Еще один знак Зодиака Леонтьев Антон

Ирина Мельникофф

Как ни трагично осознавать, но все мы смертны. Существование каждого из нас завершится одинаково. В моем случае, как я уже говорила, это было жестокое убийство. Но моя жизнь, финал которой оказался столь ужасен, не только завершилась убийством, но и началась с него.

На свет появилась я 6 сентября 1911 года в Санкт-Петербурге, городе, который являлся тогда столицей канувшей вскоре в Лету империи. Вообще-то, по расчетам врачей, мне суждено было увидеть свет в начале ноября, однако обстоятельства сложились так, что все произошло намного раньше.

Мой отец, Адриан Георгиевич Мельников, был известным в Петербурге адвокатом. На сохранившихся фотографиях он выглядит импозантно – солидный господин с ухоженной седой бородкой, с умными грустными глазами, в элегантном костюме-тройке. Он специализировался на уголовных процессах, среди клиентов моего батюшки было много богатых и знаменитых личностей тех лет.

В семейной жизни батюшке не везло. Первая супруга Адриана Георгиевича скончалась от менингита спустя всего пять с половиной месяцев после бракосочетания, когда они проводили летний отдых в Венеции. Это был сильнейший удар для моего отца (в то время начинающего молодого адвоката), в особенности по причине того, что его супруга была на третьем месяце беременности.

Ввергнутый в отчаяние ее смертью, он ушел с головой в работу и всего в течение нескольких лет обрел славу непобедимого защитника. Он достиг всего, о чем мечтал, – у него имелся профессиональный успех, высокое социальное положение и богатство. Неудивительно, что через двенадцать лет после кончины первой супруги, в самом начале века, он решил обзавестись семьей.

Его выбор пал на молодую состоятельную вдову, которая выступала в качестве свидетельницы по одному из дел, что он вел. Через пять недель он сделал ей предложение, и она ответила согласием. Ничто не предвещало повторения трагедии, разыгравшейся за много лет до того: свадьба была шумная, и после венчания молодожены отправились в Париж.

На свет появились мальчик, нареченный в честь отца Адрианом, затем девочка, названная в честь матери Надеждой. В конце 1904 года вторая жена моего отца сообщила ему, что ощущает признаки новой беременности. Батюшка был на седьмом небе от счастья – все, чего он желал, свершилось.

Но боги не любят счастливцев и жестоко карают тех, кто бросает им вызов. Отец не чурался шумных дел, о которых охотно докладывали в газетах и судачили в обществе. Поэтому, когда к нему обратились с предложением защищать одного из так называемых революционеров, обвинявшегося ни много ни мало как в убийстве шефа своей подпольной организации, которая замышляла государственный переворот и убийство государя посредством бомбометания во время службы в храме, он согласился.

Подробнее о процессе можно прочитать в «Голосе» за февраль-март 1904 года. Все сходились во мнении, что финальная речь моего отца, которую он держал перед присяжными, была одной из лучших и наиболее проникновенных со времен Цицерона. Адвокату удалось отвлечь внимание от того факта, что и убитый, и убийца были влюблены в одну и ту же молодую революционерку, что и привело к кровопролитию, а представил все, как ссору молодых людей, чей разум был затуманен идеями всеобщей свободы, равенства и братства.

Стратегия Адриана Георгиевича возымела успех, и он смог убедить присяжных в том, что имело место не банальное бытовое убийство, а преступление, подоплекой которого являлись революционные идеалы. В те времена (первая русская революция была не за горами) очень многие симпатизировали подобным идеям, и стоило только завести речь о модернизации общества, реформировании аппарата государственной власти и о конституционной монархии, как раздавались аплодисменты и виваты.

Ни у кого не вызвал удивления оправдательный приговор, вынесенный революционеру, зарубившему соперника топором из-за угла. Сочли, что им руководили не низменные страсти, а высокие идеалы. Дамы утирали слезы платочками и посылали подсудимому воздушные поцелуи, а мужчины открыто заявляли, что на его месте поступили точно так же – ведь речь шла о благе России.

Два дня спустя в особняк моего батюшки, располагавшийся на Английской набережной, доставили внушительный пакет. Он был адресован на его имя, но сам отец в то время был в Царском Селе, где консультировал одного из новых клиентов-аристократов.

Мой трехлетний братик Адриан был уверен, что в пакете находится железная дорога, которую отец обещал подарить ему. Супруга моего отца тоже в этом не сомневалась, а потому велела поставить пакет в гостиной и раскрыть его.

Взрыв последовал, когда Адриан попытался стащить оберточную бумагу. Такова была месть прочих членов революционной организации, крайне недовольных оправданием убийцы их вождя. Они обвиняли во всем Адриана Георгиевича и были, должна признать, правы: представляй интересы молодого убийцы иной, менее опытный и более косноязычный юрист, его бы признали виновным. Тогда и никакого несчастья не произошло бы.

Мой братик, с которым я так и не познакомилась и от которого осталось только несколько фотографий, где он запечатлен в матросском костюмчике, был убит на месте, так же, как и двое лакеев, помогавших развязывать пакет. Жена отца, полуторагодовалая Надюша и французская бонна, стоявшие чуть поодаль, получили серьезнейшие увечья. Когда батюшка, вызванный из Царского Села, прибыл в Петербург, то лицезрел ужасную картину: половина первого этажа особняка была разрушена взрывом бомбы, собственно, предназначавшейся изначально венценосной фамилии.

Первой умерла француженка, которой оторвало обе нижние конечности. Супруге моего отца разворотило все лицо, но она сумела протянуть несколько часов в Мариинской больнице, где лучшие врачи боролись за ее жизнь. Более всего пришлось страдать моей сестре Надечке – у бедной малышки был покалечен позвоночник, в результате чего она оказалась полностью парализованной. Девчушка жила еще восемь недель, но затем ранение взяло свое, и она скончалась, став последней жертвой кошмарного террористического акта.

Так в течение короткого времени Адриан Георгиевич потерял беременную жену и двух детей. Позже, сравнивая фотографии, сделанные незадолго до трагедии и после нее, я поразилась тому, что мой отец за несколько месяцев постарел лет на двадцать – из сорокалетнего полнокровного мужчины он превратился в сломленного судьбой седого старика.

Виня себя за то, что он никак не смог помочь близким и любимым и не погиб вместе с ними, Адриан Георгиевич отправился в долгое путешествие по заграницам. Он посетил Германию, Францию, Италию, Испанию, затем перебрался в Египет, оттуда – в Индию и на Тибет, после чего пожил некоторое время в Новой Зеландии и Австралии.

Он пытался скрыться от тяжких мыслей, убежать от самого себя. Он искал утешения, задавался мучительным вопросом, почему некто или нечто (бог, судьба, случайность?) отняло у него любимую жену и трех детей, однако не нашел ответа ни у европейских философов, ни у египетских колдунов, ни у тибетских монахов, ни у австралийских дикарей.

После почти пятилетнего отсутствия Адриан Георгиевич решил, что настало время вернуться на родину. Его душевные раны не затянулись, он не стал за эти годы ни мудрее, ни смиреннее, но его тянуло в Россию.

В Петербурге он больше жить не мог или не хотел, поэтому поселился в Москве, благо, что именитые адвокаты (несмотря на долгий перерыв, его слава не угасла) требовались и в бывшей столице.

