Плацдарм непокоренных Сушинский Богдан

37

Откуда-то справа, из длинного извилистого разлома исходил тусклый свет. Всматриваясь в него, трудно было определить, что там наверху: утро или вечер, светит ли солнце, или идет снег. Но все же он притягивал Беркута, убеждая, что когда-то это жуткое подземелье все же кончится и что где-то там, за пределами разлома, взору человеческому открывается обычное зимнее небо.

Проползая под полоской света, капитан уже хотел было свернуть влево, за поворот катакомбы, за которым угадывалось шуршание кого-то ползущего впереди, но неожиданно его окликнули.

— Сюда, капитан, сюда! — услышал он, принимая чуть правее того хода, по которому ушли остальные бойцы. — Здесь полка, а за ней — выработка.

— Ты, Калина?

— Кто еще может дожидаться тебя в этом каменном аду? Заползай, здесь — как на печи.

— Нет времени, нужно торопиться.

— При-стре-лю.

— Ползу-ползу, — рассмеялся Андрей. — Вот что мне нравится в тебе, так это то, что объясняешь ты свои желания всегда очень доходчиво. К тому же одним, каждому понятным, словом. Кстати, ты действительно была вчера в деревне? — спросил Андрей, остановившись так, чтобы упереться локтями на порожек, рядом с высокой полкой, уже «обжитою» Калиной.

— У деда Любчича погостила, помнишь, у того, объездчика. Визит, правда, не состоялся, тем не менее…

— Но зачем же так рисковать, тебя ведь могли схватить. В селе полно немцев.

— Не так уж и полно, теперь их всех в поле погнали, за три километра от села, в окопы.

— Так что, в селе действительно нет немцев?

— Прежде чем податься к Любчичу, я заглянула к знакомой старушке, бывшей учительнице, и узнала, что теперь в селе осталось два десятка полицаев, которых из райцентра пригнали, какой-то немецкий штаб и два пулеметных заслона со стороны реки. Один из них напротив нашего маяка, то есть напротив косы, а другой туда, ближе к переправе. Немцы теперь считают, что село у них в тылу, а с гарнизоном Каменоречья покончено.

— Но случилось так, что меня все равно схватили, двое подвыпивших патрульных полицаев. Пока разбирались, местная или не местная, мы с ними к усадьбе Любчича и подошли, со стороны сада. Они не из этого села, а потому поверили, видишь ли, что имеют дело с его племянницей, которая еще недавно лаборанткой в районной больнице работала. Там, на сеновале, что в конце огорода, оба в Бозе и почили. Первого сняла ножом, второго, под разгоревшуюся где-то за селом стрельбу, — из пистолетика.

— Не повезло, значит, полицаям, — иронично констатировал Беркут.

— Потому и не повезло. Так духом бабьим моим увлеклись, что даже обыскать поленились, боровы некастрированные. В дом я уже не входила, поскольку в нем несколько немецких офицеров квартировало. Да полицаям и не хотелось в дом, им вдруг ласки захотелось. Причем один из них, тот, что первым со мной на сене улегся, старший патруля, вдруг женихаться начал, и даже похвастался, что у него торбочка с золотишком имеется. Говорил, что он его в убитого офицера-эсэсовца случайно обнаружил, когда в похоронной команде состоял. С таким богатством — ублажал меня полицай — после войны где угодно по-людски зажить можно.

— А что, и в самом деле можно, если, понятное дело, повезет. Так что зря ты, девка фортовая, не согласилась.

— Когда оттаскивала их тела в овраг, проверила: не врал, действительно под гимнастеркой у него напоясный чехольчик имелся с золотишком. Что поделаешь, пришлось конфисковать в виде трофея. Этим же оврагом я и добралась до берега реки, хорошо еще что ночь нелунной оказалась и ни с того, ни с этого берега меня не заметили.

— Приврала небось насчет чехольчика?

— А вот за это я тебя и в самом деле пристрелить могу, — не удержалась Калина, и еще через несколько секунд буквально ткнула ему в лицо пахнущий кожей и людским потом мешочек. — Это, в руках моих, по-твоему что? Есть фонарик? Можешь присветить и полюбоваться.

Батарейка у трофейного фонарика, которого он теперь берег на крайний случай, села настолько, что он едва-едва излучал хоть какой-то свет. Но и его оказалось достаточно, чтобы убедиться, что раскрытый Калиной мешочек полон колец, сережек и просто небольших слитков золота.

