Святой нимб и терновый венец Леонтьев Антон
– Папу Адриана и католическую церковь во время этой процедуры представлял кардинал Алессандро Морретти, тогдашний архиепископ Турина и хранитель плащаницы, сейчас умирающий от рака. Для проведения эксперимента требовалось его номинальное согласие, которое он, конечно же, дал. Еще бы, ведь приказ поступил с самого верха, от папы Адриана...
Элька всмотрелась в фотографию кардинала – невысокий, полноватый, изможденный, с черными кругами под глазами, с жидкими седыми волосами старик лет восьмидесяти.
– Ему ассистировало несколько ученых. В том числе Николас Эдвардс, в то время историк при Британском музее в Лондоне, получивший профессорское звание в начале нынешнего года и перешедший на работу в Оксфорд. Странно, не так ли? Словно он был награжден кем-то могущественным за успешное проведение операции! А также профессор Джузеппе Ринальди, на фотографии он крайний слева, физик по образованию, специалист по измерительной технике в политехническом институте Турина, а по совместительству – научный консультант кардинала Морретти. Присутствовало еще четверо других ученых, которые, однако, в отличие от первых двух к образцам плащаницы не прикасались, а только следили за ходом их изъятия. Процесс был запечатлен на пленку, однако подвергнут цензуре, так что от трех с половиной часов осталось не более сорока пяти минут.
На новой фотографии Элька увидела кардинала, опершегося локтем о стол, и профессора Эдвардса с ножницами в руках.
– Взгляните, как небрежно кардинал поставил локоть на плащаницу, – прошипел Брамс. – Он еще до начала эксперимента заявил в интервью одной газете, что не огорчится, если выводы будут те же самые, что и в 1988 году, то есть плащаница будет признана средневековой подделкой. Более чем странно, не так ли? Кардинал Римско-католической церкви, более того, хранитель реликвии, намекает в преддверии эксперимента, что его результаты могут быть неутешительны для верующих...
На новом снимке можно было увидеть профессора Ринальди, взвешивающего небольшой кусок, отрезанный в нижнем правом углу плащаницы.
– Вы видите цифру на электронных весах, госпожа комиссар? – спросил вкрадчиво Брамс.
Элька, обладавшая отличным зрением, ответила:
– 154,9!
– Так и есть! Запомните ее! – заявил «профессор». – Так вот, примерно в час пополудни был изъят этот кусок, который надлежало разделить на три равные части, упаковать и маркировать. Лабораториям требовалось не менее чем по пятьдесят миллиграммов для проведения радиоуглеродного анализа, и при весе почти в 155 миллиграммов это можно было сделать без особого труда. Я обращался с письмом к профессору Эдвардсу и не получил от него ответа. Одновременно я написал профессору Ринальди, и тот по прошествии двух месяцев соизволил накорябать двадцать пять строк. Он сообщил мне, что большой кусок был разрезан на три части, вес которых составлял 53 миллиграмма, 52,8 миллиграмма и 53,7 миллиграмма. Сложите-ка эти цифры, госпожа комиссар!
Элька, у которой математика была любимым предметом в школе, выпалила:
– Получается 159 с половиной...
– Ага! – выкрикнул Брамс, и глаза его сверкнули. – Экспериментальный образец «вдруг» растолстел почти на пять миллиграммов! Вы же сами видели показания весов – 154,9, а никак не 159,5! И как такое могло приключиться? Профессор Ринальди «забыл» точный вес? В своем письме он подчеркнул, что записал данные. А теперь держитесь, госпожа комиссар! Лаборатории в Швейцарии и Великобритании получили запаянные капсулы, в которых содержалось по одному кусочку плащаницы, а лаборатория в Америке – капсулу, в которой... лежали два. Два! Или по пути куски размножились?
На стене появилась страница из научного издания, в котором оранжевым стикером был выделен абзац.
– Статья из журнала «Nature», самого авторитетного во всем мире издания в области естественных наук! – сказал Карл Брамс. – В декабрьском выпуске за прошлый год появилась статья коллектива ученых, занимавшихся анализом образцов, в которой доводились до сведения коллег и публики выводы в полном объеме. И здесь сказано: «Лаборатория в Далласе (США) получила два опытных образца весом в 39,6 и 14,7 миллиграмма соответственно...» Опять два, а не один! Если сложить эти две цифры, то получаются не 53,7 миллиграмма, заявленные Ринальди, а 54,3 миллиграмма! Даже если предположить, что он забыл точный вес, то не мог же он запамятовать, что кусков два, а не один! И вообще, у него что, дрожали руки? Почему он отрезал кусок гораздо меньше двух других, так что к нему пришлось оттяпывать дополнительную полоску? В своем письме Ринальди вообще указал, что изначально из плащаницы был вырезан кусок, весивший ровно 300 миллиграммов. Триста! В два раза больше, чем общий вес четырех образцов, разосланных по лабораториям. Как такое произошло, неужели все участники эксперимента наелись галлюциногенных грибов? Размеры образцов якобы составляли 12 на 82 миллиметра. А при всем том еще с семидесятых годов известно, что ткань плащаницы обладает плотностью 23 миллиграмма на квадратный сантиметр. И указанный Ринальди вес в триста миллиграммов никак не получается! Теперь читайте далее в статье: «Изначально из плащаницы был изъят кусок размером приблизительно 10 на 70 миллиметров». И в отчете приводятся данные по каждому куску – все они были шириной от четырнадцати до шестнадцати миллиметров. Я еще могу себе представить, что кусок шириной в шестнадцать миллиметров был невесть кем обрезан для неведомых целей и уменьшился до двенадцати, но чтобы куски вдруг в дороге выросли и, прибыв в лаборатории, с двенадцати миллиметров «растолстели» до четырнадцати или даже шестнадцати, я представить никак не могу, госпожа комиссар! А между прочим, в тех сорока с небольшим минутах, на которых запечатлен эксперимент, процесс изъятия куска и он сам вблизи не показываются!
Элька промолвила:
– Согласна, все выглядит очень странно. Более того – похоже на обман.
– Это и был обман! Причем такой наглый и неумелый, что волосы встают дыбом! – заявил Карл Брамс. – Итак, куски – три, как уверяет Ринальди, или четыре, как сообщено в статье, – были изъяты. И что же последовало дальше? Логично предположить, что в присутствии свидетелей и перед камерами они были запакованы в металлические капсулы и опечатаны кардиналом и двумя независимыми свидетелями. Опечатаны-то они были, но... до опечатывания кардинал Морретти удалился из капитульной залы, где происходило изъятие образцов, в соседнюю ризницу, якобы для того, чтобы без помех положить все образцы в капсулы. Его сопровождали профессор Эдвардс и профессор Ринальди. Никто не мог ответить на мой вопрос: для чего же потребовалось покидать капитульную залу и скрываться в ризнице? Что мешало положить образцы в капсулы на глазах свидетелей и перед камерами? Это действие не требует нервного и физического перенапряжения!