Московский образ жизни разительно отличался от уклада жизни петербуржцев, там чувствовалась некая провинциальная неторопливость и азиатская летаргия, но, как понял мой батюшка, именно этого ему так не хватало.

Он немедленно с головой ушел в новые дела (зарекшись, правда, защищать так называемых революционеров, которых в Москве, после подавления выступления в девятьсот пятом году, все равно на дух не выносили), поселившись в особняке с большим запущенным садом.

Для себя отец решил, что больше никогда не женится и не обзаведется детьми. Во время пяти лет чайльдгарольдских скитаний по миру у него имелись сиюминутные любовницы и ветреные подруги, однако Адриан Георгиевич не претендовал на их чувства, довольствуясь исключительно их телами.

В 1910 году моему батюшке исполнилось пятьдесят три года. Он обладал большим состоянием, известным реноме и был холост. Неудивительно, что среди московских матрон он пользовался популярностью, и каждая из них видела его подходящим супругом для своей великовозрастной дочери. Слухи о том, что моего отца преследует рок и над его фамилией нависло несчастье, не отпугивали москвичек – капитал отца, исчислявшийся почти двумя миллионами, развеивал любые сомнения.

Батюшка посещал светские рауты и был завсегдатаем московских журфиксов, но с изворотливостью, свойственной представителям юридической корпорации, ему удавалось уйти из расставленных сетей и миновать матримониальные ловушки. Московские кумушки были весьма опечалены тем, с каким упорством Адриан Георгиевич отвергает их дочерей и внучек (и их самих тоже), и шептались, что, несмотря на богатство и положение, он несносный петербургский зазнайка.

Как-то моему батюшке довелось отправиться за город, в именье брата одного из бывших клиентов: тот, представитель старинного княжеского рода, был вынужден объявить себя банкротом и желал продать свои угодья и усадьбу. Адриан Георгиевич давно хотел обзавестись дачей, поэтому вознамерился самолично присмотреться к выставленному на продажу «дворянскому гнезду».

Усадьба князей Чесуевских произвела на него гнетущее впечатление. Некогда красивый особняк, выстроенный еще при Екатерине гениальным Баженовым, пришел в полное запустение и требовал немедленного капитального ремонта; луга и поля заросли сорной травой; некогда густая дубрава методически вырубалась, древесина продавалась, чтобы хоть как-то князь и его семья могли свести концы с концами.

Объехав вместе с его сиятельством поместье, Адриан Георгиевич принял решение отказаться от первоначального замысла, не покупать имение. Чтобы подсластить горькую пилюлю отказа, он принял предложение князя отужинать вместе с его семьей.

Во дворце, продуваемом со всех сторон, с прохудившейся крышей и стенами, с потолком, покрытым разводами и плесенью, было неуютно. Ужин, весьма скромный, состоявший, в основном, из вегетарианских кушаний и кислого вина, подали в огромной столовой, в которой было холодно, как в Антарктиде. Мой отец из вежливости решил сотрапезничать с князем, раздумывая о том, что самое позднее четверть часа спустя откланяется и поедет на станцию, дабы успеть на последний поезд до Москвы.

Но четверть часа спустя Адриан Георгиевич и не думал о том, чтобы покинуть усадьбу князя Чесуевского. Ибо в столовой появились три дочери его сиятельства – старшая, Аделаида, была двадцати девяти лет от роду и носата; средняя, Таисия, была двадцати пяти лет и усата; младшая, Лидия, была двадцати двух и подобна ангелу.

Она походила на портрет своей прабабки по отцовской линии, княжны Чесуевской, которая блистала при дворе Людовика Пятнадцатого и, по слухам, отвергла притязания дряхлого короля и драгоценные подношения, предлагавшиеся за одну ночь с его величеством.

Князь (мой дед по материнской линии) был нищ, однако, как это часто бывает, невероятно горд. Ни одна из его дочерей не вышла замуж, потому что в начале двадцатого века требовалось не только пышное имя, чтобы найти подходящего мужа, но и деньги, которых у семейства не было.

Адриан Георгиевич был до такой степени пленен Лидией Чесуевской, что утром следующего дня, перед завтраком, просил у князя ее руки. В былые времена его сиятельство никогда бы не пошел на такой мезальянс (еще бы, род Чесуевских находился в отдаленном родстве с Романовыми, а родословное древо уходило корнями к римским патрициям), но о размерах состояния Адриана Георгиевича было известно даже и в той глухой местности.

Поэтому князь, держа долгую речь, под конец своего монолога прослезился и дал согласие на брак Лидочки с моим отцом. До этого, правда, потребовал от батюшки гарантий того, что он выделит сто тысяч на ремонт усадьбы и будет платить князю и его семье ежегодную ренту в размере пятнадцати тысяч. Отец, не колеблясь, ответил «да». Призвав к себе младшую дочь, князь Чесуевский сообщил ей (вернее, поставил перед фактом), что она станет женой господина Мельникова.

Лидочка пыталась возразить, уверяя, что не только не любит господина Мельникова, но видит его второй раз в жизни, тогда его сиятельство попросил гостя и жениха оставить его наедине с дочерью. И когда Адриан Георгиевич тактично покинул кабинет, надавал своей младшей пощечин, пригрозив, что если она вздумает противиться браку, то он запрет ее в подвале с крысами и будет там держать на хлебе и воде до тех пор, пока она не решится на брак с московским адвокатом. Аргумент был существенный, и дочь вынужденно признала правоту князя-отца.

Ни он, ни кто-либо иной не знал, почему Лидочка противится воле батюшки. Не только внешностью Лидочка походила на свою знаменитую прабабку, которой приписывали многочисленные адюльтеры, но характером и склонностями. Она уже целый год была любовницей сына соседа, графа Сипягина, с семейством которого Чесуевские враждовали не менее семидесяти лет (речь шла о нескончаемой тяжбе, передаваемой из поколения в поколение, за право владения небольшим прудом и березовой рощицей, находившимися на границе двух владений).

Граф Владимир Сипягин был полной противоположностью моему отцу – молод, красив и весел нравом. Ни его родители, ни родители Лидочки никогда бы не дали согласия на женитьбу своих отпрысков, поэтому им не оставалось ничего другого, как, руководствуясь «Барышней-крестьянкой» великого Пушкина, тайно встречаться в заброшенной беседке, егерской хижине или на старой кузне.

Владимир был вне себя от горя, когда узнал, что Лидочка выходит замуж за «старого сатира», как он немедленно окрестил моего отца. Но будущая моя матушка умолила его не противиться свадьбе и взяла с него слово, что он не выкинет какую-либо опасную глупость (например, не объявит всему свету, что любит ее).

Венчание Адриана Георгиевича и Лидии Осиповны прошло в церкви Никиты Великомученика за Яузой на Швивой горке. Затем последовал феерический прием в особняке отца, где присутствовали сливки московского общества, после чего молодожены удалились в опочивальню. К стыду своему, вынуждена сказать, что матушка моя терпела ласки со стороны моего батюшки, стиснув зубы, о чем он, конечно, не подозревал. Лидочка в фантазиях возвращалась к тем моментам страсти и неги с молодым графом Сипягиным, которые она переживала то в кузне, то в беседке, то на сеновале.

Мой отец запланировал провести медовый месяц на новомодном курорте Варжовцы у Адриатики. Туда их доставил «Экспресс-Адриатик». Только новоиспеченная госпожа Лидия Мельникова знала, что в том же поезде, но в другом вагоне, ехал и молодой Владимир Сипягин, который не хотел расставаться с любимой лишь из-за того, что она стала женой «старого сатира».