— Откуда и как они добыты — об этом мы сейчас рассуждать не будем, — предупредила капитана Войтич. — В конце концов не я ведь его добывала. Но, как ты понимаешь, на жизнь нам действительно могло бы хватить. Причем в любой из стран мира. Только не подумай, что собираюсь соблазнять тебя этим золотишком, с ним я себе любого жениха найду. Но только нравишься мне ты, а не кто-то другой. Поэтому пока что о золоте забудем, заползай сюда и хоть немного отогрейся.

Сначала Беркут уткнулся головой в нависавший карниз, потом рассмотрел, что лаз уходит вверх и как бы чуть в сторону, и, лишь приподнявшись, увидел, что это Калина лежит на широкой полке, справа от которой начинается выработка, освещенная таким же тусклым светом, какой он видел под разломом. Сама полка была метра три в ширину и действительно напоминала печь.

— Почему остановилась именно здесь?

— Хочу, чтобы именно здесь мы переждали. Заметил, что воздух здесь значительно суше и теплее, чем в главной штольне?

— Это — да, заметил. Здесь, позади меня, трещина, из которой исходит настоящее тепло. Дед Брыла рассказывал, что в катакомбах существует несколько таких мест и что в одной из выработок, возле болота, даже появился горячий источник, по-настоящему горячий. Один из таких гейзеров, или как они там называются, есть и посреди плавней, в километре от охотничьего домика. Там целый островок незамерзающий, который местные охотники, особенно начальственные, давно облюбовали.

— Не мешало бы устроить себе баньку.

— И устроим. Со временем. А пока что переждем здесь.

— Что… переждем, Калина, что переждем?! — рассмеялся Беркут.

— Все: бессмысленное ползание туда-сюда твоих солдат, бой, наступление. А вот когда в Каменоречье появятся наши, вместе с ними появимся на свет Божий и мы. Свеженькие, отоспавшиеся.

— Я ведь предлагал тебе засесть в «тайнике», вместе с Клавдией.

— Моли Бога, что не засела. Тут же пристрелила бы ее. Поэтому заползай и молчи. Здесь нас никто не найдет. У меня с собой в рюкзачке пять банок германских консервов, немного сухарей, бутылка самогона, у полицаев изъятая, и бутылка родниковой воды, так что на первое время хватит.

— Ты с ума сошла, Войтич! Мои солдаты уже подползают к плавням и мы должны быть там. По крайней мере я.

— И пусть подползают.

— Они будут сражаться, а капитан их…

— На то они и солдаты, чтобы сражаться.

— …И будут гибнуть там, проклиная своего командира, — добродушно объяснил Беркут, все еще воспринимая ее предложение, как шутку, каприз.

— На то они и солдаты, чтобы гибнуть. И на то и существуют командиры, чтобы, погибая, солдаты проклинали их. Вспомни, скольких командиров прокляли свои же солдаты, когда их поднимали в очередную бессмысленную атаку. И скольких сами же солдаты во время подобных атак пристрелили.

Андрей прилег рядом с Войтич, и сразу же ощутил, вместе с естественным подземным теплом, которое и в самом деле исходило откуда-то из невидимой им щели, тепло ее рук на щеках, и солоноватое тепло губ — на своих губах.

— Здесь и в самом деле удобно. И воздуха достаточно, — молвил он, немного придя в себя после первой волны женских нежностей. — Так что оставайся здесь, сразу же после боя — разыщу.

— Нет уж, мы отсидимся вдвоем. Потом скажешь, что заблудился. Да и кто станет разбираться? В Каменоречье ты оказался случайно. Сражался храбро. Связь со штабом поддерживал, так что обо всем геройстве твоем генерал знает. А если кто-либо что-либо пикнет…

— «Пристрелю», — скопировал ее Беркут.

— Боюсь я за тебя, Андрей, понимаешь? Очень боюсь.

— Зря ты все это затеваешь, Калина.

— Не зря, совсем не зря! — заволновалась девушка. — Предчувствие у меня дрянное. Именно тогда, когда до освобождения остается каких-нибудь пять — десять минут, — люди вдруг берут и гибнут.