– Возможно, кардинал был преисполнен трепета, когда прикасался к святыне... – высказала предположение Элька.
Карл Брамс захохотал:
– Госпожа комиссар, так ведь он сам намекал, что не верит в ее святость! И на фото вы видели – он сидел у стола, небрежно облокотившись локтем на плащаницу, как будто она не погребальный саван Христа, а дешевая пластиковая скатерть! И «внезапно» у него пробудилось небывалое почтение и, более того, священный трепет перед плащаницей? О нет, ему требовалось остаться наедине с изъятыми образцами, чтобы... чтобы подменить их!
Элька вздрогнула и спросила:
– Вы подозреваете кардинала Морретти в том, что...
– Что он, находясь в ризнице, подменил образцы и положил в капсулы, которые по возвращении в капитульную залу были опечатаны им самим и свидетелями, другие куски, не имеющие к плащанице ни малейшего отношения. Именно они были подвергнуты радиоуглеродному анализу, именно они были датированы тринадцатым-четырнадцатым веками. Подмена имела место, и осуществить ее могли только три человека – сам кардинал, профессор Эдвардс или профессор Ринальди. Английский ученый изначально выражал сомнения в подлинности плащаницы, и он теоретически мог заменить образцы, опасаясь, что анализ установит возраст в две тысячи лет, и желая избежать своей дискредитации. Итальянский профессор, наоборот, являлся внештатным консультантом по вопросам науки при кардинале и, следуя логике, был заинтересован в том, чтобы образцы не были подменены. Однако оба профессора не прикасались к образцам в ризнице, с ними возился кардинал Морретти. Скажите мне, госпожа комиссар, сколько времени требуется на то, чтобы положить четыре крошечных кусочка материи в три металлические капсулы?
– Ну, минуть пять, – протянула Элька. – Или, если делать все с великим почтением и страхом, десять.
– Но никак не сорок семь! – заявил Брамс. – А в ризнице троица находилась именно столько! Это видно по часам, запечатленным на пленке: кардинал уходит в ризницу с подносом, на котором покоятся капсулы и куски плащаницы, в тринадцать часов восемь минут, а возвращается ровно без пяти два. Его высокопреосвященство пробыл в ризнице сорок семь минут! При этом и Эдвардс, и Ринальди несколько раз выходили оттуда. И даже, согласно показаниям свидетелей, где-то на двадцатой минуте, – вместе, оставив кардинала наедине с образцами плащаницы. У Морретти было предостаточно времени и возможности, чтобы запихать в капсулы фальшивые образцы. И оба ученых многократно предоставили ему великолепную для этого возможность.
– Ризница располагается на большом расстоянии? – спросила в недоумении Элька.
Брамс хмыкнул:
– Она соседствует с капитульной залой! Туда идти не более тридцати секунд даже такому старому и немощному человеку, как кардинал Морретти!
– Но зачем... – заикнулась было Элька, но Брамс остановил ее мановением руки:
– Подождите, госпожа комиссар, это еще не все! Незадолго до начала эксперимента Ватикан заявил, что для обеспечения объективности анализа каждая из лабораторий получит вместе с образцами плащаницы по три других образца старинных материй, причем никто не будет знать, в какой капсуле находится туринская реликвия. Какая, надо сказать, трогательная забота об истине! Раньше за Ватиканом такого не наблюдалось! Вместе с данным заявлением было распространено и другое – образцы всех тканей должны быть расщеплены на волокна, якобы для того, чтобы даже по внешнему виду нельзя было определить, с чем имеешь дело. Предложение здравое, в особенности если учесть, что ткань плащаницы обладает хорошо запоминающимся узором «в елочку». Однако нам повезло, что в итоге под давлением ученых было принято решение образцы не расщеплять, хотя Ватикан до последнего настаивал на этом. Зато были добавлены образцы для сравнения.
На новой фотографии Элька увидела увеличенное изображение прямоугольника из ткани.
– Вот снимок, также из журнала «Nature», запечатлевший кусок плащаницы, отосланный в Лозанну. Как видите, госпожа комиссар, в середине на ткани имеется углубление, похожее на крошечную дырку. Но в описании образцов, изъятых из плащаницы в Турине, никакого упоминания о дырке нет! Сначала я думал, что она возникла при извлечении куска материи из капсулы в лаборатории – например, ее проделали острые края пинцета. И обратился за разъяснениями в швейцарскую лабораторию. Ее представители категорично отмели предположение о том, что повреждение вызвано их действиями, и уверили меня, что дыра была на куске материи, предоставленном в их распоряжение, с самого начала. И причин не верить швейцарцам у меня нет. Более того, углубление – не механическое повреждение, а, по словам представителей лозаннской лаборатории, дефект, возникший при создании самого полотнища. Но откуда взялась дырка, которой не было?
Брамс вздохнул.
– Пойдем далее. Лаборатории в конце октября прислали свои выводы в Ватикан, а в начале ноября они были оглашены. Все три инстанции сошлись во мнении, что плащаница создана в период с 1260 по 1390 год. Вас ничто не настораживает? Отчего такой разброс в датах? Возраст образца, принадлежавшего якобы плащанице, равнялся, по мнению Лозанны, 660—670, по заявлению американцев из далласской лаборатории – не более 640—650 лет, а согласно выводам англичан – 750—760 годам. То есть разница более чем в сто лет! При чтении статьи в «Nature» меня поразило то, что датировка куска из плащаницы совпадает в эксперименте Кембриджа с датировкой контрольного образца номер три. Причем даты не просто совпадают: они идентичны! В качестве контрольных образцов были предложены частицы бинтов, в которые была завернута египетская мумия конца первого века до нашей эры, а также два погребальных савана, один – десятого века, другой – конца тринадцатого или начала четырнадцатого. И этот последний образец, получается, идентичен образцу Туринской плащаницы.
– И как такое может быть? – спросила изумленная Элька.
– Все указывает на то, что Ватикан намеренно затягивал проведение экспертизы, потому что ему требовалось время, чтобы найти образцы ткани, которые можно было бы выдать за плащаницу. Становится понятно, почему церковь так рьяно настаивала на расщеплении всех образ-цов на волокна – тогда обман стал бы незаметным! Вот почему в Даллас отправилось два куска вместо одного: большего раздобыть не удалось. И при этом один кусок незначительно старше, чем другой. Как такое может быть, если их отрезали, по официальной версии, от одного полотнища? И еще обратите внимание: узоры кусков тканей, фотографии которых помещены в статье, не совпадают с фотографиями плащаницы. Вот, взгляните!