Молодожены остановились в одном из лучших отелей Варжовцов, «Palais de la Mer», в котором всего несколько лет спустя, в самый канун Первой мировой, был застрелен студентом-анархистом король той небольшой горной страны Павел IV. Пикантность ситуации заключалась в том, что Адриан Георгиевич и Лидочка занимали самый большой номер-люкс, а прямо под ними, в обыкновенном номере, проживал любовник моей матери, граф Сипягин.

Лидочка, прибыв на курорт, немедленно пожаловалась на легкое недомогание, которое осмотревший ее врач (подкупленный Владимиром) объявил острой реакцией на изменение климата и в качестве «средства лечения» выписал разноцветные сладкие плацебо-dragees и заявил, что молодой супруге вредно находиться на воздухе, а надо соблюдать постельный режим. Тот же эскулап посоветовал Адриану Георгиевичу не докучать Лидочке своим присутствием, а лучше принимать минеральные воды или от души развеяться в игорных домах, коих в Варжовцах было несметное множество.

Посредством такого нехитрого трюка и с помощью жадного доктора Лидочка и Владимир Сипягин избавились от общества скучного моего батюшки и, пользуясь тем, что большую часть дня тот проводил вне отеля, заботясь о покое жены, предавались играм Амура на супружеской кровати в номере-люкс.

Им сопутствовала удача – Адриан Георгиевич, впервые за многие годы вновь почувствовавший себя счастливым, был до такой степени слеп, что ничего не замечал. Три недели показались ему одним часом, полным блаженства. То же могла сказать и моя матушка, которая ежедневно принимала в своей спальне молодого графа. Что же касается моего отца, то, ссылаясь на мигрень и апатию, она отвергала его, лишь дважды за четыре недели уступив его законным супружеским притязаниям.

Судьба – большая насмешница, поэтому неудивительно, что я была зачата именно в Варжовцах, у лазурного Адриатического моря, на шелковых простынях отеля «Palais de la Mer». Но воистину удивительно, что моим отцом стал все-таки Адриан Георгиевич, осчастлививший мою матушку всего дважды, а не молодой граф Владимир Сипягин, побывавший в объятиях Лидочки несчетное количество раз. Объяснялось это просто – в детстве любовник моей матери перенес свинку, в результате чего был неспособен к воспроизводству потомства, о чем, разумеется, не подозревал, оставаясь пылким и страстным молодым человеком двадцати четырех лет от роду.

Трио (мой отец, моя мать и граф Сипягин) отправились в Россию, каждый довольный проведенным в Герцословакии медовым месяцем. По возвращении в Москву Лидочка принялась за обустройство нового семейного гнезда, не отказываясь от частых встреч с возлюбленным. Молодой граф поселился у своей троюродной тетушки, которая была соседкой Адриана Георгиевича, и едва ли не ежедневно проникал через потайную калитку в сад особняка моих родителей. Так возникло то, что во фривольных французских романах именуется метким выражением marriage a trois.[3]

Лидочка и Владимир до такой степени были увлечены друг другом, что потеряли всяческую бдительность. Они самоуверенно считали, что если их никто не разоблачил раньше, то не разоблачит и в дальнейшем. Правда, несколько раз их едва не застали в пикантной ситуации слуги, а однажды Владимиру пришлось спрятаться под кроватью, когда Адриан Георгиевич вдруг неожиданно вернулся домой из адвокатской конторы, чтобы преподнести своей жене безделушку – сапфировый браслет.

Когда Лидочка поняла, что беременна, и врач подтвердил это предположение, она ни секунды не сомневалась, что носит под сердцем сына или дочь от своего ненаглядного Володечки, а не от «старого сатира», как и она теперь за глаза именовала старого мужа. Этим ребенком была я.

Адриан Георгиевич, узнав, что у жены появится ребенок, первый раз за многие годы вознес благодарственную молитву. Радовался несоизмеримо и тот, кого Лидочка считала истинным отцом, ее любовник Владимир Сипягин. Каждый был доволен сложившейся ситуацией, и ничто не предвещало катастрофы, но та не заставила себя ждать.

Сначала по московским салонам поползли нехорошие слухи: говорили, что молодая мадам Мельникова, в девичестве княжна Чесуевская, обманывает своего мужа. Как обычно и бывает, о преступной связи знали все. За исключением моего батюшки. Когда же наконец кто-то из любезных его друзей сообщил ему эту весть, то отец вспылил и вызвал «гнусного обманщика» на дуэль. Только вмешательство прочих именитых москвичей разрядило обстановку – они unisono заверяли отца в том, что никто не замышляет интригу против его молодой жены, и указали на то, что граф Владимир Сипягин давно похваляется тем, что наставил рога «старому сатиру».

Как ни многочисленны были свидетели, как ни сильны были косвенные доказательства, мой отец не желал верить в то, что его обманывали. Как юристу ему требовалось конечное, неопровержимое, ультимативное доказательство – вины или невиновности супруги. Он счел невозможным напрямую задать вопрос Лидочке, поэтому, скрепя сердце, решил прибегнуть к иным, недостойным, как он считал, методам.

Он тайно от жены собрал всех слуг дома и отдал приказание внимательно следить за происходящим и обо всем докладывать ему. Одному из лакеев он велел спрятаться в саду, недалеко от потайной калитки, ибо именно таким образом, согласно все тем же слухам, любовник Лидочки проникал в дом.

Однако к тому времени моя матушка была на сносях, и встречи бесстыдных обманщиков прекратились. Вместо этого они обменивались посланиями, в которых бесстыдно предавались любовным фантазиям и строили планы того, что произойдет, когда моя матушка разродится.

Письма передавались через верную камеристку матушки, которую она привезла в Москву из отцовского имения. Та была верна Лидочке, как рабыня своей госпоже, и каждый день, отправляясь то на рынок, то по лавкам, заглядывала в особняк троюродной тетушки графа Сипягина, чтобы передать ему послание и получить на обратном пути ответ.

От одного из старых лакеев не ускользнуло, что камеристка ежедневно куда-то уходит и слишком долго задерживается. Он доложил об этом батюшке, и тот отдал приказ проследить за девицей. Когда вскрылось, что она в числе прочего посещает и особняк родственницы Владимира Сипягина и, по всей видимости, обменивается там посланиями, отец велел в следующий раз, когда девица направится из особняка, доставить ее к нему в кабинет.

Так и произошло. Отец заметил, что камеристка чрезвычайно волнуется и путано отвечает на его вопросы, все запахивая на груди теплый ватник. Она походила на свидетельницу, дающую в суде ложные показания. Тогда отец напрямую спросил ее, служит ли она курьером между его женой и графом Сипягиным. Камеристка принялась с жаром все отрицать, однако появившийся лакей пристыдил ее, обвинив во вранье. Окончательно запутавшись, деревенская молодуха разрыдалась, но по-прежнему твердо стояла на своем, ибо была чрезвычайно предана моей матушке.

Тогда раздосадованный отец отдал приказание обыскать камеристку, справедливо полагая, что письмо, переданное ей матушкой, та прячет где-то на теле. Несколько женщин, работавших в особняке, с остервенением напали на несчастную и, сломив ее сопротивление, стянули ватник, из-под которого выпал длинный розовый конверт, благоухавший жасминным маслом.