Беркут провел по ее щеке пальцами, затем несмело ткнулся в нее губами. Он не мог бы сказать, что влюблен в эту женщину, — Клавдия нравилась ему куда больше, — но было что-то необычайно трогательное в том, что она здесь, что волнуется за него и что, судя по всему, любит.

— Кому-то надо гибнуть, чтобы в конце концов все это безумие когда-нибудь кончилось.

— Вот пусть кто-то и гибнет. Что касается тебя, то ты уже столько раз рисковал и погибал, что с тебя достаточно. Разве я не права?

— Ты же сама потом перестала бы уважать меня, Войтич. Ты ведь терпеть не можешь трусов.

— Не заговаривай мне зубы, Беркут. Знаю, что ты на это большой мастак, — сварливым голосом сельской бабы протараторила Войтич. Она и в самом деле напоминала в эти минуты ворчливую, жизнью ученную жену. — Попытаешься просто так взять и уйти — пристрелю.

— Ладно, Калина, извини, но мне действительно пора.

— Тогда я тебя сейчас же возьму и при-стре-лю, — попыталась девушка извлечь откуда-то из-за себя карабин.

— Ты бы какое-нибудь другое, более человечное, слово заучила, Калина Войтич. Иначе ни один парень в жены тебя взять не решится.

— Зачем другое? Это и есть самое доходчивое. Не знаю, как там в Европе, но для нашего народа лучшего, более вразумительного, слова придумать невозможно. А с парнями я как-нибудь сама разберусь, на досуге. Поэтому лежи и молчи.

— Калина, мне не до шуток…

— Я, по-твоему, шучу? Лежи, иначе при-стре-лю.

— Ты права: есть в нем, в слове этом, что-то лагерно-божественное, всякой душе славянской понятное.

…Уже вернувшись к развилке, Беркут услышал позади себя шуршание щебенки и понял, что Войтич ползет следом за ним.

— Ты почему не осталась?! — грозно прикрикнул он. — Тебе-то все это зачем? Там, наверху, у нас с фрицами пойдут сугубо мужские дела.

— Постараюсь прикрыть вас. Все, кончай базар, а то действительно пристрелю.

— Прикрывать разрешаю. И вообще наконец-то слышу голос солдата. Однако прикрывать будешь, оставаясь в подземелье. Ты — единственная, кто просто не имеет права погибнуть в этом бою, да к тому же — в своих родных местах.

— Молчи уж, — ворчливо упрекнула его Калина, недовольная тем, что не сумела удержать капитана на своей подземной «печке». — Такое гнездышко оставили, где так спокойно и красиво могли отсидеться!

— В том-то и дело, что не могли.

…Штольня довольно круто уходила вверх и заметно расширялась. Воспользовавшись этим, капитан подождал, пока Калина приблизится и уляжется рядом с ним. И только тогда, после тяжелого вздоха девушки, Беркут вдруг услышал то, чего от Войтич услышать никак не ожидал:

— Даже еноту лагерному понятно, что… не стали бы мы с тобой там отсиживаться. Но и ты меня пойми: не могла же я не попытаться спасти тебя!

38

Пещера напоминала двухэтажный подземный дворец, с замурованными окнами, полуразвалившимися стенами и обвисшим потолком. Призрачные лучи дневного света, проникающие сюда из нескольких щелей и небольших проломов, наполняли его подземное «строение» лиловато-синей дымкой, в которой рождались призрачные силуэты-миражи, способные поразить даже самую богатую фантазию.

Когда Беркут спустился сюда, все остальные бойцы уже кое-как обустроились на двух этажах пещеры, а Мальчевский даже успел усесться на ее галерке, возле небольшого пролома в склоне, через который в пещеру проникли увядшие корни сосны.

— Что тут у нас слышно? — тихо спросил капитан, поднявшись к нему.

Двоим здесь было тесновато, зато отсюда Андрей сумел заглянуть за поворот лаза и убедиться, что он действительно выводит на поверхность. В прорези этой подкорневищной бойницы можно было разглядеть краешек полузасыпанного снегом плавневого островка.

— В плавнях полицаи. Кто-то из них по-русски звал вас: «Капитан Беркут! Господин капитан!». Вроде бы негромко так… Словно выманивал на свидание.

— Ты видел этого человека?

— Видел бы, так прикончил бы, — сплюнул сквозь зубы Мальчевский. — А так они сидят и поджидают нас, словно сусликов у норки.

— Этот человек должен подать голос еще раз. Не вздумай стрелять.

— Что за человек?

— Тут у меня давний знакомый объявился. Из офицеров-белогвардейцев.

— Ну?! Вот кого никогда не приходилось видеть живым, так это белогвардейского офицера. Разве что в кино, — проговорил Мальчевский, втыкая в каменистый холмик на порожке лаза свой нож. — Зо-ло-то-погон-нички!

— Да, когда-то это было ругательно. Пока сами не признали те же золотые погончики.

— Случай в связи с этими погончиками был, — оживился Мальчевский. — Когда-то вошли мы в одно село — под весну это было, после того, как у нас только-только ввели погоны, — видим: дед стоит, древний, как киевская София, и крестится, глядя на нас. Братки, говорит, неужто из белых в красные переметнулись?! Офицеры, гляжу, при золотых погонах. — И из нагрудного кармана обветшалой гимнастерки своей Георгиевский крест достает. Сохранил старый хрыч, не побоялся!

— Он и не должен был скрывать свой Георгиевский. Не при царском дворе заслужил, а на поле брани.

— Но орден все же царский, — неуверенно возразил подползший к ним лейтенант Кремнев. — Это факт.

— Но что на поле боя — тоже факт. Ты куда, Мальчевский? — за плечо попридержал Беркут сержанта, тут же забывшего о георгиевском кавалере.

— Тише, командир. Пора снимать твоего золотопогонника. Иначе просидим здесь до ночи.

— Потерпи несколько минут. Да и не просто будет снять его.

— То есть так и будем куковать под его присмотром?

— Ничего, покукуем.

— Калина отправилась разведывать второй лаз, — поддержал Беркута лейтенант. — Там, чуть левее, просматривается еще одно ответвление. И еще одна пещерка. Из нее вроде бы есть ход, который выводит к окраине плавней, поближе к лесу.

Прошло еще несколько минут напряженного молчания.

Они слышали, как «золотопогонник» по-немецки переговаривался с гитлеровцами — то ли засевшими в плавнях, то ли просто проходившими мимо. Однако у самой пещеры ни немцев, ни полицаев не было.

«Значит, — понял капитан, — Розданов выжидает удобного момента. А может, считает, что я еще не успел добраться до этого выхода».

— Эй, поручик! — Беркут оттеснил Мальчевского еще дальше от входа и уперся головой в нависшие корни. Только они его сейчас и маскировали. Да еще прикрывал большой плоский камень, под которым лаз делал довольно крутой изгиб, выводя в неглубокую, поросшую шиповником ложбинку.

— О, монсеньор, вы уже здесь?! — сразу же отозвался Розданов. — Это и есть ваша последняя надежда?

— Она самая. Выбирать, как вы понимаете, не приходится.

— Так ведь ее сумеет блокировать один полицай. Кстати, только что немецкий унтер сказал, что его рота ворвалась в центральные каменоломни и продвигается вперед, выкуривая русских.

«Они пройдут метров двадцать. До первой развилки. Там баррикада. Потом еще два завала…», — мысленно проследил за их продвижением Беркут. Однако описывать его Розданову конечно же не стал. Зато четко представил себе весь путь, который придется преодолеть этой роте, прежде чем она пробьется к ходу, по которому можно будет зайти в тыл ребятам, сражающимся на «маяке». К тому же он понимал, что долго в подземелье гитлеровцы не пробудут. Пройдутся рейдом — и на поверхность.

— Сейчас немцы далеко от вас?

— Нет их, ушли. Вы что это, господин капитан, превратили меня в своего лазутчика?

— Вполне можете считать себя офицером нашего гарнизона, — твердо, без малейшей доли иронии, подтвердил Андрей. — Почему молчите?

— Готовьтесь к бою. Скоро немцы доберутся и до этой, последней вашей норы, — иронично ответил Розданов. — С оружием в руках утверждать вашу «совдепию» — это не для поручика Розданова. Тем более что, как только сюда доберутся ваши энкаведисты, они вздернут и меня, и вас. Да-да, капитан, не обольщайтесь. В лучшем случае, вас ожидает штрафной батальон. Как бывшего военнопленного и пособника врага. Так что не надейтесь увидеть на себе майорские погоны.

— В таком случае окажите последнюю любезность: уберитесь отсюда к чертям собачьим и держите язык за зубами.

— Согласен. Это по-мужски. Хотя вы точно такой же провинциальный… Впрочем, знаете, воевать за немцев мне тоже нет резона. Но что поделаешь, эти провинциальные мерзавцы… Есть одеколонный пузырек водки. Оставить?

— Протолкните его сюда.

Беркут придвинулся еще ближе к выходу, приготовил пистолет.

Он слышал, как возится поручик, добывая из кармана этот самый одеколонный пузырек.

— Эй, где вы там? — наконец просунулась рука под корневище.

В то же мгновение капитан захватил ее, рванул на себя, сам тоже поджался, упираясь головой в корневище, и, заметив изгиб бедра, выстрелил в него, направляя пистолет так, чтобы пуля лишь слегка задела его.

Он не ожидал, что Розданов так заорет. Но, конечно, это был не столько крик боли, сколько рев злобы и отчаяния.

— Сволочь! Мерзавец! Краснопер недорезанный! — катался поручик по ложбине, обхватив руками раненое, быстро заливающееся кровью бедро.

— Слушайте меня! — пытался прервать поток его проклятий Беркут. — Да слушайте же! У меня не было желания убивать вас. Теперь вы попадете в госпиталь. А значит, сможете убраться с передовой. Вы уже смыли свою вину кровью. Используйте это, чтобы спрятаться где-нибудь в Германии, Швейцарии, словом, где и как повезет. Все поняли, геройски раненный в боях с красными поручик?

— Вы — провинциальный мер-за-вец! — разъяренно ухватился за свой карабин Розданов, но Беркут успел отпрянуть, и три пули, одна за другой прошившие корневище, лишь осыпали его гроздьями замерзшего, заснеженного грунта.

— Хватит палить! Лучше позаботьтесь о санитарах. Главное — попасть в госпиталь. Там вы поймете, что ваша спасительная рана — сущий пустяк. Я постарался сделать ее как можно деликатнее.

Все еще проклиная его и матерясь, Розданов отполз от входа, и Беркут видел, как он начал медленно выкарабкиваться из ложбины. Убить его сейчас не составляло никакого труда. Вот только Розданов не хотел понимать этого.

— Эй, кто-нибудь! Помогите же, черт возьми! — закричал поручик по-немецки.

— Чего ты орешь?! — послышалось в ответ.

— Помогите, я ранен!

— Вы, двое, посмотрите, что там с ним! — рявкнул кто-то хорошо поставленным фельдфебельским басом.

— Этот русский действительно ранен.

— Ну так помогите ему добраться до лазаретной машины.

— Вы — мерзавец, Беркут! — последнее, что услышал Андрей, когда бывшего поручика уносили с плато. — Все вы здесь — провинциальные мерзавцы! Все! Страна провинциальных мерзавцев — вот во что превратилась Россия!

«А, в общем-то, он прав: этот выстрел действительно достоин „провинциального мерзавца“, — подумалось Беркуту, когда он отползал на галерку. — Но что поделаешь, это был единственный способ одновременно и обезвредить этого человека как врага, и спасти в этом враге человека, и избавить себя от лишних подозрений „особистов“».

— Здорово вы его раскололи на эту пулю, товарищ капитан, — с удовольствием причмокнул Мальчевский. — Хоть он и курвился к вам, пардон, как последняя…

— Замолчите, вы!..

— Так ведь я же хотел похвалить вас.

— Я сказал: замолчите. Не смейте вмешиваться в дела, в которых вы ни черта не смыслите, товарищ младший сержант, — почему-то сделал он ударение на слове «младший», которое в большинстве случаев упускал, называя Мальчевского просто сержантом.

39

Из подземелья Андрей выбирался осторожно, прислушиваясь, не хрустнет ли веточка, не зашуршит ли обледенелая каменистая осыпь — словно не полз, а лишь вздрагивал, отвоевывая при каждом вздрагивании по несколько сантиметров у затаившегося в ложбине врага, у витающей над рекой и каменистым плато смерти.

Он отчетливо слышал, что бой на том берегу уже потерял звуковые очертания и слился в сплошной, как при мощном землетрясении, гул. И было в этом гуле все: и артиллерийская канонада, и пальба из многих пулеметных, автоматных и ружейных стволов; и бешенство тысяч глоток идущих на смерть и сходящихся в рукопашную людей; и совсем тихие, неслышные посреди этого предрассветного армагеддона войны крики раненых, и последние вздохи умирающих.

И когда по ту сторону плато неожиданно заговорили невесть откуда появившиеся орудия, круша лед на реке, Беркут даже как-то облегченно вздохнул: все-таки теперь он четко различал, что это говор орудий, а не демонический гул разламывающейся земной мантии. И то, что немецкие артиллеристы начали взламывать снарядами лед, — тоже было понятно и объяснимо: они отрезали своим войскам путь к отступлению, и солдаты вынуждены будут до конца держаться за тот берег, огнем и телами своими преграждая путь красноармейцам. А если русские все же пройдут через их боевые порядки, то все равно погибнут на вздыбившейся реке.

Однако все это уже как бы из иного мира. Потому что в том мире, в котором пребывал сейчас капитан Беркут, существовали только он и эти двое затаившихся за изгибом лощины пулеметчиков, которые должны были прикрывать самое уязвимое место в обороне: участок берега в створе между косой и целым архипелагом плавневых островков.

Да, только он и эти двое прикипевших к пулемету вражеских солдат. И каждый сантиметр пространства между ними, каждое движение, каждый из рождаемых этими движениями звук определяли сейчас, кому из них выиграть поединок, а кому проиграть его вместе с поставленной на карту войны жизнью. Так что все, что было пережито этими тремя за годы войны, все, о чем они грезили и на что надеялись, все это через несколько мгновений должно было или восторжествовать, или кануть в небытие.

— Как думаешь, утром эти проклятые русские сумеют прорваться на наш берег? — услышал он дрожащий голос второго номера, нервно подтягивавшего к себе колодку с пулеметной лентой.

— Если и прорвутся, мы сумеем отойти. По плавням. Туда они не сунутся. По плавням — сумеем. Но здесь, на косе, будет ад.

— Слушай, это твой первый бой?

— Если настоящий — то первый. Мой второй номер погиб по глупости. Его подстрелил партизан.

— А для меня этот бой вообще первый. Правда, мы успели пострелять у каменоломен — но это не в счет.

«Ах ты ж, зелень пузатая!» — незло, по-человечески посочувствовал им Андрей, перекатившись по склону ложбины к самому изгибу. То, что немцы заговорили между собой, как-то сразу успокоило его. Поговорили бы они еще немного… это отвлекает внимание. — Он выхватил из-за голенища штык-нож и еще раз выглянул из-за ребристого валуна. Теперь Беркут уже четко различал неуклюжие фигуры в мешковатых шинелях с поднятыми воротниками. До держащегося чуть позади второго номера оставалось не больше трех шагов.

Только бы пройти их, не поскользнувшись! Только бы никто из пулеметчиков не успел схватиться за автомат раньше, чем он, Андрей, окажется за шаг до него! А там… там схватка покажет.

Из-за изгиба вынырнула голова Мальчевского, но, выбросив вверх руку, Беркут резким движением приказал ему: «Замри!». И тот замер. Сейчас нельзя было рисковать. Одно неосторожное движение, один щелчок камня, шорох… Нет, сейчас никак нельзя было рисковать.

Капитан почувствовал, как непривычно сильно он волнуется. А еще вдруг понял, что совершенно не представляет себе, каким образом будет снимать этих двоих. Будто и не было множества схваток, которые ему пришлось пережить, не было снятых им часовых и обезоруженных патрульных; словно он никогда не владел добрым десятком испытанных ударов рукопашного боя и изысканных, утонченных в своей молниеносности приемов японской борьбы, которым когда-то давно, еще во времена своей дальневосточной юности, обучал его охотник — кореец Дзянь.

Весь опыт, вся его воля и выдержка, вся солдатская закалка и даже поражавшая многих физическая сила, — все это словно бы вдруг оставило, предало его. И он вынужден предстать перед схваткой таким же неопытным растерянным бойцом-первогодком, как эти двое.

«Что, предчувствие? — мысленно спросил он уже даже не себя, а собственную судьбу. — Считаешь, что это должно произойти здесь? Неужели именно здесь?! Какой дьявол нагадал тебе это?!». И тут капитан вспомнил предостережение Калины Войтич о том, как люди гибнут за несколько минут до… освобождения, но вполне реального спасения.