Элька посмотрела на изображение нескольких образцов и медленно произнесла:
– Они очень похожи, не спорю, но явно имеют разное происхождение!
– А как вам такая деталь: если сложить все четыре куска якобы от плащаницы воедино, то единого целого не получится! – сказал Брамс. – Только два из них обладают сходными краями, а два других, без сомнения, отрезаны от совершенно иных полотнищ. Это снова доказывает: Ватикан приложил неимоверные усилия, дабы подделать результаты. Поэтому-то и было в срочном порядке сокращено количество лабораторий с девяти до трех: наскребли ткани только для трех лабораторий, но никак не для девяти. Да к тому же по ошибке кусок ткани, идентичный контрольному образцу, направили в Кембридж под видом плащаницы. Эти дилетанты в рясах даже организовать как следует фальсификацию не смогли!
Комиссарша, которая вначале скептически относилась к выводам Брамса, уже не сомневалась в том, что «профессор», тип, вне всяких сомнений странный и склонный к аферам, на сей раз говорит чистую правду.
– Вы пытались донести свои сведения до Ватикана? – поинтересовалась Шрепп.
– Увы, да! – сказал Карл Брамс. – Я восемь раз писал в статс-секретариат и не получил ответа. Обратился лично к кардиналу Морретти, и ответа тоже не последовало. Кстати, кардинал через две недели после оглашения результатов радиоуглеродного анализа объявил о своей отставке и покинул Турин, запершись в своем тосканском поместье. Мавр сделал свое дело – мавр может уйти! Написал я и кардиналу Плёгеру, нашему с вами соотечественнику, главе конгрегации по делам вероучения. И получил вежливый ответ от его секретаря: «Кардинал просит вас обращаться по всем вопросам, связанным с изложенной вами проблемой, к профессору Ринальди». Какой гениальный по своей информативности совет! На мои иные письма Плёгер решил просто не отвечать. О, если бы я знал, что своей неуемностью я разбужу спящих псов! Меня пытались убить, и сделано это было по заказу кого-то из Ватикана. Ведь я пригрозил, что обращусь к самому папе Адриану, который публично заявил: он не сомневается в том, что плащаница – подлинная. А всего несколько дней спустя папа впал в кому. Кстати, вам известны слухи, согласно которым святого отца нашли с пробитым черепом в собственном кабинете?
– Это же был инфаркт... – неуверенно произнесла Элька.
Брамс отмахнулся:
– Для тупой паствы – инфаркт, а в Ватикане все только и шепчутся о том, что в Кастель Гандольфо папу кто-то пытался убить. Да и потом, после того как очнулся, он якобы умер не своей смертью. Подумайте, госпожа комиссар, папа пришел в себя после почти девяти месяцев комы, его состояние значительно улучшилось, и вдруг – бамс, понтифик умирает в одночасье!
– Вы думаете... – произнесла Элька, боясь высказать вслух еретическое подозрение.
«Профессор» отрезал:
– Адриана убили! Скорее всего, отравили! Он по личной инициативе, которая, как я знаю, очень не понравилась курии, встречался с неким Владимиром Сикорским, археологом русского происхождения, проживающим в Америке. Этого самого Сикорского я знал: он был корифеем в области эпохи раннего христианства и увлекался тайной плащаницы. Среди синдонологов, специалистов по Туринской плащанице, он был непререкаемым авторитетом. И сразу после оглашения результатов анализа он дал несколько интервью, в которых заявил о том, что не сомневается в выводах своих коллег-ученых, однако уверен, что образцы были подменены еще до того, как попали в лаборатории.
Комиссарша Шрепп подумала, что Брамс наверняка ухватился за это заявление русско-американского профессора.
– Конечно, – поспешно заговорил толстяк, – он использовал мои мысли, но я, так и быть, не претендую на первенство. И папа Адриан возжелал переговорить с Сикорским – неслыханное дело! Это и произошло, они беседовали в течение почти четырех часов в Апостолическом дворце. А день спустя Адриан впал в кому!
– Можем ли мы в таком случае привлечь профессора Сикорского к изысканиям... – заикнулась Элька.
– Он умер, – сказал зловеще Брамс. – Погиб в канун Нового года в странной автомобильной аварии – его сбил на глазах множества свидетелей, в том числе родной дочери, черный автомобиль без номеров. Водитель скрылся. Наверняка еще одно деяние «Перста Божьего».
Элька, голова которой гудела от множества новых фактов, решила поделиться своими мыслями:
– Одного я никак не пойму. Я могла бы согласиться с тем, что Ватикан, желая сохранить легенду о воскрешении Христа, приложил все усилия, дабы сфальсифицировать данные радиоуглеродного анализа и сделать так, чтобы ученые установили: возраст плащаницы две тысячи лет. Это подтвердило бы, что она происходит из той же эпохи, в которую жил Христос. Но, с учетом ваших доказательств, профессор...
Брамс, заслышав из уст гостьи звание, которое присвоил себе сам, расплылся в довольной улыбке.
– С учетом ваших доказательств, господин Брамс, – поправилась немедленно комиссарша, – Ватикан забил гол в собственные ворота. Для чего католической церкви развенчивать самую ценную свою реликвию и, подменив образцы, делать так, чтобы лаборатории объявили ее средневековой фальшивкой? Ведь в этом нет ни малейшего смысла! Ведь получается, что Ватикан постарался, чтобы плащаницу объявить подделкой. Ради чего?
– Видимо, потому что она в самом деле ненастоящая! – провозгласил Карл Брамс. – Я изложил в последней книге собственную теорию – подлинная плащаница пропала, вернее, погибла при бомбежке много лет назад, во время войны, и была позднее заменена искусной копией.
– Но вы сами сказали, что ученые, изучавшие ее в шестидесятые и семидесятые годы, пришли к однозначному выводу, что она – не творение рук человеческих! – сказала комиссарша Шрепп. – Вряд ли в сороковые или пятидесятые годы прошлого столетия техника была на такой высоте, что реально было сделать копию плащаницы, в которой даже сейчас нельзя распознать современную фальшивку.
– Другого объяснения у меня нет, – упрямо заявил Брамс. – Я и сам теряюсь в догадках, зачем Ватикану идти на преступление и выдавать плащаницу за подделку.