Отец, которому подали письмо, сразу же узнал почерк супруги на конверте. Витиеватая подпись гласила: «Для моего ненаглядного королевича Володеньки от его истосковавшейся по любви русалки».

Велев запереть камеристку в сарае, батюшка выслал всех из кабинета и, погрузившись в кресло, долго не решался вскрыть письмо и прочитать его. Одной надписи уже было достаточно, чтобы понять: слухи верны, его жена гнусная изменница. И все же, набравшись мужества и еще втайне надеясь, что содержание письма окажется невинным и пристойным, что позволит с легкой душой забыть об инциденте, батюшка вытащил два листка, исписанных тонким почерком моей матушки.

Вряд ли имеет смысл приводить текст бесстыдной эпистолы. Скажу только, что по щекам моего отца текли слезы, когда он предавался чтению. В послании было огромное количество интимностей, а также открытых насмешек над моим батюшкой, который, как писала Лидочка, «слеп, как крот, глуп, как баран, и холоден, как тритон».

Любовь к молодой супруге, коей было наполнено сердце отца, умерла в те минуты, сменившись черной, беспощадной, кипящей злобой. Он направился на половину жены, где Лидочка, не подозревая о случившемся, с трепетом ждала послания от любовника.

Отец швырнул ей в лицо письмо и заявил, что ему все известно. Матушка, понимая, что отрицать связь с молодым графом бессмысленно, дерзко ответила, мол, он – конченый человек, если читает адресованные не ему письма.

Далее последовала страшная сцена, полная взаимных упреков и оскорблений. Отец пригрозил матушке скорым разводом, на что она заявила, что времена «Анны Карениной» давно прошли и в обществе к ней отнесутся с сочувствием, а предметом пересудов и насмешек станет он, жалкий рогоносец.

– И кроме того, Адриан, я наконец-то смогу открыто быть с Володей! – воскликнула в заключение Лидочка. – Он сделает мне предложение, и из мадам Мельниковой я превращусь в графиню Сипягину. А тебя я разорю, мещанин!

Слова, наверное, стали последней каплей, и отец отхлестал Лидочку по щекам, хотя всегда с отвращением относился к любому проявлению насилия. В особенности по отношению к женщинам, тем более, беременным. Вслед за этим, призвав верных слуг, он велел запереть матушку в подвале. Лидочка, конечно же, сопротивлялась, но ее отконвоировали в темное сырое помещение, полное мышей и крыс.

Мой батюшка велел не выпускать ее ни под каким предлогом и, приняв решение, отправился к одному из своих коллег-адвокатов, специализировавшихся на бракоразводных процессах.

Тем временем переполох и суета в доме Мельниковых вызвали интерес в расположенном рядом особняке троюродной тетки графа Сипягина. Владимир все ожидал очередного письма от любимой и, не получив его, заподозрил неладное. Поэтому он послал одного из слуг тетушки к соседям, дабы узнать, что же случилось. Слуга, вернувшись через четверть часа, задыхаясь и глотая воздух, объявил о том, что молодая госпожа находится в подвале, а господин уехал в неизвестном направлении, и доложил о сцене, разыгравшейся в будуаре, которую подслушали слуги.

Владимир Сипягин, не слушая стенаний тетки, выбрал из числа ее слуг пятерых крепких молодых мужчин, вручил каждому по револьверу и отправился освобождать любимую. Лакеи в доме моего батюшки не могли долго отражать нападение, и когда любовник моей матери приставил к голове дворецкого револьвер и заявил, что спустит «собачку», если тот не скажет, где находится Лидочка, дворецкий, дрожа, отдал ему ключи от подвала.

Высвободив Лидочку, граф Сипягин прилюдно ее поцеловал и заявил, что ей более нечего делать в доме «этого изверга», и увел беременную мою матушку с собой. Когда под вечер батюшка вернулся от адвоката, обещавшего ему немедленно инициировать расторжение брака, то узнал о произошедшем вторжении в особняк и похищении Лидочки.

Пораженный неслыханной дерзостью Сипягина, мой отец, всегда следивший за тем, чтобы все делалось в соответствии с законом, вызвал полицию и вместе с ней отправился к тетке молодого аристократа. Полицейские не были в восторге от порученной им миссии, предлагали решить все полюбовно и без скандала. Замести сор под ковер, как это было принято в провинциальной Москве. На что мой батюшка пригрозил им обращением к министру внутренних дел и государю-императору.

Их встретила на пороге тетка Сипягина, которая всячески пыталась задержать взбешенного отца и почтительно переминавшихся с ноги на ногу полицейских. Сначала она заявила, что ни о чем не ведает, затем была вынуждена признать, что племянник находится у нее, и под конец созналась, что под ее крышей пребывает и супруга господина Мельникова. Войти в дом тетка не разрешила, и полицейские отказались применять силу, сославшись на то, что никакого состава преступления не наличествует – ведь Лидочка находилась в особняке по собственной воле.

Отец не переставал горячиться, уверяя всех, что его жена насильно удерживается молодым развратником. Конец перепалке положило появление моей матушки в сопровождении молодого графа. Батюшка, только мысленно проклинавший неверную супругу, тотчас изменил решение и бросился к ней, готовый все забыть и все простить, если только она согласится вернуться к нему.

– Адриан, что ты себе позволяешь? – провозгласила моя матушка и с презрением посмотрела на отца. – Ты как был мещанином-крючкотвором, так им и остался.

– Моя жена не в себе… – лепетал отец. – Она сошла с ума… Этот подлец опоил ее чем-нибудь…

– Этот подлец, как ты выражаешься, мой будущий муж! – ответила Лидочка, и все присутствовавшие ахнули. – Прошли времена, когда жена была вынуждена оставаться при нелюбимом муже и терпеть его самодурство. Я люблю Владимира, и как только наш с тобой брак-недоразумение будет аннулирован, мы с ним обвенчаемся!

Мой отец не мог поверить своим ушам. Та Лидочка, его ангел, которая в церкви клялась в вечной к нему любви, оказалась циничным чудовищем, растоптавшим его чувства. Адриан Георгиевич походил на побитого пса. Он чувствовал, что все, кто стал свидетелем ужасной сцены, не на его стороне.

Тогда, поддавшись сиюминутному капризу, он плюнул в лицо графу Сипягину и заявил:

– Вызываю вас на дуэль, мерзкий червь!

Граф, брезгливо вытерев слюну со щеки, гордо ответил:

– Господин Мельников, клянусь всем святым, вы ответите за это оскорбление. Я принимаю ваш вызов! Завтра на рассвете! Мои секунданты свяжутся с вами!

Вообще-то дуэли были запрещены царским указом, однако они все равно периодически происходили. В Москве, где старые понятия чести отличались от новых, распространенных в Петербурге, дуэль являлась последним орудием оскорбленного человека. Полиция, призванная предотвращать дуэли, закрывала на них глаза. Не вмешалась она и в тот раз, и спустя пару часов вся Первопрестольная обсуждала одну новость – предстоящий поединок между моим отцом и любовником его жены.

Мой отец поступил более чем опрометчиво, вызвав на дуэль молодого Сипягина. Тот был прекрасным стрелком и великолепным фехтовальщиком, в то время как Адриан Георгиевич никогда не держал в руке шпагу и не умел стрелять.

