службы безопасности поднял на него взгляд, изучающее посмотрел в лицо, видимо, что-то для себя решил и произнес:

– Ну, вы, конечно, знаете, что случилось с Борисом Петровичем?

– Знаю. – качнул головой Ефим. – В общих чертах.

– Да и с КАМАЗами у нас то же не все в порядке… – потер подбородок новый хозяин кабинета.

– Сегодня лично наблюдать пришлось… – подтвердил майор.

– Так вот, – кое-кто думает, что это дело рук хозяина Колосовской ликероводки Марата Карабанова… – Якобы, он за сбыт своей водки испугался…

Чечулин снова замолчал.

– А вы по-другому думаете? – заинтересовался майор.

– Нет, не то что бы по-другому, но… – Виктор Михайлович попытался сойти с места, но почему-то завяз.

– Так, вы считаете, Карабанов к вашим неприятностям отношения не имеет? – попытался вытащить его Ефим.

– Понимаете, я думаю, что к поджогу КАМАЗов Карабанов мог руку приложить… – осторожно двинулся в путь Виктор Михайлович. – Основания для этого у него, что ж скрывать, есть… Одно дело – бутылка водки за шестьдесят рублей, а другое дело – за пятнадцать… А спирт в нашем средстве для ванн даже лучше, чем в Карабановской водке!.. И вредных добавок никаких нет… Если, кто вам другое говорит, – не верьте! Чистый спирт марки «Люкс»! Несколько миллиграмм отдушки для запаха и все… Видите, Ефим Алексеевич, я с вами полностью откровенен… Но вот, что касается Бориса Петровича, тут совсем другое дело…

Чечулин снова замолчал.

– Другое дело? – тащил клещами слова из собеседника майор.

– Совсем другое… Да. – кашлянул хозяин кабинета.

Он резко выдохнул воздух и сказал, будто нырнул в холодную воду:

– Короче говоря, Борису Петровичу угрожали.

– Кто угрожал?

– Один человек угрожал. Некий Контрибутов… Местный бездельник…

Виктор Михайлович двигался по руслу беседы тяжело, будто вез на себе самом ящики с «Миленой».

– И что этому Контрибутову от вас было нужно? – стал помогать рассказчику майор.

– Да, тут вот какая история… – повел плечами, будто поежился Чечулин. – Два месяца назад этот Контрибутов встретил нас с Борисом Петровичем у входа в офис, и начал требовать, чтобы Сабаталин свернул производство «Милены» в Колосовке… Дескать, мы народ спаиваем и все такое… Как будто народ без нас не пил! Да, так вот, этот Контрибутов сказал, что если Бориса Петрович его не послушает, через неделю у него ровно на сутки пропадет слух… Сабаталин его, естественно, послал… А через неделю у него на самом деле пропал слух… Оглох совершенно.

– Интересно. – замер в кресле майор Мимикьянов.

– Еще как интересно… – невесело кивнул Чечулин. – Ну, Борис Петрович – к врачам… Те ничего сказать не могут… А через сутки, как и говорил этот Контрибутов, слух вернулся. Ну, тогда Сабаталин, все-таки особого значения этому не придал… Дело в том, что он накануне грипповал сильно… Подумал, что от этого. Какое-нибудь особое осложнение на уши получилось, А слова Контрибутова этого, – так, случайное совпадение… А через некоторое время этот интеллигент снова нас подкараулил и свою бодягу затянул, дескать, спаиваете народ… Опять Борису Петровичу пригрозил, что, если он не закроет предприятие, то на сутки ослепнет… И снова дал неделю сроку…

Виктор Михайлович наполнил свою рюмку и рывком отправил ее в рот.

– Через неделю Борис Петрович ослеп… – тихо произнес он. – Полностью. Ничего не видел. Ни-че-го! Мы его в больницу. Врачи ничего сказать не могут. Вроде все в порядке, а Борис Петрович в темноте! Через сутки зрение вернулось… Мы этого Контрибутова искать… А он и сам нашелся… У входа в офис нарисовался и предупредил, что дает на размышление два дня. Если не закроемся, то Борису Петровичу будет очень плохо. А, что конкретно, не сказал… Мы его задержать решили и допросить, как следует, что это еще за фокусы такие? Но это вечером было, уже темно, ускользнул он как-то, собака… Как сквозь землю провалился! Борис Петрович тогда даже заявление в милицию написал. Ну, вы знаете, что после случилось… Борис Петрович память потерял. Не помнит ничего… Самого себя назвать не может… Никого не узнает… Такая вот история.

Виктор Михайлович замолчал, вскинул взгляд на Ефима и тут же увел его в окно.

– Да, уж, история… – задумчиво протянул Ефим.

– Что, не верите? – мрачно усмехнулся хозяин кабинета.

– Не то, чтобы не верю… – помедлив, произнес Ефим. – Но, согласитесь, Виктор Михайлович, все, что вы рассказали, звучит не обычно… Мягко говоря.

– Я и сам бы не поверил, если бы мне еще месяц назад кто-нибудь такое рассказал… – обмяк лицом Чечулин.

– Ну, а милиция, что говорит? Контрибутова они нашли? Побеседовали с ним? – спросил Ефим и, переменив позу, оперся подбородком о сцепленные в замок ладони.

– Нашли. Тут он, на пожарном поезде живет… Побеседовали… Не признается ни в чем, сволочь такая! Ничего, дескать, не знаю! Я – не я! И хата не моя! Говорит, угрожал в сердцах! А к остальному отношения не имею! Что говорит, разве я волшебник, чтобы людей глухими и слепыми по своему желанию делать?

В кабинете Председателя Совета директоров акционерного общества «Флора» повисло молчание.

– Ну, а что вы от меня хотите, Виктор Михайлович, а? – наконец, спросил майор Мимикьянов.

Чечулин сидел, уткнув взгляд в стол. Втянув носом воздух, он медленно поднял глаза на Ефима и произнес глухим, совершенно не своим голосом:

– Остановите его, Ефим Алексеевич. Остановите Контрибутова!

Майор всмотрелся в лицо совладельца «Флоры».

Не было в его глазках твердости.

А было там совсем другое.

Страх.

Вот что увидел майор Мимикьянов в шарикоподшипниковых глазах гражданина Чечулина.

29. Случай на рыбалке

Майор Мимикьянов покинул бывшую башню излучений в задумчивости.

Он отклонил предложение исполняющего обязанности Председателя Совета директоров акционерного общество «Флора» Виктора Михайловича Чечулина отвезти его к дому руководителей Института.

Майору хотелось прогуляться и подумать. Разговор с Виктором Ивановичем произвел на него тяжелое впечатление. Оправдывались самые худшие его предположения.

Неторопливо шагая по ночной Колосовке, Ефим приблизился к черной немой крепости Института. Огибая его огромное тело, он почувствовал, как на него повеяло влажной свежестью. Он повернул голову и увидел, что метрах в ста от него плавает на черной воде слоистая лунная дорожка.

Там лежало маленькое озеро.

Его берег, обращенный к Институту, был отсыпан белым песком, а к противоположному краю подступала небольшая сосновая рощица – реликтовый остаток давно минувших геологических эпох. Хвойный оазис в минувшие годы являлся любимым местом прогулок сотрудников Института.

Летом, в первой половине дня солнце, поднимающееся над сосновыми вершинами, било прямо в окна лабораторий.

Пологий склон между озером и Институтом был до краев заполнен синими солнечными лучами. Короткая трава лоснилась и курчавилась от удовольствия, а две росшие на склоне яблони-дички отбрасывли позади себя длинные тени, в сравнении с которыми сами деревья казались игрушечными.

В эти утренние часы невозможно было поверить, что окружающий мир является случайным продуктом звездной эволюции. При взгляде из окон комендантской башни на освещенный солнцем склон, становилось совершенно ясно, что мир не может не быть чьим-то любимым творением.

В озеро когда-то очень давно, чуть ли не при первом директоре Лилипуце, выпустили мальков зеркального карпа. С тех пор озеро стало любимым местом рыбалки для работников Института, в частности, для коменданта здания Владимира Ивановича Городовикова и капитана Мимикьянова. Ефим, разумеется, в штате Института не состоял, но к нему так привыкли, что считали своим.

Конечно, для серьезной рыбалки, они с Городовиковым ходили на Омь, на северную протоку. Там можно было поймать даже вполне приличную стерлядь. Но маленький водоем, расположенный под стенами Института имел свои преимущества. Здесь можно было в охотку посидеть часок-другой утром, до начала рабочего дня, вдыхая холодный воздух, пронзенный яркими лучами встающего солнца. Или – вечерком, щурясь на теплый брусничный закат. И, самое главное, – в обеденный перерыв.

Одно время на бережке с удочкой в руке сиживал и сам академик Руслан Иванович Федоровский. Но рыбалка – штука коварная. Затягивает! Думаешь, посидеть всего минут тридцать, что остались до конца обеда, глянешь на часы, уже сорок минут рабочего времени перебрал! Случалось это и с самим академиком. А вслед за директором засиживаться на озере после обеда стали и другие сотрудники института.

Академик понял, что его слабость начинает разлагать дисциплину во вверенном ему режимном учреждении. Он не только решительно прекратил сам рыбачить в рабочее время, но и стал сурово следить, чтобы рыбалка у сотрудников не выходила за рамки обеденного перерыва.

Подойдя к песчаному берегу, Ефим глубоко вдохнул влажный воздух, и медленно выдохнул его сквозь надутые щеки. Ему надо было идти, но он не трогался с места. Он стоял, смотрел на овальное черное зеркало и прокручивал в голове один случай, происшедший на этом озере.

Дело было так.

Городовиков накануне обещал Але Тиц поймать несколько карпов. Аля собиралась пару штук пожарить на ужин, и хотя бы пару-тройку штук отнести племяшке. Владимир Иванович твердо обещал. Тем более, что дело-то особой трудности не представляло. Карп в озере водился в изобилии. Место на краю песчаного пляжа у большого валуна, когда-то принесенного ледником, было прикормленным. Обычно Ефим с Городовиковым за неполный обеденный час на две удочки легко вытаскивали пяток рыбин.

А тут с запасом пришли – минут на сорок раньше начала обеденного перерыва. Сидят, ждут. Карп у самой поверхности круги нарезает, то и дело прокалывает головой тонкую водяную пленку, словно желая полюбопытствовать, что же происходит в чужом недоступном мире. Вокруг каждой такого прокола концентрические волны разбегаются, на своих гнутых спинках плавающие в озере травинки, листья и жуков-плавунцов качают.

Все, как обычно. Только карпы на крючок почему-то не идут. Даже попыток не делают. Ефим с Городовиковым уже и запасные крючки прицепили, и на новые крючки плевали – ничего не помогает! Не клюет!

К концу обеденного перерыва потянулись из соснового бора к своим рабочим кабинетам, гулявшие там сотрудники. Конечно, девушки-лаборантки, да и научные сотрудницы постарше не могли пройти мимо. Все заворачивали к рыбакам, смотрели на пустое ведерко и что-нибудь произносили в их адрес. В словах, может быть, и не было ничего оскорбительного, но тон! Но выражение лиц!

Владимир Иванович, ценил завоеванный им авторитет мастера-рыболова, едва ли не как свое главное достижение в жизни. Он начал заметно утрачивать ровное расположение духа, почти всегда ему присущее, и засопел носом.

В пустое ведро заглянули и идущие к Институту лаборантка Тамара Терновая вместе со старшим научным сотрудником Ниной Боровских. Владимир Иванович как-то сказал при свидетелях, что в сравнении с Тамариным языком змеиное жало, просто тряпка! С точки зрения капитана Мимикьянова никакого преувеличения тут не было. В этот раз Тамара ничего не сказала, но состроила из черт своего кукольного личика такое выражение, что Владимир Иванович совсем утратил душевное равновесие.

– Да, что же это такое, а? Вы, кашееды лупастые, назло, что ли так делаете? – бормотал он, обращаясь, к странно ведущим себя подводным обитателям.

А в это время из леса на противоположной стороне озера появились заведующий отделом излучающих приборов Леонид Георгиевич Горынин и инженер Викул Андреевич Контрибутов. Они разговаривали о чем-то, шли неторопливо, то и дело останавливались, смотрели себе под ноги, потом в противоположные стороны, потом внимательно друг на друга.

Заметив рыбаков, собеседники как будто обрадовались и направились в их сторону. Подойдя, с любопытством заглянули в ведро для улова. Ничего там не обнаружив, они многозначительно переглянулись. Горынин удивленно произнес:

– Неужели так короткая волна влияет, а?

– При чем тут волна? Разве это волна? – не выдержал Городовиков, считавший себя абсолютным авторитетом в области рыбной ловли. – Это не волна, а чепуха одна! Под водой она и не заметна! Вот вчера был ветер, так уж, действительно, в этой тарелке волна была, прямо как на Тихом океане! А сегодня это не волна, а так – одно воспоминание! Прямо ворожит кто-то! – с досадой закончил он.

– Дело не в короткой волне, – словно бы поддержал Владимира Ивановича инженер Контрибутов, – а в периодичности импульсов.

– Но с точки зрения теории этого никак не может быть! – по ежиному засопел носом Леонид Георгиевич.

– Значит, теория ошибочна… – всем корпусом повернулся к Горынину инженер.

Леонид Георгиевич задумался. Наконец, видимо, найдя ответ, он открыл рот, но его внезапно опередил Городовиков, пораженный неожиданно пришедшей ему в голову мыслью:

– Я понял! Это столовка утром опять в озеро старую картошку выбросила! Карп картошки нажрался и теперь кашу есть не хочет! Точно!

– Владимир Иванович, – сказал Контрибутов. – Вы еще десять минут посидите, и полное ведро будет. Только не уходите!

Доктор с инженером повернулись и быстро пошли к Институту.

Ни Городовиков, ни Ефим на последние слова Контрибутова внимания не обратили. Подумали, что это он так над ними посмеивается.

Надо было уходить. До конца перерыва оставалось минут десять. Потом – все. Увидит Федоровский, как используется рабочее время, – беда! И Городовикову, само собой, не поздоровиться, да и Ефиму могло влететь по самые уши. Академику ведь ничего не стоило стукануть его прямому начальству – дескать, и сам в трудовые часы шпионов не ловит, государственные тайны не охраняет, да еще и институтских сотрудников с праведного пути сбивает. И даже, если лично академик не увидит, так доброхотов сообщить ему об этом – пруд пруди!

Они совсем уже решили плюнуть на свихнувшихся карпов и уйти, но все-таки медлили. Жили той самой лишающей воли надеждой, что убеждает проигравшегося рулеточного игрока, – подожди еще немного! Вот-вот обязательно повезет! Не в этот раз, так в следующий! Ну, не в следующий, так через раз! Обязательно повезет! Только потерпи еще немного! И тогда – непременно придет Удача!

В этот момент, они увидели, как в круглой башне, где помещался полигон излучающей аппаратуры, открылось окно, и оттуда высунулся инженер Контрибутов.

Он замахал в их сторону руками и что-то закричал.

И жесты и не расслышанные слова они восприняли, как продолжающиеся насмешки, и, вздохнув, повернулись к поплавкам своих удочек. И тут же с изумлением увидели: под водяную поверхность ушел сначала один, потом второй красно-белый поплавок. Друзья схватились за удилища, и в воздухе заблестели зеркальными боковыми полосами два упитанных карпа, размером с энциклопедический словарь каждый.

И рыбы пошли на крючок одна за другой! Потратив минут пятнадцать рабочего времени, они вытащили с десяток отличных экземпляров окультуренного сазана, и остановились только, ощущая уколы не до конца уснувшей совести, и голос здравого смысла, обещавшего им крупные неприятности за рыбалку после окончания обеденного перерыва.

Этот случай хорошо отпечатался в памяти у Ефима, он даже несколько раз рассказывал его знакомым в качестве доказательства непредсказуемости рыбацкой удачи.

Произошел он всего за несколько дней до официального оглашения приказа о ликвидации Института.

30. Он приехал

Майор Мимикьянов шел по ночной Колосовке.

Из окружающей поселок степи в Колосовку вливался степной воздух, полный древних растительных запахов. Эти запахи что-то говорили клеткам кожи, легких и сердца. Иначе, почему бы по рукам пробегали толпы маленьких остроногих иголочек, в груди мятным холодком вспыхивала непонятное волнение, а сердце томительно сжималось? Но понимать этот древний язык человек давно разучился.

Проходя мимо вокзала, майор замедлил шаги.

От перрона уходила последняя электричка. Она загудела, рождая в ночном воздухе тяжелые вибрирующие волны.

Базарчик у входа на перрон, был пуст. Только с ближнего края стояла по-прежнему стояла баба Клава.

Ефим подошел к ней и поздоровался:

– Добрый вечер, баба Клава!

– И тебе добрый вечер, мил человек! Чего так поздно гуляешь, когда все люди уж по домам сидят?

– Вы, баба Клава, тоже вот дома не сидите.

– Так я минералводского поезда жду! Вдруг отпускникам все свои огурчики и продам! В прошлый раз, все как есть, продала! У меня – дело, вот и полуношничаю!

– Вот и у меня – дело. – вздохнул майор.

– Ну, что же! Ухажерство – дело хорошее! – одобрила баба Клава, по-своему поняв его слова. – Вот огурчика возьми! Уку-у-усные! – заулыбалась она, и морщинки побежали по ее полному лицу.

Огурцы бабы Клавы недаром славились по всей Колосовке. Поспорить с ними могли только соления Инны Лилипуц.

Ефим взял аккуратный огурчик, попробовал и остался доволен. Он расплатился, кивнул бабе Клаве: «Счастливо вам поторговать!», повернулся и двинулся по привокзальной площади. Но отошел недалеко.

Его взгляд остановился на спуске с виадука: ему показалось, что по ступеням идет женщина в светлой блузке, похожая на учительницу музыки Туровскую. Ефим не был в этом уверен. Июльская ночь была непроглядно черной, и он вполне мог ошибиться.

Майор остановился и решил подождать, пока женщина подойдет ближе.

Это, действительно, оказалась Ева Станиславовна.

Когда она еще была в десятке шагов, майора ощутил притягивающий аромат ее духов.

– Ефим, а я вас увидела сверху и бегу! – слегка задыхаясь, произнесла Туровская. – Я хочу сказать вам одну вещь…

– Что за вещь? – почувствовав беспокойство, спросил майор.

– Он, только что приехал! – выдохнула воздух Ева Станиславовна.

Ефим ощутил неприятный холодок в груди.

– Кто он?

– Источник странных колебаний. – широко раскрыла глаза Туровская.

– Почему вы решили, что он приехал?

– Когда я шла по виадуку, – начала объяснять Ева Станиславовна, – то неожиданно стала его чувствовать. И все сильнее и сильнее! Смотрю, – к вокзалу подходит электричка из города. Когда она остановилась, этот странный звук стал очень сильным. Потом электричка уехала, а звук остался… А примерно через минуту стал затихать. И скоро совсем замолк.

Глаза Туровской блестели в ночи стеклянными шариками.

– Интересно! – подергал себя за ухо Ефим. – Очень интересно! И чего это он в городе делал?..

– Не знаю, Фима. – пожала плечами женщина.

Мимикьянов подумал и сказал:

– Позвольте, я вас все-таки провожу, Ева Станиславовна!

– А вы не опоздаете? – спросила Туровская.

– Куда – не опоздаю?

– Так вы же куда-то шли! А тут на тебе – старую женщину провожай!

– Ну, какая же вы старая! Что вы на себя наговариваете, Ева Станиславовна! – льстил, не кривя душой, майор.

– Шучу! Я совсем молодая! И раз вы так считаете, провожайте меня, даже, если и опоздаете куда-нибудь!.. Надеюсь, это не свидание с дамой? – с женской ревностью поинтересовалась она.

– Совсем нет. – искренне заверил Ефим.

– Что ж, тогда, идемте. Все остальное терпит! – сказала Туровская и просунула свою теплую руку под его локоть.

Насчет того, что все остальное терпит, у майора было другое мнение. Но, разумеется, высказывать его вслух он не стал. Женщины имеют право на свою собственную картину мира.

Они пошли по неосвещенной улице под руку, как хорошая семейная пара.

Стояла ватная, совсем не городская тишина. Если бы не стук Евиных каблучков, она бы почти совсем не отличающаяся от той, что застыла громадным прозрачным телом в ночных полях, окружающих поселок.

Мбу-у-у… – загудел на подходе к стации электровоз, рождая в пространстве крутые, далеко разбегающиеся волны.

Мбу-у-у…

Электрический зверь замолк, и воздух прошила тонкая строчка вагонного перестука колес о рельсы.

– А чем там, в ресторане закончилось-то? – задал майор вертевшийся на языке вопрос.

– Да, ничем… – пожала плечами преподавательница музыки. – Подрались, да померились… У ресторанной публики так часто и бывает… Как в зале все закончилось, я не видела… Допела и переодеваться пошла… Но когда вышла на улицу, все эти драчуны уже вместе перед рестораном стояли, мирно разговаривали…

«Странно, как это они так быстро договорились! – удивился про себя майор. – Или заключили союз по поиску Контрибутова? А как же они, интересно, собрались после поимки? Спиридоновцам – имеющийся у инженера прибор по корректировке сознания, а представителям холдинга «Излучающие системы» – сам Контрибутов целиком, включая его гениальную голову? Так, что ли?…»