– Если подлинная плащаница была уничтожена во время войны, то зачем сейчас идти на такой риск и подменять образцы? – спросила Элька, привыкшая мыслить логически. – Отрезали бы от фальшивки куски, дали бы на анализ лабораториям, те бы подтвердили: сделано не в начале первого тысячелетия, а гораздо позже.
– Тогда бы анализ установил, что плащаница изготовлена всего лет шестьдесят или семьдесят назад, – настаивал на своем Карл Брамс. – И под подозрение попал бы правивший в годы войны папа Пий XII, который, как известно, и так считается антисемитом и пособником фашизма, помогавшим многим нацистским преступникам бежать из Европы после окончания войны. Чтобы не делать из него еще инициатора изготовления фальшивой плащаницы, и была произведена замена.
Элька помотала головой и возразила:
– Ватикан старался спасти честь папы-мистификатора? Но если подделка имела место, пусть и в Средние века, то все равно какой-то из тогдашних пап оказывается под подозрением.
– О, кому какое дело до того, что произошло лет шестьсот-семьсот назад! – махнул рукой Брамс. – Никто, кроме историков, не знает и имен понтификов, правивших тогда. А Пий XII все же у многих на слуху. Если подделка произошла во времена средневековые, то никакого урона репутации Ватикана это не нанесет. Папы тогда были далеко не самые благочестивые, от них можно и не такого ожидать!
– Но почему Ватикан подсунул образцы средневековых тканей, а не полотна, изготовленного примерно в те годы, когда жил Христос? – упрямо продолжала Элька. – Ведь у него был такой уникальный шанс – подменив пробы, устами ученых объявить: плащанице две тысячи лет, она подлинная! И не говорите мне, что они не нашли бы образцы тканей! А Ватикан прошляпил замечательную возможность раз и навсегда положить конец сомнениям и подложил зачем-то средневековые, а не античные образцы.
Почесав один из многочисленных подбородков, Брамс уставился на гостью.
– Об этом я как-то не подумал, госпожа комиссар. Вы ведь тысячу раз правы! Ватикан мог подложить куски ткани начала первого века нашей эры, и все бы обернулось для церкви триумфом. Или кардинал Морретти что-то перепутал, взял не те образцы?
– Не верю, что кардинал, если он осуществил подмену, ошибся, – сказала Элька. – Думаю Ватикану почему-то требовалось, чтобы Туринскую плащаницу определили как средневековую подделку. Весь вопрос: почему? Чтобы церковь добровольно отказалась от такой драгоценной реликвии, низведя ее до уровня фальшивки... Кстати, но каким же образом ее изготовили, если ученые даже сейчас не понимают, как возникло изображение человека? Не верю, чтобы в тринадцатом или четырнадцатом веке имелись столь хитрые методы фальсификации, что современная наука не в состоянии их разгадать и повторить.
– Госпожа комиссар... – начал Карл Брамс, и вдруг в бункере погас свет. «Профессор» произнес: – Причин для беспокойства нет, сейчас включится запасной генератор...
Но этого не произошло. Элька, потянув носом, спросила:
– Не кажется ли вам, что тянет гарью?
– Исключено! – простонал Карл Брамс.
Элька, чьи глаза быстро привыкли к внезапно наступившей темноте, вышла из кабинета и, попав в коридор, закашлялась от дыма.
– У вас что-то горит! – крикнула она, вбегая обратно в комнату.
– Господи, что же произошло? – пропищал Брамс.
– Нам как можно быстрее надо уходить отсюда, – заявила Элька. – У вас имеются огнетушитель и противогаз?
Брамс засеменил к выходу, но, вдруг споткнувшись, упал, и Эльке пришлось-таки прикладывать все силы и поднимать объемного «профессора» с пола. Становилось трудно дышать.
– Горит что-то наверху! – высказала свое мнение Элька. – Не исключаю, что ваш особняк, Брамс.
– Но воздух поступает не из дома, а из сада, – заныл толстяк.
Элька, наступив ему на ногу, заявила:
– Не время раскисать! Значит, кто-то постарался, чтобы дым поступал по системе вентиляции в бункер. Кто-то, который страстно желает, чтобы вы и я задохнулись в этой норе.
– Кто? – взвизгнул Брамс и, решив, что сейчас самое время для обморока, осел на пол и запричитал: – Я умираю, госпожа комиссар! Они добились своего! Мне нечем дышать!
Комиссарша на минуту исчезла и вернулась с двумя влажными одеялами. Затем она пребольно ударила «профессора» в живот и сказала:
– Умирать вы сможете и потом, когда мы выберемся из вашей подземной темницы.
Бункер был заполнен сизым, раздирающим легкие и выедающим глаза дымом. Комиссарша, как могла, подгоняла Брамса. Тот, оказавшись около двери, слишком долго возился с сигнализацией.
Элька потянула на себя тяжеленную бронированную дверь. Когда же та распахнулась, то в лицо Эльке повалили клубы еще более густого дыма.
– Брамс, где вы? – спросила она.
Ответа не последовало. Закрыв глаза и затаив дыхание, Шрепп вернулась обратно в бункер и наткнулась на бездыханное тело Брамса. Она выволокла его в коридор и принялась хлестать по щекам. «Профессор», кашляя, приоткрыл глаза.
– Что со мной? – произнес он слабым голосом. – Я уже умер?
– Пока что нет! – ответила Элька. – Ну, шевелитесь, если не хотите задохнуться!
– Я не могу идти! – пожаловался Карл Брамс, и Эльке пришлось поддерживать его.
Они вскарабкались по лестнице и оказались перед панелью, закрывавшей проход в дом. Брамс что-то нажал, и она отошла в сторону.
В лицо хлестнули языки пламени. Элька успела увернуться, чувствуя, как на голове трещат от жара волосы.
– Мы в западне! – хрипло простонал Брамс и снова привел панель в движение.
Смерть не входила в планы Эльки Шрепп. Ее несколько раз ранили, она оказывалась один на один с жестокими убийцами и была как-то заложницей маньяка, но никогда она не думала о том, что пробил ее последний час. Вплоть до сегодняшнего дня.
– Облачайтесь! – приказала Элька, швырнув Брамсу влажное одеяло. – Защищайте в первую очередь лицо и руки!
Сама она тоже завернулась в мокрое одеяло. Оно спасет на первых порах от пламени, но ее цель – выбраться из горящего дома и вытащить из него неповоротливого Брамса.
Панель отъехала, пламя впереди стояло стеной. Элька выбежала из подземного коридора. Одеяло тлело, комиссарша, выбив стекло, нащупала задвижку на ставнях и рванула ее на себя. В лицо ей хлынул холодный живительный воздух. Элька, схватившись за рамы и порезав при этом ладони, выпрыгнула из особняка в сад.