Тем же вечером, как и обещал Сипягин, к батюшке пожаловали секунданты, друзья графа по военному корпусу. Мой отец упросил одного из коллег-юристов и отставного полковника, коего он как-то защищал в суде, выступить в качестве его секундантов.

Как оскорбленная сторона граф Сипягин обладал правом выбора оружия, и он пожелал стреляться. Так как Владимир требовал сатисфакции немедленно и отвергал любые извинения, дуэль была назначена на восемь часов следующего дня.

Хотя сентябрь только начался, погода стояла холодная, но на удивление сухая. В качестве места для проведения дуэли была выбрана рощица, принадлежавшая тетке графа. Мой батюшка провел всю ночь в кабинете, не сомкнув глаз и даже не попытавшись, игнорируя советы своих секундантов, потренироваться в стрельбе из револьвера. Те желали сгладить ситуацию и требовали от батюшки принести извинения Сипягину, что мой отец отверг с диким хохотом.

– Но, Адриан Георгиевич, ведь он вас прихлопнет, как муху! – настаивал полковник. – Вы знаете, о чем сейчас судачат? Что граф застрелит вас на дуэли, а ваша молодая вдова, кстати, обладательница всего вашего состояния, тотчас выйдет замуж за него.

Отец и его секунданты появились в рощице в начале восьмого, а вот графа Сипягина не было. Полковник посматривал на часы, следя за стрелками.

– Если он не появится через три минуты, поединок будет отменен, – хлопнув крышкой часов, заметил он.

Но карета графа вывернула из-за деревьев за минуту до истечения срока. Молодой аристократ, свежий, румяный и смеющийся, выпрыгнул из кареты и затем подал кому-то руку. Из кареты появилась моя матушка, пожелавшая присутствовать на поединке.

– Вынужден протестовать! – заявил полковник. – Никто, кроме самих дуэлянтов и их секундантов, а также врача, не имеет права находиться здесь.

Но мой отец раздраженно воскликнул:

– А я не имею ничего против! Лидия, сейчас ты станешь свидетельницей того, как я пристрелю твоего хахаля. А потом разведусь с тобой, и ты, падшая женщина, вернешься к себе в деревню, где проведешь остаток дней в забвении и позоре…

– Или я всажу вам пулю в лоб, и тогда мы будем избавлены от ваших глупостей, – прервал его граф Сипягин. – Не вижу смысла затягивать дуэль. Пора начинать!

Стреляться было решено с десяти шагов – по настоянию моего отца. Первый выстрел был за графом Сипягиным. Тот, смерив отца наглым взглядом, прищурился – и выстрелил. Отец пошатнулся и осел на землю. Пуля раздробила ему кисть правой руки.

– Я мог бы убить вас, но не стал этого делать, – заявил граф. – Зачем мне марать руки о такого неудачника, как вы, Мельников?

Отец, отвергнув помощь медика, заявил, что желает сделать свой выстрел. Однако как? Ведь он не мог держать револьвер. Расчет юного графа оказался верен: с одной стороны, он смыл нанесенное себе оскорбление, не лишая противника жизни, с другой – сделал невозможным ответный выстрел.

Секунданты постановили, что батюшка не в состоянии продолжить дуэль.

– Я всегда к вашим услугам, Мельников, – надменно заявил граф. – Однако в ближайшие месяцы прошу меня не беспокоить – мы с Лидочкой отправляемся в турне по Италии.

Он зашагал к карете, около которой его ждала моя матушка. Она бросилась к своему любимому и обвила его шею руками. Мой отец, сидевший на пожухлой траве, с трудом поднялся и, шатаясь, зашагал к карете. Револьвер он зажал не в правой, а в левой руке.

– Что вы делаете, опомнитесь! Это запрещено правилами! – закричали секунданты, бросаясь за ним.

Но отец, никого не слушая, завопил: – Сипягин, ты мне за все ответишь! Ты совершил большую ошибку, не убив меня! Потому что честь имеется не только у тебя, дворянина, но и у меня!

Два секунданта бросились на отца, желая его скрутить, но он успел выстрелить. Раздался вскрик – пуля попала вовсе не в графа, а в мою матушку. На груди у нее расплылось кровавое пятно, а на губах запузырилась розовая пена. Сипягин, не медля ни секунды, подхватил оседавшую на землю матушку и положил ее в карету. Затем, вырвав у кучера хлыст, он ударил им по лицу опешившего отца и произнес:

– Я пристрелю вас позднее, Мельников. И не приведи Господь, если Лидочка… А сейчас в город, в больницу!

Мой отец пребывал в ужасном состоянии – вместо ненавистного любовника Лидочки он выстрелил в собственную жену, которую любил и ненавидел одновременно. Ее доставили в Екатерининскую больницу, где моя матушка немедленно оказалась на операционном столе.

Адриан Георгиевич, виня себя в случившемся, направился в больницу, где врачи сообщили ему неутешительную весть: остановить кровотечение они не могли, и моя матушка скончалась. Однако незадолго до смерти у нее начались схватки, и им удалось посредством кесарева сечения извлечь жизнеспособного, хотя и ослабленного ребенка. Впрочем, врачи почти не сомневались, что девочка последует за матерью если не в ближайшие часы, так в ближайшие дни.

Так, спровоцировав смерть родной матери, я и появилась на свет. Мой отец впал в некое подобие ступора. Он безучастно воспринял смерть Лидочки и появление на свет дочери, которую все равно не считал своей, а также оскорбления со стороны обезумевшего Владимира Сипягина, которого с большим трудом удержали, не дав задушить моего отца.

– Я убью тебя, убью!.. – кричал граф. – Ты ответишь за смерть Лидочки! Ты отправил ее на тот свет сознательно! Мельников, трепещи за свою жалкую жизнь шакала! Я…

Дикие вопли внезапно стихли, граф обмяк на руках удерживавших его санитаров и секундантов. Он умер! У молодого человека случился удар, и граф, не приходя в сознание, скончался всего через несколько часов после смерти возлюбленной и моего появления на свет. Как выяснилось при вскрытии, Владимир обладал железным здоровьем, однако в мозгу у него находился расширенный кровеносный сосуд, так называемая аневризма, который лопнул в момент наибольшего эмоционального возбуждения.

История стала «скандалом номер один» за 1911 год в благородном московском обществе. Изначально все были уверены, что жертвой дуэли станет мой несчастный, отец, которого уважали как юриста, но никто особенно не любил. На словах порицая, почти все общество тайно было на стороне красивой молодой пары – моей матушки и графа Сипягина. Застрели Владимир моего отца, графу, возможно, грозила бы пара недель гауптвахты, однако бомонд не осудил бы его. Лидочка и граф поженились бы, прибрали к рукам деньги моего отца и зажили бы в свое удовольствие, никем не отвергнутые и принимаемые в лучших домах Москвы. Об отце же быстро забыли бы как о смешном неудачнике и глупом рогоносце.

Судьба распорядилась иначе, и смерть забрала Лидочку и красавца-графа, оставив в живых моего батюшку. И меня – несмотря на неутешительные прогнозы врачей, я выжила. Но у Адриана Георгиевича было в ту пору много иных проблем.

Убей он графа на дуэли, это, так и быть, сочли бы комильфо. Но он напал на него после завершения оной, и пуля поразила его собственную жену. Московское общество немедленно ополчилось против моего отца, который и так был чужаком, петербуржцем. Его сделали парией, подвергли бойкоту, ему объявили остракизм. Полиция проявила интерес к смерти моей матушки, которую, однако, в итоге классифицировали как непреднамеренное убийство. Таким образом, мой отец, защитник преступников, сам оказался на скамье подсудимых.