– Брамс, поторапливайтесь! – крикнула она, но полной фигуры «профессора» в густых клубах дыма и столбах пламени видно не было.
Проклиная Брамса, комиссарша вернулась в дом. На ее крики он не отзывался. Внезапно Элька на что-то налетела и едва не упала. На полу распласталась туша «профессора». Элька поволокла его по направлению к окну. В особняке что-то затрещало и ухнуло сверху вниз. Шрепп отшатнулась от языка пламени и, собрав последние силы, перекинула тело Брамса через подоконник Затем она сама живо перемахнула преграду и оказалась снаружи. Брамс смешно, на четвереньках отползал прочь от горящего особняка.
– Вы едва не убили меня, – подвывал он. – Какая вы бесчувственная, черствая женщина, госпожа комиссар! Я весь в крови...
Отбежав метров на десять от дома, Элька увидела, что тот весь объят пламенем. Крыша накренилась и осела внутрь особняка. Задержись они на минуту, и оказались бы в центре большого погребального костра, в который превратился горящий дом.
Брамс, растирая по черному от сажи лицу слезы, сидел на земле и причитал:
– Все, что у меня было, осталось в бункере! Моя чудесная антикварная мебель! Мой архив! Мои книги!
– Если хотите, можете вернуться обратно, – съязвила комиссарша, указывая на дымящийся остов особняка.
Брамс проковылял к приоткрытым воротам, Элька вышла на улицу. Она заметила толпу любопытных мальчишек, наблюдавших за пожаром. Издали доносилось завывание сирен.
Зеваки окружили Эльку и «профессора» Брамса. Комиссарше не хотелось отвечать на вопросы, а еще больше не хотелось встречаться с итальянскими коллегами. К воротам подлетело несколько автомобилей с надписью «Carabineri», а вслед за ними – две пожарные машины и неотложная медицинская помощь.
Комиссарша внезапно почувствовала, что у нее звенит в ушах. Она пошатнулась и едва не упала. Кто-то поддержал ее, Элька ощутила что-то скользкое и мокрое, задевшее ее руку.
К ней, прокладывая дорогу через толпу, двигались суровые полицейские.
– Убийство! – завопил кто-то, и тотчас десятки голосов подхватили это слово.
Полицейские склонились над кем-то. Элька, пошатываясь, приблизилась к ним. На земле лежал Карл Брамс, а на пиджаке у него расплывалось несколько кровавых пятен. Но еще минуту назад он был жив и невредим! Комиссарша поняла: тот или те, кто поджег особняк, не ушли, а, смешавшись с толпой, дождались прибытия полиции.
Полицейский что-то спросил, и подростки указали на Эльку.
– Вы знаете этого человека? – послышался вопрос.
Но вместо ответа раздался истошный крик. Элька поняла, что все смотрят на нее. Ее правый рукав был вымазан в крови, а под ногами валялся кинжал с выгравированной на рукоятке кометой, которым, она не сомневалась ни секунды, убийца только что продырявил Карла Брамса.
– Вы арестованы! – услышала она страшную фразу по-итальянски. – Вам инкриминируются убийство и поджог. Все, что вы скажете, будет использовано против вас в суде...
Виктория Сикорская
Виктория приблизилась к двери и, оглянувшись, вынула из кармана ключ. Взглянув на наручные часики, она убедилась, что все идет по плану. Половина двенадцатого. Он прибыл на виллу около двадцати минут назад. И покинет ее – в машине «Скорой помощи». Мертвым.
Ключ, изготовленный на заказ несколько недель назад, вошел в скважину замка и два раза бесшумно повернулся. Девушка вошла в помещение, где стояли стиральная машинка и сушилка.
Она изучила расположение и план виллы, достав ее чертежи и побывав на ней два раза. Ей стоило больших усилий и немалых денег узнать, где он остановится, прибыв в Рим.
Виктория скользнула к лестнице, что вела наверх. На вилле он был один. Верная жена, которой, собственно, он и обязан своим успехом (именно она занимается исследованиями, сортирует материал, необходимый для его новой книги), осталась в крошечном университетском городке на Восточном побережье, в Новой Англии. Блистать в Европе, где он превратился в супермена от литературы, великий писатель хотел в одиночестве. Отсутствие жены помогало ему без оглядки на ее чувства предаваться эротическим приключениям.
Сначала Виктория решила, что проникнет на виллу под видом одной из его подружек или девочки по вызову, но как узнать, когда именно он возжелает одну из них? Он был очень осторожен, ибо знал: миллионы боготворят его, но миллионы и ненавидят. И все дело в книге, которая вышла под его фамилией, но которая принадлежит не ему. Конечно, слова, фразы, абзацы – плод его труда, но материал для книги был собран и классифицирован не им. Он беззастенчиво украл книгу, автором которой должен был стать ее, Виктории, отец. А затем отец погиб, и Виктория не сомневалась: так он устранил назойливого противника, который предъявил права на сюжет книги и обещал затеять судебный процесс.
Девушка, стараясь ступать как можно тише (благо, на ее ногах были мягкие кожаные мокасины), поднялась по лестнице и затаилась у двери. Вот будет незадача, если он сейчас столкнется с ней нос к носу... Но он все равно найдет свою смерть. Он, ее враг. Из-за него умер ее отец. Он, воплощение дьявола в человеческом обличье!
Дверь приоткрылась, еле слышно скрипнув, и Виктории показалось, что звук разнесся по всей вилле. В коридоре никого не было, значит, он находится в своих апартаментах на втором этаже.
Она пересекла первый этаж и поднялась наверх. Кровь отхлынула от лица Виктории, когда она увидела его выходящим из комнаты. Стоило ему чуть повернуть голову, и он бы заметил ее. Он – величайший писатель, ниспровергатель религиозных догм, самый успешный литератор Нового и Старого Света, чья последняя книга вышла на сорока восьми языках и суммарный тираж которой превышает пятьдесят пять миллионов, – был в отличном расположении духа, что-то насвистывал, расстегивая платиновые запонки на манжетах белоснежной рубашки. У него было прекрасное настроение. Еще бы, ведь европейская премьера фильма по его роману, в отличие от американской, прошла успешно.
Виктория отдышалась и нащупала в заднем кармане джинсов пистолет. Он получит по заслугам, ведь он – вор и убийца! И она сделает так, чтобы об этом – о том, что он вор и убийца, – узнал весь мир. Ей наплевать на деньги, заработанные им на книге, украденной у ее отца, хотя, по самым скромным подсчетам, еще до выхода на экран широко разрекламированного фильма по его роману, книга принесла не меньше двухсот восьмидесяти миллионов долларов, а конца и края восторгам читателей не было видно, она по-прежнему возглавляла списки бестселлеров, принося своему автору, вернее, тому, чье имя стояло на обложке, в среднем по миллиону в день. Она не намеревается предъявлять иск, для нее важнее всего – справедливое возмездие.
Девушка метнулась к раздвижной двери с разноцветными стеклами, вытащила пистолет из кармана, еще раз осмотрела его, убрала назад и приготовилась войти в комнату.
Тот, кого она собиралась убить, не подозревая о нависшей над ним смертельной угрозе, натягивал черные штаны, вертясь перед большим зеркалом. Обычно он позировал в твидовых пиджаках горчичного, серого или коричневого цвета, в синих джинсах, подчеркивающих его демократизм, и в рубашке, по большей части – без галстука. Облик обычного профессора, преподавателя американской литературы небольшого, но всемирно известного частного колледжа.
Он принял чрезвычайно щедрое предложение (хотя деньги ему не требовались – последняя книга сделала его мультимиллионером), однако он обожал театральные позы. Его амплуа – представитель интеллектуальной элиты Восточного побережья, и он старался соответствовать образу, созданному им самим, его покорной и работящей супругой, старше его на девять лет, а также литературным агентом и пиар-отделом издательства. Он покинул государственный университет и перешел в частный, заявив, что намеревается работать над новой монографией по позднему творчеству Набокова. В действительности же ему было чрезвычайно лестно, что университет принял его в штат, хотя бы и только по той причине, что он – самый знаменитый американский писатель. Он вел один-единственный семинар, наукой реально не занимался, выступая в роли украшения частного вуза.
Смокинг, даже самый дорогой, не делал его привлекательнее. Он был невысоким, худощавым, с умным подвижным лицом и зачесанными назад редеющими каштановыми волосами. Кто бы мог подумать, что женщины будут от него без ума? А они и в самом деле теряют голову, но, конечно, не от его стандартной внешности и скучных манер сорокапятилетнего ловеласа, а от его славы и богатства.
Виктория шагнула в комнату. Стоявший у зеркала мужчина увидел ее отражение и резко обернулся. Его лицо исказил страх, в серо-зеленых глазах мелькнуло изумление, быстро сменившееся ужасом.
– Что... что вы здесь делаете? Кто вы? – спросил он по-итальянски сдавленным голосом, и Виктория заметила, что ширинка на его брюках не застегнута. Странно, но этот момент она представляла совсем по-другому. Он даже не узнал ее!
– Я вам все отдам! – затараторила жертва, отступая от зеркала. – У меня имеется большая сумма в долларах и евро, а также платиновые запонки с черными бриллиантами, подаренные мне бывшим премьер-министром Италии. Я выпишу вам чек на любую сумму! Вы же знаете, кто я!
О, даже в такой момент он никак не мог унять своего тщеславия. Он оказался около старинного стола и раскрыл ящик. На подлокотнике кресла Виктория увидела его книгу: черная обложка, кровавые линии и фотография таинственно улыбающегося автора – того самого человека, что сейчас дрожал перед ней в штанах с расстегнутой ширинкой. Дейл Уайт, автор супербестселлера «Улыбка Джоконды».
Тонкая рука мистера Уайта, продолжавшего перечислять все то, что он готов отдать в обмен на свою драгоценную жизнь, нырнула в ящик, и его тон мгновенно изменился. Лицо приняло хищное выражение, глаза победоносно засверкали. В грудь Виктории уперся револьвер.
– Ты думаешь, красотка, что я наведываюсь в вашу страну макаронников и мафиози без соответствующих мер предосторожности? – спросил с наглой ухмылкой знаменитый автор. – Хотела поживиться за мой счет? Не получится!
Он дважды спустил курок. Но револьвер только безвредно щелкнул.
– Мистер Уайт, – ответила по-английски Виктория, – я побывала в вашем особняке двумя часами раньше, пока вы ужинали с вашими европейскими издателями, и вытащила из револьвера все патроны.
Писатель снова сменил тон, забормотал:
– Не убивайте меня! Вы выследили меня с целью похищения? Уверяю, этого не стоит делать! Я выпишу вам чек. Сколько вы хотите? Миллион? Два? Три? Пускай ваши сообщники едут в банк, я позвоню и попрошу выплатить вам любую сумму, несмотря на то, что банк уже закрылся. Там готовы исполнять все мои прихоти, еще бы, я ведь позавчера открыл у них счет на двадцать пять миллионов...
– У меня нет сообщников, – прервала его нервное бормотание Виктория и извлекла из заднего кармана пистолет.
Увидев оружие, Дейл Уайт побледнел и, заикаясь, произнес:
– Мисс, за... зачем... в-вам оружие? К-к-клянусь, я не буду сопротивляться! Давайте разойдемся, как ц-цивилизованные люди!
– Я не против вашего предложения, мистер Уайт, однако вся проблема в том, что вы не относитесь к категории цивилизованных людей, – ответила сухо Виктория.
Она мельком взглянула в зеркало и увидела свое отражение: изящная молодая женщина с бледным лицом, большими синими глазами и собранными под шапочкой черными волосами. Она держится молодцом, но пора переходить к осуществлению ее плана. Плана убийства великого писателя Дейла Уайта.
– Застегните ширинку, мистер Уайт, – велела Виктория.
Мультимиллионер от литературы вздрогнул и сипло спросил:
– Чего?
Девушке пришлось повторить, и только тогда дрожащими пальцами мистер Уайт застегнул штаны. Виктория сотни раз проигрывала сцену возмездия в голове. Ей представлялось, что Дейл Уайт, увидев ее, падет на колени, зальется слезами и будет умолять о пощаде. А сейчас, наяву... Он, конечно, напуган, и очень сильно, но присутствия духа не потерял. И, что хуже всего, не понимает, с кем разговаривает. Он принял ее за обыкновенную бандитку!
– Мисс, – немного придя в себя и обретя прежнее красноречие, заявил писатель, – вы, вероятно, недовольны моей книгой? Понимаю, она, видимо, затронула ваши религиозные чувства, поэтому вы и решили покарать меня, ее создателя. Но уверяю вас, мой роман – всего лишь фантазия университетского профессора! Он не имеет ничего общего с действительностью! Да, в моем романе у Иисуса имеются любовница и дети и содержится намек на то, что он не ограничивался сожительством с женщинами, одаривал своим вниманием мужчин, в том числе юного апостола Иоанна, в результате чего представители церквей, в особенности Ватикан, обрушились на меня с критикой, обвинив в святотатстве и богохульстве... Но вы должны понять – в моем романе «Улыбка Джоконды» речь идет не о Христе, сыне Божьем, а о реально существовавшем Иисусе, который, как и мы с вами, был человеком! А у людей имеются слабости...