Его признали виновным, и на полгода Адриану Георгиевичу пришлось отправиться в тюрьму, откуда он вышел, уплатив в довесок ко всему солидный штраф. Отец графа Сипягина, весьма влиятельный при дворе субъект, никак не мог смириться с потерей старшего сына и поклялся, что не оставит его смерть неотомщенной. Он отмел мысль вызвать отца на дуэль и пристрелить его, что несомненно удалось бы. Старый граф принял иное решение – он захотел уничтожить моего отца не физически, а морально. До моего батюшки донесли его слова: смерть была бы слишком легким наказанием, пускай он живет и мучается до конца своих дней, сожалея о том, что своевременно не умер. Будучи осужденным по уголовному преступлению, мой отец не мог более работать адвокатом. Ему пришлось покинуть Москву, потому что там он сделался персоной нон-грата. Отец вернулся в Петербург, но и там Сипягин-старший настраивал против него именитых и богатых, и вскоре двери всех без исключения домов закрылись для моего отца.

Водворившись в просторном особняке в Гатчине, батюшка посвятил себя тому единственному, что у него оставалось, – мне. Вначале судьба дочери его не занимала, но однажды, взяв меня на руки, он вдруг понял: ребенок – последнее живое напоминание о столь любимой им Лидочке. Между тем отец не сомневался в том, что я – плод преступной связи матушки и Владимира Сипягина, не подозревая, что в действительности я его дочь. Старый граф и его семья и слышать не хотели о некой внучке, поэтому оставалось два пути: или меня отдавали в детский приют, или Адриан Георгиевич официально признавал меня своим отпрыском.

Он выбрал последнее, в результате чего я и получила фамилию Мельникова, сохраненную, правда, в видоизмененном варианте, до момента моего убийства. Отец отгородился от всего мира, не желая ни с кем общаться и посвятив все свое существование только одному человеку – мне. В честь бабки отца (и моей прабабки) было решено наречь меня Ириной.

В счастливую пору моего беззаботного детства я ничего не знала о разыгравшейся трагедии: по приказанию отца от меня ее тщательно скрывали. О матушке практически не говорили, и я рано уяснила для себя, что она умерла в больнице, что было чистой правдой (отчего именно, меня в те годы, конечно же, не занимало). У нас был большой дом, вернее – дворец, некогда принадлежавший одному из фаворитов Елизаветы Петровны, и я любила прятаться в многочисленных залах и рассматривать потемневшие портреты. Вокруг дома раскинулся старый парк. Помню, как хорошо там было поздней осенью, когда разноцветные листья покрывали широкие аллеи и узкие тропинки. А в глубоком пруду, затянутом ряской, по преданию, обитал водяной. Парк переходил в угодья. За мной присматривала целая армия бонн, воспитательниц и гувернанток – француженок, англичанок, итальянок. Я никогда не задавалась вопросом, почему мы не покидаем поместье, которое рисовалось мне замкнутой идеальной Вселенной, за пределами которой ничего не существует (так, наверное, считали и древние греки, для которых Средиземное море рисовалось центром Космоса).

Я была счастлива, и мой отец был самым замечательным, добрым и ласковым человеком на всем белом свете. Наперсниками моих игр были не соседские деи (их родители ни за что бы не разрешили им якшаться с «бастардом убийцы»), а отпрыски крестьян.

Видения, о которых пойдет в дальнейшем речь, начали посещать меня с самого детства. Они приходили ко мне в виде диковинных снов, которые затем, через некоторое время, сбывались. Я и представить себе не могла, что это нечто необычное, ибо наивно полагала, что так и должно быть.

Как-то, помнится, мне привиделось, что повариха Глаша, тащившая чан с кипятком, споткнулась и жестоко обварилась. По-детски наивная (в то время мне было четыре с половиной), я поведала о своем «сне» отцу за завтраком, на что тот посоветовал мне не выдумывать подобные жуткие истории.

Два дня спустя Глаша действительно обварилась, опрокинув чан. Несчастную поместили в больницу, пребывание в которой полностью оплатил мой отец. Помню, как мне было до слез жаль добрую Глашу, всегда позволявшую мне стащить «незаметно» из большого дубового шкапа на кухне засахаренные орешки или Lbecker Edelmarzipan. Отец навестил меня в моей детской, где я, уткнувшись в подушки, ревела, как белуга.

– Папочка, я же говорила, а ты мне не поверил! – сквозь рыдания вскрикивала я, обвиняя в случившемся отца. – Глаша такая милая, а ты ничего ей не сказал. Я видела все во сне! А сны, как говорит мисс Колтрон, всегда сбываются, особенно которые с пятницы на субботу!

Мисс Колтрон была моей англичанкой (до мерти ненавидевшей мадмуазель Уирэ, француженку, снисходительно относившейся к синьорите Пьери, итальянке, и открыто жалевшей фройляйн Вендтбладт, швейцарку). Она истово верила в вещие сны и прочие мистические вещи.

Отец положил мне на плечо руку и попытался успокоить, но я все твердила, что если бы не он, то Глаша была бы цела и невредима.

– Там был корень, о который она споткнулась… Большой корень. Сразу за ступенькой… А она его не заметила… – плакала я.

Поручив меня заботам одной из гувернанток, отец вышел и вернулся через некоторое время. Оставшись со мной наедине, он угостил меня шоколадкой с изюмом (устоять перед таким соблазном я не могла) и сказал:

– Я телефонировал в больницу. С Глашей все в порядке. Ей придется провести там некоторое время, однако ожоги пройдут, хотя и останутся шрамы.

Я снова заревела, но Адриан Георгиевич, не обращая на мои стенания внимания, спросил строго:

– Скажи мне, Ирина, это твои шалости? Только не лги!

Отец на дух не выносил лжи. Видимо, после истории с Лидочкой и графом Сипягиным.

– Папочка, я не лгу! – просюсюкала я, зная, что отец может быть очень строгим и порой жестоким. – У меня был чудный сон. Они иногда меня навещают…

– Ирина, это твои проделки? – тряхнув меня за плечи, повторил вопрос батюшка. – Ты сделала так, чтобы Глаша упала? А теперь раскаиваешься и хочешь, чтобы все вернулось вспять? Учти, ужасающие последствия своего глупого и жестокого поступка ты никогда не сумеешь изменить!

Он вновь намекал на историю покойной матушки, о чем я в то время еще не знала.

– Нет, папочка, я ничего не делала! Клянусь тебе! Глаша такая милая! Мне был сон!

Отец мне не поверил. Вместе с крестьянскими детьми я часто шалила, поэтому мои слова не вызывали у него доверия. Напрасно добиваясь от меня признания и, пуще того, раскаяния, разгневанный Адриан Георгиевич велел запереть меня в чулан. Я визжала и брыкалась, когда меня тащили к страшной двери.

– Посиди здесь, Ирина, и подумай о своем несносном поведении! – заявил отец и захлопнул дверь. – Если ты совершила подлость, то должна иметь мужество признаться в ней.

Лязгнула задвижка, и я оказалась в кромешной темноте. В чулане, как твердила ключница Дуня, жил Бука – страшный, косматый, с огромными красными глазами и длинными острыми когтями. Его любимым лакомством были сладкие детские косточки, которые он разгрызал, как сухарики. А так как единственным ребенком в доме была я, то Бука наверняка хотел слопать меня!

Мои глаза постепенно привыкли к темноте, и я различила очертания старых ненужных вещей – сломанного канапе, покосившегося клавесина, ящиков с посудой, книгами и елочными украшениями.

От страха я перестала плакать, прислушиваясь к каждому шороху. До меня донесся тихий скрежет, и я поняла – то пришел по мою душу Бука (я не знала, что это были вездесущие грызуны). Мне показалась, что в углу мелькнули красные глаза, и я отчаянно завопила.

– Папочка, это я сделала! Я сделала! Мне очень жаль! Я не хотела! Я откопала корень!

Отец выпустил меня из чулана и велел отправляться к себе в комнату, где меня ждали занятия с француженкой. Той же ночью, перед тем как я заснула, мне было новое видение – отец, падающий с лошади, которая попала копытом в кротовую нору. Думаю, уже в том нежном возрасте я могла отличать видения от снов. Памятуя о том, что честность едва не сделала меня жертвой кровожадного Буки, я ничего не сказала о видении отцу, но поведала о нем мисс Колтрон, которую любила более всего из четырех своих учительниц-мучительниц.

В отличие от Адриана Георгиевича, мисс Колтрон живо заинтересовалась моим рассказом и, прижимая к тощей груди тонкие сухие ручки, все время восклицала:

– Милый ребенок! Это вещий сон! Сие знак свыше!

На счастье, англичанка поклялась, что не расскажет батюшке о моих снах. Это только разозлило бы его пуще прежнего и привело бы к наложению на меня нового наказания. Однако все изменилось через четыре дня, когда мисс Колтрон и я находились во дворе, наблюдая за тем, как Адриан Георгиевич совершает конную прогулку – отец находил подобный моцион успокаивающим и необычайно целительным. Внезапно, взглянув на батюшку, я поняла: вот она, сцена из моего сна. Секундой позже произошло невероятное – любимая кобыла papa, гнедая Леди Годива, кроткая и спокойная, как лань, вдруг припала на правую ногу, наклонилась – и Адриан Георгиевич кубарем полетел на землю. Испуганный конюх, а также прочие свидетели инцидента бросились к нему – ведь подобное падение могло иметь ужасные последствия.

Отец силился подняться, но не мог. Вызванный доктор констатировал перелом лодыжки. Леди Годива, как выяснилось, попала копытом в кротовую нору. Все произошло в полном соответствии с моим видением!

Не стань мисс Колтрон самолично свидетельницей этой сцены, она, возможно, ничего бы не рассказала отцу. Однако уверенная, что я обладаю даром предвидения, англичанка вечером того же дня, после ужина, испросила у отца аудиенции и поведала ему обо всем. Не могу знать точно, в каких словах она рассказала ему о моих видениях, но меня вызвали в кабинет к Адриану Георгиевичу.

Он, насупленный, суровый, восседал в большом кресле, а забинтованная и загипсованная нога покоилась на стоявшем рядом пуфе. Не требовалась обладать какими-либо сверхъестественными способностями, чтобы понять: мисс Колтрон, невзирая на мои мольбы, посвятила отца во все.

– Ирина, – обратился он ко мне по-английски, дабы гувернантка, практически не говорившая по-русски, тоже могла принимать участие в разговоре, – мисс Колтрон поведала мне необычайную историю. Правда ли, что ты во сне видела, как я падаю с лошади?

Вспомнив темный чулан с косматым Букой, я изо всей силы замотала головой и ответила:

– Нет, папочка. Милая мисс Колтрон что-то напутала.

Англичанка зашипела, но я твердо оставалась при своей версии. Отец, чье лицо посветлело (и я поняла, что никакое наказание мне не грозит), велел мне покинуть кабинет, что я и сделала, задержавшись, правда, в коридоре и оставив дверь немного приоткрытой. Ровно настолько, чтобы можно было услышать беседу отца и гувернантки.

Адриан Георгиевич пожурил мисс Колтрон, заявив, что негоже забивать голову ребенка фантастическими глупостями, и посоветовал заниматься моим воспитанием, а не превращением в суеверную девицу.

Мисс Колтрон вышла из кабинета отца в слезах. Я бросилась вслед за ней, однако англичанка не хотела меня видеть.

– Негодная девчонка! – стенала она. – Вы обманули собственного родителя! Он считает меня лгуньей! О, моя несравненная репутация!

С великим трудом мне удалось успокоить англичанку. Я, вслед за ней заплакав, рассказала ей о страшном Буке и о том, что батюшка все равно бы не поверил моему признанию, решив, что, возможно, я каким-то образом причастна к его падению с лошади. За этим последовало бы новое наказание, испытать кое мне, конечно же, не хотелось.

– Милая моя девочка! – растроганно заявила англичанка, заключая меня в объятия и прижимая меня к своей тощей груди, от которой пахло миндальным печеньем и лавандой. – Ваш отец зачастую бывает несправедливым и жестоким. Да, да, вы правы, он бы ни за что не поверил этой фантастической истории. Так пускай же это станет нашей тайной!

Мисс Колтрон, которой предстояло сыграть значительную роль в моей судьбе, сдержала слово: она никому ничего не говорила, когда я ей рассказывала о новых видениях. В большинстве случаев они касались жителей нашего особняка или знакомых мне людей, однако иногда меня мучили видения, героями которых были незнакомые мне личности.

Она даже специально побывала в Петрограде, где посетила салон известного предсказателя Гаруна аль Физьяна, коему поведала о моих видениях. Сей благородный сын Востока пожелал видеть меня, и как-то, воспользовавшись отсутствием отца (он отправился в Москву улаживать какие-то финансовые вопросы), мы с мисс Колтрон поехали в столицу.

Стояла поздняя осень 1916 года, война была в разгаре. Мне, впервые попавшей в современный Вавилон, все было очень любопытно – я вертела головой по сторонам, поражаясь доселе невиданному. На улицах Петрограда царило запустение – чувствовалось, что война, длившаяся к тому времени более двух лет, выбила всех из колеи.

Гарун аль Физьян обитал в большом особняке, обставленном с восточной роскошью. Однако сам хозяин, неопределенного возраста смуглый темноволосый человек с черной бородкой, был облачен в европейское платье и отлично говорил по-русски.

Он угостил меня рахат-лукумом, вялеными фигами и шербетом и, пока я радостно поглощала сладости, расспрашивал обо всем, что мне является во сне. Мисс Колтрон подбадривала меня, и я решила ничего не скрывать.

Предсказатель все время поглаживал бородку (на его пальце посверкивал перстень с большим изумрудом) и, когда я закончила рассказ, промолвил:

– Мне хотелось бы, дорогая Ирина, чтобы ты сейчас попыталась вызвать новое видение.

– Но я не могу! – вырвалось у меня. – Они приходят, когда сами захотят!

– Я знаю. Но ты можешь научиться управлять ими, – пояснил Гарун аль Физьян.

Прорицатель протянул мне руку, и я прикоснулась к ней. Он велел закрыть глаза, что я послушно сделала, и сосредоточиться. В голову мне лезла всяческая чушь – я думала о том, что хорошо бы остаться жить у предсказателя, тогда я могла бы объедаться сладостей от пуза… Но внезапно в ушах зашумело, и в мозгу возникла картинка – женщина, лежащая в пыли, окровавленная, в темной одежде, всадники, стегающие ее нагайками, и маленький мальчик, старающийся защитить несчастную от ударов.

Видение было таким страшным и сильным, что я немедленно открыла глаза.

– Что ты узнала? – спросил меня ласково предсказатель.

Я, прижавшись к мисс Колтрон, с запинками поведала о привидевшемся страшном эпизоде. По мере того, как я рассказывала, Гарун аль Физьян бледнел. Он поднялся с топчана, прошелся по персидскому ковру и наконец произнес хриплым голосом:

– Если бы я не знал, что никому, кроме меня, эта история не известна, то подумал бы, что твой рассказ – жестокая шутка. Мальчик, которого ты видела, это я много лет назад, а умирающая на дороге женщина – моя мать.

Мне стало невыносимо жаль предсказателя.

– Думаю, соматический контакт только подстегивает твои способности, дорогая Ирина, – продолжил он. – Дар твой несомненен и будет сопровождать тебя всю оставшуюся жизнь. Он может принести богатство, как мне, но может стать причиной горя и несчастий.

Он еще долго говорил о чем-то, мне совершенно непонятном: о переселении душ, именовавшемся громоздким словом метемпсихоз, об астральном шнуре, которым в подлунном мире соединены люди, друг друга не знающие, о чудесах мироздания и высшей силе, которой все мы подчиняемся.

Помню только, что на обратном пути мисс Колтрон, обычно говорливая, молчала, а когда мы вернулись в Гатчину, взяла с меня слово, что я ничего не расскажу отцу.

– Милая девочка, ты – феномен, – сказала она. – И только умелое обращение с твоим даром поможет избежать катастрофы. Люди склонны бояться тех, кто обладает подобными способностями, поэтому тебе пока лучше никому ничего не говорить.

Впервые страшное лицо я увидела незадолго до Рождества – последнего Рождества, которое отпраздновала империя. Даже к нам, в Гатчину, проникали слухи о том, что ситуация в Петрограде с каждым днем ухудшается, в городе катастрофически не хватает продуктов, спекулянты вздувают цены до небес, а правительство относится ко всему с полной апатией. Царь находился далеко от столицы, в военной ставке, и множились голоса, требовавшие его отречения.

Но меня, семилетнюю девочку, занимало в то время совершенно иное: лицо было человечьим, с длинной лохматой рыжей бородой, с разинутым в крике ртом, кривыми гнилыми зубами и выпученными глазами. То был монстр, который преследовал меня едва ли не каждую ночь, и я просыпалась в холодном поту. Ужасный субъект не походил ни на одного из известных мне крестьян, и мисс Колтрон, как могла, пыталась меня успокоить, уверяя, что не всем видениям следует уделять внимание.

Я же поняла: что рыжебородый – предвестник грядущей катастрофы, но что именно хотела сообщить мне судьба, я в тот момент, конечно же, не знала. Мне было известно одно: если я когда-либо столкнусь с этим человеком (или чудовищем?), наша встреча будет означать смерть.

Февральская революция воодушевила отца, который уже давно выступал за превращение России если не в парламентскую республику, так хотя бы в конституционную монархию. Он зачастил в Петроград, где пытался принять участие в новых преобразованиях, но быстро разочаровался, заявив, что те, кто номинально правит Россией, – мелкотравчатые стяжатели и неумехи, которые не смогут удержать свалившуюся на них власть.

К тому времени от штата моих гувернанток осталась только верная мисс Колтрон – прочие взяли расчет или попросту бежали, пользуясь всеобщей неразберихой. Покинули нас и многие из слуг, кое-кто прихватил серебряные ножи и вилки да фарфоровые сервизы.

Отец заявил, что мы никуда не поедем и останемся в Гатчине. Однако он изменил свое мнение после прихода к власти большевиков. Лютой зимой 1918 года загорелась наша усадьба, подпаленная невесть кем, скорее всего, одним из бывших слуг. Я наблюдала за феерическим зрелищем пожара и впервые увидела отца плачущим.

Ему удалось спасти документы и наличные деньги, и мы перебрались в Петроград, который находился теперь во власти Советов. Мне, отметившей свой восьмой день рождения, не были ясны политические хитросплетения тогдашнего времени, однако я понимала, что нам грозит опасность только по той причине, что мы весьма богаты.

Адриан Георгиевич снова резко изменил свое мнение и сказал, что нам предстоит длительное путешествие – он принял решение бежать за границу. Вначале отец лелеял мечту перебраться через Финский залив в Скандинавию, однако от затеи пришлось отказаться, так как любого и каждого, кто пытался таким образом покинуть Петроград, расстреливали.

Поэтому вместо того, чтобы уйти на север, мы отправились на юг. Для меня, практически не покидавшей поместье в Гатчине, поездка стала великолепным приключением. Мы были втроем – батюшка, мисс Колтрон, которая стала из гувернантки членом нашей крошечной семьи, и я.

На одном из последних поездов, который покидал столицу империи, подобно Атлантиде, переживавшей крушение, мы сумели попасть в южные провинции. После долгого марша по степям оказались в Симферополе. Отец не питал иллюзий по поводу того, кто победит в схватке «красных» и «белых», и заявил, что предпочтет оказаться как можно дальше от этого безумия – Гражданской войны. Начальные успехи приверженцев монархии сменились постоянными поражениями, и на Крым надвигались войска молодой советской республики, первого в мире пролетарского государства.

Отец, пользуясь старыми связями и обратившись к могущественным знакомым, которых он когда-то представлял в суде, сумел добиться, чтобы наши имена были внесены в число тех счастливцев, что получили место на одном из кораблей, уходивших к портам Европы.

Наконец, когда слухи один ужаснее другого захлестнули город, нам сообщили, что через день мы на бывшем сухогрузе можем покинуть Россию. Вещей при нас было немного – у отца имелся вместительный черный саквояж, в котором находились документы, наличные деньги и остатки драгоценностей, которые он сумел спасти из горящей усадьбы.

Тем летним днем (кажется, то был четверг) мы втроем двинулись из квартиры, которую снимали у вдовы коллежского асессора, к порту, где нас ожидал спасительный пароход. Все улицы и подъезды к порту были запружены колясками, экипажами и телегами. Сотни и тысячи людей, желавших спастись от большевиков, стекались к порту – но только немногие имели возможность взойти на борт одного из кораблей.

Пароход, на котором нам предстояло плыть, штурмовали людские массы. Одновременно с этим шла погрузка чемоданов и прочей поклажи. Проталкиваясь сквозь толпу кричащих и возбужденных соотечественников, мы подбирались к трапу. Внезапно до меня донесся истерический голос:

– Пропустите меня! Иначе я начну стрелять! У меня имеется семизарядный револьвер!

Послышались восклицания. Моим глазам предстала страшная картина – бледный господин в растрепанном грязном сюртуке, в котелке набекрень и с саквояжем под мышкой, размахивал правой рукой, в которой было зажато оружие. Он хотел таким образом заполучить место на пароходе.

Кто-то из мужчин попросту ударил его по спине, а другой вырвал револьвер и швырнул с пирса в воду.

– Тоже мне, террорист-революционер, щучий сын! – раздался злой голос. – Спихните его в море. Может, освежится и немного придет в себя. Мы все хотим убраться отсюда, пока еще имеется возможность!