Виктория молчала, и Дейл Уайт, решив, что его аргументы оказывают воздействие, воспрял духом и продолжал:
– И никакой тайной организации убийц в недрах Ватикана не существует. Я все выдумал! И ни Леонардо, ни Рафаэль, ни Микеланджело не были хранителями секрета об истинных сексуальных пристрастиях Христа и существовании его потомков! И вообще никаких потомков не было! Это все мои выдумки!
– Не ваши, – холодно произнесла Виктория, и автор супербестселлера непонимающе воззрился на нее. – Не ваши, и не выдумки, – повторила девушка. – Вы воспользовались идеями профессора Владимира Сикорского, который около трех лет назад обратился к вам, известному уже тогда писателю, автору нескольких хорошо продаваемых романов, специализацией которого было раскрытие исторических тайн, за консультацией. Профессор Сикорский оставил вам черновой вариант своей книги, а также папку с материалами, которые вы изъявили желание просмотреть, дабы дать рецензию на рукопись начинающего автора. А сами использовали сюжетную канву его книги, сдобрив «клубничкой» и дешевыми сенсационными выдумками, рассчитанными на непритязательные вкусы широкой публики. Вы искромсали идеи моего отца и выпустили гнусную книжонку под своим именем. А затем, когда он пригрозил вам судебным процессом по обвинению в плагиате, вы убили его. Не сами, смею предположить, но мой отец погиб с вашего ведома и по вашему заказу, мистер Уайт!
– А, так я имею честь разговаривать с Викторией Сикорской? – иронично выгнув тонкую бровь, спросил великий писатель, уже полностью оправившийся от шока.
Виктория закусила губу: в тоне Дейла Уайта почудилась насмешка.
– Вы, подобно тени, следовали за мной из Америки по всей Европе, пока не настигли в Риме? – продолжил он, неспешно опустился в кресло и закинул ногу на ногу.
Виктория подошла к столу, схватила ручку с золотым пером и дорогой блокнот и швырнула их писателю.
– Пишите! – приказала она. – Я, Дейл Уайт, официально заявляю о том, что украл идею своего романа «Улыбка Джоконды» у профессора Владимира Сикорского, умерщвленного по моему приказу...
– Стоп! – взвился Уайт. – Что за бред? Да, ваш отец навещал меня, однако никакой рукописи не оставлял...
– Лжец! – перебила Виктория и махнула пистолетом.
Автор супербестселлера скривился и неохотно признался:
– Ну ладно, теперь припоминаю, старик что-то оставлял, но знаете, сколько мне приходит по почте и Интернету произведений? Их было много еще до того, как вышла «Улыбка Джоконды», а теперь просто ниагарские водопады! Даже поставь я перед собой цель прочитать их все, то физически бы не смог! И у меня уж точно не было бы времени на собственное творчество!
– Мой отец сказал, что вы проявили неподдельный интерес к его рукописи, – возразила Виктория. – И он не был одним из безымянных графоманов, он работал в одном с вами колледже.
– И что из того? – заявил с видом оскорбленной невинности Дейл Уайт. – Ваш отец произвел на меня... странное впечатление. Твердил о какой-то таинственной организации, существующей в Ватикане, что и навело меня на мысль о корпорации священников-убийц, которую я потом вывел в «Улыбке». И что?
– Вы убили моего отца! – сказала Виктория. – А теперь пытаетесь заговорить мне зубы, мистер Уайт. Написали, что я вам продиктовала? Подпишитесь и поставьте дату!
Уайт передал ей блокнот, Виктория прочла: «В моей смерти виновата дочь профессора Владимира Сикорского, вообразившая, что я виновен в гибели ее папаши. Она – опасная сумасшедшая, и полиция не должна проявлять к ней ни малейшего снисхождения, а обязана сразу же стрелять на поражение. Дейл Уайт».
– Что вы такое тут понаписали? – удивленно воскликнула девушка.
– Думали, я стану под диктовку писать всякую галиматью, получив которую вы меня застрелите? – дерзко спросил Дейл Уайт. – Так и быть, признаю, что... что некоторые идеи, изложенные вашим отцом, в некоторой степени повлияли на формирование сюжета «Улыбки Джоконды». И рукопись я его прочел – она была такая сырая и наивная, что ни одно издательство не проявило бы к ней интереса. Я, обладающий несомненным литературным талантом, довел ее до ума! Если бы не я, идеи вашего отца навсегда бы остались у него в компьютере. А мою книгу прочитали миллионы! Учтите, я не обязан ничего делать для вас. Если желаете затеять процесс – нанимайте адвокатов. Но, так и быть, я готов пойти на мировую и во внесудебном порядке выплатить вам, скажем... два миллиона долларов в обмен на то, что вы откажетесь от каких бы то ни было претензий ко мне. Идет?
Виктория оторопело уставилась на Уайта. Он думает, что может купить ее?
– Хорошо, два с половиной, – нетерпеливо произнес он, превратно истолковывая молчание девушки. – И этого мало? Три. Ладно, так и быть, три с половиной. Мое последнее слово, мисс! Три с половиной миллиона, и ни центом больше! Вам за глаза хватит! Это более чем щедрое предложение, ведь если вы проиграете процесс, что, вероятнее всего, и произойдет, то останетесь на бобах. Конечно, получив от меня деньги, вы обяжетесь не разглашать содержание подписанного вами документа, об этом позаботятся мои адвокаты. А с тремя с половиной миллионами вы сможете начать новую жизнь!
– Вы думаете, что жизнь моего отца оценивается в три с половиной миллиона? – спросила Виктория. Весь ее сценарий был перечеркнут, жертва вела себя вовсе не так, как планировалось. – Вы только что были готовы заплатить за свою никчемную жизнь примерно такую же сумму!
– Торгуешь мертвым папочкой? – деловито осведомился Уайт, вдруг переходя на «ты». – Похвально, Виктория! Вот зачем ты явилась ко мне – получить как можно больше денег, и честь умершего профессора тут ни при чем. Наверняка станешь талдычить мне, что это несправедливо: я заработал почти три сотни миллионов, а тебе предлагаю только три с половиной. Но жизнь, крошка, вообще несправедлива. Я и сам кое с кем делюсь, но ведь не жалуюсь по этому поводу! А убивать твоего папашу, поверь, мне не требовалось. Мои адвокаты раздавили бы его, как таракана. А процесс по обвинению в плагиате завершился бы вынесением оправдательного вердикта и послужил бы отличной дополнительной и совершенно бесплатной для издательства рекламой моей и без того великолепно продающейся книги.
– Я вам не верю, – произнесла Виктория. – Мой отец пытался поговорить с вами, а через неделю он был сбит машиной на улице...
– Все мы смертны, – произнес бессердечным тоном Дейл Уайт. – Ты ведь знаешь, меня уже обвиняли в том, что я позаимствовал идею предыдущего романа в книжонке каких-то безызвестных писак. Несчастные неудачники хотели поживиться за мой счет, но процесс выиграл я. И убивать достойных жалости бумагомарателей, решивших оттяпать часть моего гонорара, не было нужды. Так почему же ты думаешь, что в случае с последней книгой я стал бы действовать иначе – заказал бы киллеру твоего папашу или вообще сам сел за руль смертоносного авто? В этом мире всем правят деньги, и мне гораздо проще нанять адвокатов или, в крайнем случае, купить чье-то молчание парой миллионов, чем ставить себя под удар, ангажируя убийцу или самолично марая руки о всяких неудачников. Таких неудачников, как твой покойный папаша!
Девушка замерла. Она всегда думала, что выстрелить в Уайта будет легко. Она рассчитывала на то, что он будет унижаться, пресмыкаться, клясться в своей невиновности. Но писатель, казалось, с совершенным безразличием относился к ее присутствию. Если сначала он трясся, явно испытывая страх, то теперь вел себя вызывающе.
– Ну что, никак не можешь собраться духом? – спросил Уайт, словно подначивая Викторию. – Давай, выполняй свою черную миссию. Быть может, тебе станет легче, хотя сомневаюсь в этом. А остаток жизни тебе придется провести за решеткой: суд наверняка приговорит тебя к пожизненному заключению. Жаль, что в Италии нет смертной казни!
– Вы не боитесь умирать? – прошептала Виктория.
Дейл Уайт улыбнулся:
– Конечно же, боюсь! Но что я могу поделать, если такая сумасшедшая, как ты, проникла на виллу с твердым намерением застрелить меня? Помешать тебе я не могу, так что приказываю: делай, что задумала! Завещание я составил несколько лет назад, а мое убийство только подхлестнет ажиотаж вокруг «Улыбки Джоконды». Ну, не тяни!
Виктория не могла представить, что Уайт ждет не дождется, чтобы получить пулю в живот. Но, казалось, он именно этого и хотел. Писатель с чрезвычайно независимым видом сидел в кресле и любовался своей наманикюренной рукой.
– Мистер Уайт, – прошептала Виктория, – вы сказали, что... что не причастны к смерти моего отца.
– Да, сказал, – произнес тот раздраженно. – Ты что, оглохла? Однако для таких маньяков, как ты, это ничего не значит. Тебя ждет сомнительная слава, такая же, как и убийцу президента Кеннеди или Джона Леннона.
– Вы хотите сказать, что... что у меня нет причин убивать вас? – произнесла Виктория, чувствуя, что у нее кружится голова. Весь ее сценарий давно рассыпался, подобно карточному домику. Она не собиралась вести дискуссий с Дейлом Уайтом, а хотела застрелить его, но получилось иначе.
– Я ничего не хочу сказать, – произнес надменно Уайт и тоном барина добавил: – Давай, спускай курок! Только постарайся сразу попасть в сердце, я не хочу мучиться!
Виктория вдруг поняла, что не сумеет выстрелить. В слепой ярости, которая затмевала ее разум, она тренировалась в тире, представляя себе, что перед ней находится Дейл Уайт. И вот ее мечты стали реальностью, но убить его она не сможет.
– Я... я ошиблась, – произнесла девушка, опуская пистолет. – Мне очень жаль, мистер Уайт. Это была идиотская идея – приходить сюда, чтобы застрелить вас...
Она не успела закончить фразу, потому что писатель, всего мгновение назад с видом меланхолика сидевший в кресле и, казалось, не обращавший на Викторию внимания, бросился на девушку. Повалив ее на ковер, он вырвал у нее из руки пистолет. Уайт был намного сильнее ее.
– Вот комедия и закончилась, – усмехнувшись, сказал Дейл Уайт. Его левая рука словно невзначай скользнула по груди Виктории. – Такой симпатяжке, как ты, не место в тюрьме, и в другое время и при других обстоятельствах я бы пригласил тебя в ресторан или предложил остаться у меня на вилле на ночь...
– Вы же женаты, – выдавила из себя Виктория. Коленка Уайта упиралась ей в солнечное сплетение. – И что? – хмыкнул писатель. – Моя супруга работает сейчас в библиотеке Конгресса, собирает материал для моей новой книги. В Европе, во время празднования моего триумфа, Барбара мне не требуется.
Автор «Улыбки Джоконды» поднялся и посмотрел на часы.
– Что вы намерены сделать? – спросила Виктория. – Сдать меня в руки полиции?
– А ты думала, что я отпущу тебя? – спросил Дейл Уайт, проверяя, заряжен ли пистолет. – Семь патронов, отлично! Ты ведь можешь передумать и снова навестить меня, только не с пистолетом, а с бомбой. А умирать я не собираюсь!
Девушка услышала на первом этаже виллы голоса. Уайт, остановившись метрах в трех от зеркала, растрепал волосы, вытащил рубашку из брюк, подумав, взял со стола ножницы и, поморщившись, сделал крошечный надрез на мочке уха. Тотчас заструилась алая кровь, капая на белоснежную рубашку.
– Что вы делаете, мистер Уайт? – спросила в ужасе Виктория.
– То, что ты не успела, – ответил великий писатель. – Устраиваю на себя покушение!
И Дейл Уайт выстрелил в зеркало. То, треснув, разлетелось на сотни осколков. Затем Дейл Уайт выстрелил в стену и в потолок.
– Прекратите! – закричала Виктория, оглушенная пальбой.
– Но ведь ты мечтала ликвидировать меня! – ответил с усмешкой победителя Дейл Уайт. – Однако завершить начатое не смогла, потому что перепугалась. Но идея была отличная – покушение на величайшего из живущих писателей вызовет волну сочувствия ко мне и станет великолепной пиар-акцией.
Снизу раздались крики, Виктория услышала топот.
– Ко мне приехали, привезли выводок восторженных поклонниц помоложе и посимпатичнее, чтобы я смог с ними отметить триумф европейской премьеры... в горизонтальном положении, – объяснил Уайт и, протерев пистолет рубашкой, швырнул его на пол. – Знала бы ты, на что способны экзальтированные дамочки, боготворящие мой литературный гений! И эти дуры стали свидетелями того, как ты пыталась застрелить меня. Они подтвердят все, что ни потребуется!
Читать бесплатно другие книги:
