Фельдмаршал должен умереть Сушинский Богдан

19

Минуты ожидания показались Бургдорфу невыносимо долгими и тягостными. Пока он неврастенично прохаживался по комнате, поглядывая то на телефон, то на часы, словно у ворот его уже ждала машина, в доме вновь появилась его хозяйка, Альбина Крайдер.

Генерал не сомневался, что и беседу с Гиммлером она станет подслушивать, притаившись в коморке за стеной, однако ничего поделать не мог: не выставлять же Альбину из её собственного дома! Единственное, чем Бургдорф мог отомстить, так это сразу же после возвращения из поместья Роммеля заняться поиском более подходящей квартиры.

– Вы опять ждёте спасительного телефонного звонка, наш генерал Бургдорф? – Уже несколько раз Вильгельм пытался отучить Альбину от этого странноватого, легкомысленного обращения к себе, да только старания его оказывались тщетными.

– Нетрудно догадаться.

– И позвонить должен Гиммлер?

– А вот о том, кто именно должен позвонить мне, догадываться вы не должны были.

Альбина загадочно ухмыльнулась и скрылась за дверью, но только затем, чтобы уже через несколько минут вновь появиться в пристанище генерала с бутербродами на блюдечке.

– Масло, как вы можете убедиться, становится всё отвратительнее, – посетовала она, – и доставать его всё труднее. Тем не менее, мне удалось…

– Мы не будем обсуждать сейчас то, насколько трудно нам всем живётся, фрау Крайдер.

– Благоразумно, – признала Альбина, и, вновь загадочно улыбнувшись, отправилась готовить столь же отвратительный кофе для генерала.

Когда она появилась во второй раз, Бургдорф уже стоял с телефонной трубкой в руке, но звонок был из штаба полка, который должен был выделить для генерала четыре бронетранспортёра. Разговор выдался предельно коротким: дежурный офицер сообщил, что машины подготовлены и будут ждать на обочине шоссе, проходившем рядом с частью. Но даже этот лаконичный разговор Бургдорф воспринял с заметным напряжением. Говорил он по телефону резко, нервно уточняя: где именно будут находиться бронетранспортёры, кто ими командует и на какой срок эти машины будут приданы ему, генералу Бургдорфу.

– Кажется, вас действительно пытаются втравить в какую-то очень неприятную историю, наш генерал? – передалась его нервозность Альбине Крайдер.

– У нас принято считать, что самая неприятная история, в которую все мы были втравлены, случилась в июне сорок первого. Хотя можете считать, что лично я с этим не согласен.

– Убеждена, что не согласны.

Они встретились взглядами, перевели их на телефонный аппарат и вновь встретились.

– Вы хотите спросить о чём-то очень важном для себя, наш генерал?

– Давайте откровенно, Альбина: вам поручено следить за мной?

Женщина улыбнулась уже такой привычной для генерала загадочно-ироничной улыбкой и медленно, из стороны в сторону, покачала своей русоволосой головкой.

– Разве так уж важно: стану я подтверждать вашу догадку или, наоборот, отрицать её?

Их взгляды скрестились, и генерал заметил, как женщина подалась подбородком в сторону телефонного аппарата.

– Прослушивают? – вполголоса спросил Бургдорф.

– Причем подозреваю, что не только во время телефонного разговора.

– Ну, это уж вряд ли, – усомнился Бургдорф, увлекая Крайдер за собой в соседнюю комнату. – Хотя всё может быть. Кстати, давно вы понадобились гестапо?

– Позавчера. Нет, интересовались мною, конечно, давно, однако по-настоящему попытались привлечь к сотрудничеству вчера, во второй половине дня.

«Сразу же после совещания в рейхсканцелярии, – сопоставил генерал случившееся с тем, что именно и в какой ситуации делал в это время он сам. – Неужели и в отношении других – Штюльпнагеля, фон Клюге, Канариса – применялись такие же меры? Не похоже. Просто ситуация изменилась, фюрер и Гиммлер стали вести себя осторожнее. Ну и, конечно же, Роммель есть Роммель. С его полководческой славой, его авторитетом среди многих солдат и офицеров…».

– Значит, вы всё же знаете, о ком идет речь, – прошептал Бургдорф, приблизившись к Альбине. – Вам уже известно имя того, кому предназначается эта благоухающая ампулка? – Обняв женщину, он задал этот вопрос ей на ушко, причем вёл себя так, что со стороны могло показаться, будто объясняется в любви.

– Имя мне не известно. Возможно, мне специально не назвали его, чтобы таким образом возбудить сугубо женское любопытство.

– Чудненькое объяснение, – процедил Вильгельм.

– Кстати, кто этот человек? Может, вы сами назовете имя нового избранника гестапо, а значит, и смерти?

– Не назову. Причем в ваших же интересах, Альбина. Каждый посвящённый в эту операцию тотчас же сам становится кандидатом в избранники смерти. Поэтому вам пока что следует держаться в тени.

– Наверное, вы правы, – задумчиво произнесла «Двухнедельная Генеральша». – Хватит с меня роли информатора гестапо.

– Что неоспоримо. А теперь договорите то, что не решились договорить сразу же. Имею в виду вашу слежку.

– Понятно. Что касается лично вас, генерал Бургдорф, то мне приказано записывать все ваши разговоры, с кем бы они в эти дни ни происходили. За стеной, в коморке, ключ от которой имеется только у меня, – иронично улыбнулась Крайдер, – расположено подслушивающее устройство, которое я включаю, когда нахожу это необходимым.

– Вот это для меня уже совершеннейшая новость!

– Надеюсь, я не смогу навредить себе собственными откровениями, наш генерал Бургдорф? – спросила Альбина, не проявляя какой-либо тревоги в голосе.

Вместо ответа Бургдорф заговорщицки сжал её руку у локтя.

– То, что мне приходится доносить на вас, еще ни о чём не говорит, – страстно прошептала «Двухнедельная Генеральша». – Как вы понимаете, выбора у меня нет, я вынуждена была согласиться.

– Гестапо не может не следить за адъютантом Гитлера, это исключено, – своеобразно успокоил её генерал-квартирант. – К тому же подозреваю, что занимаетесь этим не только вы. И в этом даже нет смысла обвинять гестапо. Точно такая же слежка ведется за всеми адъютантами главнокомандующих всех стран мира. Что, с точки зрения государственной безопасности, совершенно нормально.

– Воспринимаю ваши слова как утешение. Хотя и не принадлежу к тем женщинам, которые в подобных утешениях нуждаются. Но дело в другом…

Альбина умолкла, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом, и Вильгельм не торопил её. Однако рука, которую генерал положил ей на талию, всё же должна была взбодрить женщину.

– Мне очень хочется, чтобы в этой бойне вы уцелели, наш генерал Бургдорф, – едва слышно проговорила женщина. – Вот почему участие в некоей идиотской операции с ядом смущает меня.

20

Не прошло после звонка Скорцени и двух часов, как на посадочной полосе, проложенной рядом с полигоном унтер-офицерской школы, приземлился небольшой самолетик, из которого вышли два пассажира.

– Оберштурмбаннфюрер Шмидт? – еще издали спросил рослый офицер в новеньком мундире вермахта.

В свое время Скорцени показался барону гигантом. Однако мощные, хотя и покатые плечи обер-диверсанта рейха размазывали контуры его тела, представление о его формах, и атлетизме. Этот же русский просто-таки поражал гренадерской шириной плеч, объемом груди, непомерно могучей шеей и суровым выражением греко-скифского лица.

Шмидту вдруг почудилось, что от самого присутствия этого гиганта все пространство вокруг насыщается какой-то особой силой, особой энергией и особым спокойствием.

– Так точно, господин полковник, – барон внезапно почувствовал, что у него перехватило дыхание, и, по мере того, как диверсант приближался к нему, существо его все плотнее обволакивал какой-то непонятный, инстинктивный страх.

– Полковник, князь Курбатов. – Только теперь барон обратил внимание, что полковник говорит по-немецки, а следовательно, прибывший с ним худощавый унтерштурмфюрер – не переводчик, а, скорее, адъютант. Говорил русский хотя и с акцентом, но легким и вполне приемлемым. – Вас уже известили о цели моего появления здесь?

– Не совсем, – уважительно заметил фон Шмидт. – В самых общих чертах.

– Что значит – «в самых общих»? А что вам хотелось бы знать обо мне? – решительно поинтересовался полковник.

– Сообщая о вашем приезде, Скорцени почему-то был удручающе немногословен.

Козырек фуражки барона едва не касался кончика широкого мясистого носа. После каждого его слова небрежно выбритый квадратный подбородок нервно подергивался, после чего челюсти его двигались подобно жерновам.

– Иначе он не был бы Скорцени. – Каждое слово Курбатов произносил таким тоном, словно зачитывал приговор военно-полевого суда. Так говорить мог только человек, крайне уверенный в себе, что, как считал фон Шмидт, было не очень-то свойственно вечно мающимся своими сомнениями русским офицерам.

Шмидту уже приходилось встречаться и с власовцами, и с белыми офицерами, и с добровольными помощниками, то есть с пленными, которые, не имея оружия, помогали германским служащим всевозможных тыловых частей и артиллерийских подразделений. Однако все они, как правило, чувствовали себя в Германии не очень-то уютно, а потому вели себя, как и положено людям, ощущающим комплекс вины и неполноценности.

Князь же, похоже, чувствовал себя не перебежчиком и даже не союзником, а, скорее всего, завоевателем. Словно он со своим отрядом прошел из конца в конец не Россию, а Германию.

– Я ждал, что Скорцени вызовет меня в Берлин или Мюнхен, поскольку всё это тыловое крысятничанье мне уже порядком надоело. Поэтому и цель вашего прибытия сюда, господин полковник, мне не совсем ясна.

– Мне приказано прибыть сюда, барон, только для того, чтобы развеять ваши самые мрачные мысли. Та же цель и у прибывшего со мной лейтенанта СС Гельке, – едва заметно повернул он голову в сторону стоявшего чуть позади, в двух шагах от него, унтерштурмфюрера.

Спутник Курбатова неохотно склонил голову, давая понять, что он – весь к услугам, и вновь высокомерно вскинул свой тощий, украшенный разросшейся родинкой подбородок.

– Развеять мысли?! – потрясенно уставился на полковника Шмидт. – Это уже не мысли. Это ярость души.. Какие уж тут могут быть мысли, когда вокруг ни одного истинно рыцарствующего германца – сплошное окопное дерь-рьмо?

– В моем присутствии просил бы выражаться, как подобает аристократу и офицеру, – брезгливо поморщился князь Курбатов.

Фон Шмидт удивленно уставился на него: до сих пор еще никто не решался делать ему замечания по этому поводу. Да к тому же в столь резкой форме. Однако, наткнувшись на презрительно-суровый взгляд, вынужден был проворчать:

– Прошу прощения, гер оберст.

– А что касается «ярости души», то вам виднее. От длительного прозябания в этой горной глуши, я, возможно, тоже пришел бы в ярость, – уже вполне примирительно согласился Курбатов. – Мне это знакомо ещё по прозябанию в Маньчжурии. Но не отчаивайтесь, мы с господином унтерштурмфюрером постараемся оживить эти ваши скудные окрестности.

– Ваш адъютант? – скосил глаза на Гельке барон.

– Лишь в какой-то степени. В кругах СД он больше известен как специалист по подготовке взрывников-диверсантов.

«Кто бы мог подумать?!» – несказанно удивился фон Шмидт, уже за столиком офицерской столовой узнав от полковника, что эту мудрёную науку – «основы диверсионно-взрывной подготовки» Гельке преподавал на знаменитых, возглавляемых Скорцени «Фридентальских курсах».

И хотя в подробности Курбатов не ударялся, оберштурмбаннфюрер прекрасно знал, какого ранга разведывательно-диверсионное заведение скрывается под скромной вывеской курсов, действовавших в замке Фриденталь. А следовательно, понимал, что этот самый Гельке готовил к диверсионной деятельности будущих руководителей националистических организаций и повстанческих отрядов; всевозможных претендентов на троны и президентские кресла, и, конечно же, резидентов германской разведки. Поэтому вслух вполне уважительно произнес:

– К профессионалам такого класса, господин Гельке, я всегда относился с особым почтением, – произнес оберштурмбаннфюрер, приподнимая кружку с горьковатым швабским пивом.

– Для инструктора важно, чтобы те, кого обучаешь, с почтением относились к тебе – флегматично произнес унтерштурмфюрер.

Как и всякий профессионал высокого класса, Гельке был задумчиво мрачен, немногословен и в выводах своих таинственен. Как только начальник школы сообщил полковнику о ночном рейде диверсантов, унтерштурмфюрер в присутствии Шмидта и Курбатова внимательно осмотрел комнату, в которой жил «заложник Корсики», как называл сам себя барон, затем место, где укрывались напавшие на школу диверсанты. И ему не понадобилось много времени, чтобы определить, что нападавших было трое, но огонь по комнате вели только двое из них, третий же прикрывал своих товарищей – две его пули Гельке нашел в стволе дерева, стоявшем в том направлении, откуда приближались солдаты подоспевшего караула.

Держа след, унтерштурмфюрер быстро обнаружил искусственно углубленную лощинку, позволившую террористам беспрепятственно проползти сначала под старинной каменной оградой, а затем и под жиденьким, неохраняемым колючим заграждением, по ту сторону которого автоматчиков подстраховывали еще двое диверсантов, готовых прикрывать их отход.

– Ну и что вы, глядя на все это, скажете, унтерштурмфюрер? – не выдержал барон истязания следопытским немногословием взрывного диверсанта.

Гельке было уже основательно под сорок, и, судя по всему, он явно засиделся в лейтенантах, пусть даже войск СС. Лицо его казалось не просто худощавым, а болезненно истощенным и по-крестьянски морщинистым. Причем каждая морщинка на нем напоминала небрежно, напропалую проложенную борозду, под складками которой медленно и неотвратимо прорастала озимая старость.

– Итого их было пятеро, – произнес Гельке, оставаясь верным своей флегматичности.

– В арифметике мы тоже кое-что смыслим.

– Непосредственно нападали трое.

– Чтобы убить меня, вполне хватило бы и одного.

– Но их было трое, – настоял на своем Гельке. Как всякий знающий себе цену специалист, он терпеть не мог, когда в его присутствии кто-то начинал легкомысленно относиться к деталям. Они-то как раз стоили дороже всего.– Двое других оставались по ту сторону ограждения.

– В этом вопросе вы нас уже просветили, – раздраженно напомнил Шмидт.

– Они были обуты в ботинки германских парашютистов, действующих в Италии, и вообще на Южном фронте.

– Ага, понятно, значит, их подослал Муссолини? – уже откровенно издевался над экспертом-следопытом оберштурмфюрер. – Специально для того, чтобы расстрелять меня?

– Я ведь сказал: германских парашютистов.

– И что из этого следует? Ботинки у них могут быть даже греческими. И потом, насколько мне известно, шеф гестапо Мюллер парашютистами не командует, да к тому же действующими на Южном фронте.

– Ими командует генерал-полковник Штудент. И мне не совсем понятно, почему в этой связи упомянут Генрих Мюллер. – Они стояли по разные стороны проволочного ограждения и настроены были столь саркастически-воинственно, что, казалось, вот-вот бросятся на колючую проволоку, дабы убрать эту преграду.

– Потому что я хотел бы знать, кто именно устроил весь этот шмайсер-бордель. В том числе поинтересоваться и у него, Мюллера.

– Для этого я и прибыл сюда, – неожиданно мирно заключил Гельке, уводя разговор от последнего мельника рейха, чтобы внести в этот вопрос полную ясность.

– В такие же ботинки могли быть обуты и прорвавшиеся через границу рейха итальянские партизаны, – неохотно вклинился в их нервный диалог начальник школы Сольнис. – Не забывайте, что мы находимся в Баварии. До Австрии, а следовательно, и до итальянских Альп отсюда не так уж и недалеко, а следы явно ведут в сторону бывшей австрийской границы.

– Или той части Италии, которая все еще контролируется Муссолини, – уточнил Гельке.

– Пять партизан преодолевают две границы, а затем – ограждение унтер-офицерской школы, и все это для того, чтобы бездарно обстрелять комнату случайно оказавшегося здесь офицера? – иронично осклабился князь Курбатов. – Странная у вас тут получается война.

– Наконец-то я слышу здравый голос диверсанта, – благодарно признал его правоту Гельке, пролезая с помощью Сольниса между рядами колючей проволоки. – Уж не знаю, с чего вдруг вы могли быть удостоенными такой чести, господин оберштурмбаннфюрер, но для итальянских партизан подобная операция была бы несложной. Сложным был бы сам рейд из Италии в Баварию. Поэтому не верю, чтобы, добравшись сюда, они могли настолько легкомысленно отнестись к самому нападению и настолько поспешно, не выполнив задания, отойти. Так же настойчиво вели бы себя и английские диверсанты. Иное дело, что они вообще действовали бы деликатнее и эффективнее.

Шмидт презрительно оглядел непрезентабельную фигуру Гельке, яростно закусив нижнюю губу, пожевал ее почерневшими прокуренными зубами, так что чуть было не доставал ими до подбородка, и, ничего не сказав, молча ушел в сторону штаба.

– Странная история, – отрешенно покачал головой Сольнис. – Как думаете, господин оберст?

– Пока что я знаю только одно – что на вашу карьеру, гауптман, она никоим образом не повлияет, – очень точно уловил подтекст его страха Курбатов.

21

– И как прикажете воспринимать ваше присутствие в унтер-офицерской школе? – с едва уловимой язвительностью поинтересовался фон Шмидт. – Рассчитывать на то, что вы гарантируете мою неприкосновенность? Или я что-то не так понял из всего, что здесь происходит?

– До сих пор мое присутствие где бы то ни было свидетельствовало, что никто никакой гарантии неприкосновенности иметь там уже не вправе, – спокойно объяснил полковник Курбатов.

– У диверсантов – и шутки диверсионные. Но как бы мы сейчас с вами ни мудрили, эта школа, в которой меня пытались упрятать, как в сумасшедшем доме, всего лишь казарменно-окопное дерь-рьмо!

Унтерштурмфюрер Гельке уже отбыл в Берлин, капитан Сольнис не решился вторгаться в их компанию, поэтому Курбатов и Шмидт остались вдвоем. Теперь они сидели за столиком в углу небольшого офицерского бара, в котором в это предвечернее время наслаждалась пивом лишь стайка фельдфебелей, предпочитавших в присутствии полковника и оберштурмбаннфюрера вести себя довольно смирно, не мешая двум высшим офицерам ни молчаливо сосредотачиваться, ни сосредоточенно молчать. Да и общаться – тоже.

– Да-а, пытались упрятать, – как бы между прочим подтвердил Курбатов. – Но, очевидно, у них не было другого выхода. – Сказанное Курбатовым сразу же насторожило фон Шмидта.

– Вам что-либо известно об этом? Почему меня содержат под домашним арестом, почему именно здесь, в восточно-альпийской части Австрии, а не в Германии?

– Мне не все понятно из того, что здесь у вас происходит, барон. Однако совершенно ясно, что Скорцени пытается спасти вас. Не убить, заметьте, а спасти. Что сразу же предоставляет вам определенный шанс.

– От кого же он пытается спасти меня?

– Смею полагать, барон, от тех, кто, наоборот, пытается вас убить.

– И кто же пытается убить меня? – застыл оберштурмбаннфюрер с кружкой горьковатого, отдававшего прелостью пива у рта.

– Те, кому не хочется, чтобы сокровища фельдмаршала Роммеля достались после войны Скорцени, а следовательно, Гиммлеру. Только не вздумайте уточнять, кто именно пытался убить вас. Достаточно знать, что такие люди и такие силы существуют.

Так и не отхлебнув из кружки, Шмидт нервно забарабанил ее донышком по столу.

– Но ведь бессмысленно же убивать человека, знающего тайну огромных сокровищ, человека, способного хоть как-то помочь в их поисках. Это же чистейшее безумие. Всякий, кто соприкасается с тайной клада Роммеля, прежде всего должен был бы позаботиться о моей безопасности, чтобы со временем использовать в поисках, а уж потом… – Фон Шмидт умолк и вопросительно уставился на Курбатова.

Ему трудно было разговаривать с этим русским диверсантом уже хотя бы потому, что тот оставался совершенно равнодушным ко всему, что происходило с ним, бароном, в этом Центре, что вообще творится сейчас в Германии… Но в то же время именно этому русскому было поручено заниматься его безопасностью. Почему именно Курбатову, почему русскому – этого фон Шмидт понять был не в состоянии.

В баре появился ефрейтор-аккордеонист. После контузии на Восточном фронте этот парень потерял зрение и заметно тянул ногу. Однако, испугавшись голодного инвалидского существования, сумел упросить военное начальство оставить его в армии. Памятуя, что у этого артиллериста пять боевых наград и три нашивки за ранение, его определили сюда, в унтер-офицерскую артиллерийскую школу, причем в непонятно каком статусе. Днем он трудился на кухне, по вечерам развлекал офицеров и курсантов игрой на аккордеоне, а по торжественным случаям надевал – по приказу коменданта – все свои награды, чтобы служить для курсантов примером мужественности воина, даже после тяжелейшего ранения не пожелавшего отречься от своего солдатского ранца.

Порой Шмидт откровенно завидовал этому ефрейтору. Бывали минуты, когда оберштурмбаннфюреру хотелось вот так же взять аккордеон, – кстати, он тоже неплохо играл – и, забыв о войне, сокровищах Роммеля и тянущемся за ним шлейфе убийств, до конца войны зарабатывать таким образом солдатский хлеб.

– Но ведь как раз по этой схеме Скорцени и действует. Почему вы до сих пор не заметили этого?

– Я имел в виду тех, кто организовал нападение.

Курбатов вызывающе рассмеялся, давая понять, что и он тоже имел в виду тех, кто его организовал.

– Так, значит, это были парни Скорцени?

– Странный вы человек, барон. Отнеситесь ко всему, что с вами произошло, как к учебной тревоге. Но при этом помните: вам ясно дали понять, что ваше существование в подлунном мире возможно лишь до тех пор, пока вы будете молчать и твердо помнить, от кого зависит: жить вам или умереть. От вас требуют верности и молчания. Верности и молчания, и ничего больше. Только верностью и молчанием вы привлекательны для тех, в чьих руках ваша судьба.

– Именно поэтому по ночам меня нагло расстреливают?

– Именно поэтому.

– И что же дальше?

– Завтра же отбываем отсюда.

– В Германию?

– В Италию. Поближе к Корсике. Укроем в уже известной вам разведшколе «Гладиатор». Подальше от рейха, от всякого, кто мог бы заинтересоваться вами еще до того, как действительно придет время вами интересоваться. В Берлине чувствуют приближение краха, и уже начинается борьба за сокровища Роммеля. Но по-настоящему рассчитывать на наследство фельдмаршала сможет только тот, кто располагает вами. Так что основные события еще впереди.

Шмидт поднял кружку, чтобы допить пиво, но лишь брезгливо поморщился и вновь поставил ее на стол. Только что Курбатов вновь, в довольно откровенной форме, напомнил ему, что он всего лишь жертвенный баран, которого придерживают к подходящему случаю, чтобы потом выпотрошить под ликование сильных мира сего. А Шмидт не любил, когда ему напоминали об этом.

– И вы уверены, что победителем станет Скорцени, а не кто-либо другой?

– Я не пророк Исайя. Но знаю, что у Скорцени куда больше шансов уцелеть, нежели у тех, кто захотел бы перехватить у него столь неудачно припрятанный клад. Некоторые претенденты уже начинают понимать это и тоже стараются ставить на первого диверсанта рейха.

– Как и вы.

– Как и я. С поправкой на то, что лично меня клад фельдмаршала не интригует. Но совершенно очевидно, что после войны в руках Скорцени окажется огромная агентурная сеть, всевозможные каналы связи с бывшими врагами и союзниками, масса фальшивых денег и десяток-другой парней, готовых на все, умеющих идти напролом.

Грузно навалившись на стол, Шмидт какое-то время молча всматривался в донышко пивной кружки, как в волшебное зеркало предсказаний. При этом он несколько раз астматически всхлипнул, и Курбатову даже показалось, что барон с трудом сдерживает рыдание.

– Вы аристократ, господин полковник, – ограничился фон Шмидт всего лишь словесным стоном.– Я верю вам, как никому. В последнее время я становлюсь все более фанатичным поклонником аристократического устройства Европы. Не монархического, заметьте, ибо дело не только в возрождении в каждой из европейских стран монархии, а именно аристократического. Вернуть былое уважение к древним аристократическим родам, заново освятить ритуал возведения в аристократическое достоинство, вновь обратиться к лучшим традициям аристократического этикета, нравственного рыцарского кодекса… Создать специальные учебные заведения для аристократов.

Курбатов не поддержал, но и не осмеял его идею. Сидя в германском тылу, можно было бы, конечно, помечтать и об аристократическом устройстве послевоенной Европы. Да только полковник прекрасно понимал, что после всего, что с Европой уже произошло и что еще произойдет с ней при агонии Третьего рейха, европейцам еще долго будет не до аристократизма. Куда больше им придется заботиться о том, как бы элементарно выжить.

22

Выйдя из бара, князь остановился и задумчиво осмотрел видневшиеся невдалеке темно-синие бусины горных вершин. Он четко представил себя на склоне одной из них в поисках пещеры или любого иного более-менее подходящего для ночлега укрытия.

В последнее время у него все яростнее проявлялась ностальгия по «жизни военного пилигрима», по лесу, горам, всему тому зазеркалью цивилизации, которое способно было предоставлять ему исключительную, библейско-первозданную свободу. Он хоть сейчас готов был уйти в горы, и совершенно не важно, чьи они, какому народу принадлежат, какой армией контролируются. После маньчжурского рейда он чувствовал себя способным выживать в любой ситуации, при любых условиях; а сам процесс выживания уже давно приобрел для него высший смысл земного существования.

– Когда вы всматриваетесь в горы, полковник, в вашем взгляде, в выражении лица, в тоске, с которой тянетесь туда, в первозданность леса, проявляется что-то матерое, волчье, – осмелился Шмидт нарушить его молчание тогда, когда оно и в самом деле начало приобретать тягостно-ностальгический характер.

– Кому из нас не хочется взвыть от предначертанной нам жизни?

– Взвыть – да, готовы многие. Но лишь потому, что тоскуют по роскошной жизни здесь, по эту сторону мира. Вы же тянетесь туда, в мрачное безлюдье, в волчность одиночества.

– «Волчность одиночества»… Прекрасно сказано, барон, – признал «маньчжурский легионер».

– Чего не хватает, какого толчка: приказа, ситуации, надежных парней?

– Очевидно, приказа… прежде всего, – согласился Курбатов. – Да еще, может быть, безысходности.

– Безысходности?

– Весь этот дикий горно-лесной мир приемлет только одну форму миропонимания: озлобленное одиночество. Только озлобленное одиночество. А оно, как лава из кратера вулкана, извергается безысходностью, которая, впрочем, – неожиданно завершил свою мысль Курбатов, – в свою очередь, порождается одиночеством.

– Не отчаивайтесь, полковник, они последуют: и приказ, и безысходность. Неминуемо последуют – в этом как раз и кроется наша безысходность. Честно признаюсь: я бы с вами не ушел. Не смог бы. Как не смогли бы и многие другие. Узнав о вашем рейде, я несколько вечеров провел за картой коммунистического рейха. Я смутно представляю себе эту страну, тем не менее, сам маршрут, рельеф, расстояние, диверсионные операции в стране, превращенной в огромный концлагерь… Все это потрясло мое воображение. И тогда мне тоже думалось, что человек, прошедший через все это, с трудом будет осваиваться потом в прихожей европейской цивилизации.

– Вы правы, барон, там, – кивнул Курбатов в сторону лесистых гор, – особый мир, порождающий особое мировосприятие, совершенно меняющее человеческую сущность.

Приумолкнувший было аккордеон, вновь возрождал одну из своих монотонных, как зов одинокой, затерявшейся в горных долинах шотландской волынки, мелодий. Звуки ее как нельзя лучше накладывались на внутреннюю отрешенность Курбатова от привычного человеческого мира, сочетаясь с волчьим зовом его угрюмой диверсантской судьбы.

– И последний вопрос, князь… Чтобы уже не возвращаться к этой теме… Почему именно вы прибыли ко мне? Почему Скорцени избрал вас, русского?

– Очевидно, решил, что я – единственный из всех ныне носящих мундир вермахта, кто не ринется встревать в эту вашу корсиканскую авантюру, и кто никак не замешан в интригах рейхсканцелярии и всего прочего фюрерского двора.

– Но он, конечно, ошибся? Вы как раз и есть тот человек, который хоть сегодня готов сколотить группу и отправиться в прибрежные горы Корсики, чтобы уже оттуда…

Курбатов поначалу взглянул на него с ироничной презрительностью, но затем решил, что огорчать этого и так до бесконечности огорченного жизнью человека уже не стоит.

– В конце концов, я ведь русский диверсант, а не фридентальский недоучка, постреливающий по ночам в окрестностях зенитно-артиллерийской школы, а уж тем более – не казарменно-окопное дерь-рьмо.

Шмидт не удержался, похлопал Курбатова по плечу, и оба рассмеялись. Шмидт не мог знать, как сложатся отношения с этим человеком дальше. Но сейчас он чувствовал, что готов отправиться с Курбатовым хоть в Италию, хоть в Россию.

* * *

Скорцени свое слово сдержал: только что начальнику разведывательно-диверсионной школы «Гладиатор» Зонбаху позвонили из Главного управления службы безопасности и сообщили, что ему присвоен чин штурмбаннфюрера[12].

– Невероятные вещи происходят в этом мире, – расчувствовался по этому поводу Зонбах. – Иногда и нас, воинов, заброшенных в глубины Италии, настигает высшая справедливость.

– Если учесть, что чин этот присвоен вам по ходатайству первого диверсанта рейха, – согласился разговаривавший с ним сотрудник отдела диверсий РСХА штурмбаннфюрер Штубер, – то вы правы. Тем более, что сам обер-диверсант рейха все еще пребывает в том же скромном чине штурмбаннфюрера. – Последние слова Штубер произнес в таком обвинительном тоне, что Зонбах должен был бы проникнуться чувством стыда за нелепость своего поведения.

– А вот это – уже свидетельство того, что даже в недрах Берлина все еще пылают костры несправедливости.

– Вот видите, как вредно долго засиживаться в тылу, – подытожил их разговор штурмбаннфюрер-берлинец, имя которого Зонбах слышал впервые. – Чем основательнее мы теряем боевой дух, тем больше предаемся философствованиям. Кстати, Скорцени интересуется, как там у вас обосновались два наших пилигрима: князь Курбатов и оберштурмбаннфюрер барон фон Шмидт?

– Да, эти господа прибыли к нам, – сообщил Зонбах. – Правда, миссия их в школе не совсем ясна, но если уж им приказано…

– Вот именно, им приказано, – поспешно подтвердил Штубер, дабы избежать подробных объяснений цели визита. – При этом не забывайте, что полковник Курбатов является личным агентом Скорцени.

– Вот оно что?! Звучит как личный агент фюрера.

– Разве что убедительнее, поскольку речь все же идет о Скорцени. Согласны со мной, штурмбаннфюрер? И запомните: отныне этот чин – штурмбаннфюрер – будет самым высоким в иерархии СС. Все остальные попросту упразднят.

Зонбах благодарно рассмеялся. Он помнил, что острота сия принадлежит первому диверсанту рейха. Штубер всего лишь повторяет ее.

– Кстати, о том, что не мешало бы похлопотать о вашем личном повышении в чине, – напомнил шефу все тот же Курбатов, заметив, что капитану, пусть даже войск СС, трудновато будет командовать полковниками.

– Я давно понял, что князь – мужественный человек. Послезавтра, в субботу, по этому случаю в моем институте девственниц-кармелиток…

– Отныне так именуется ваша школа?

– Она давно так именуется… Будет устроен бал в честь новопосвященного штурмбаннфюрера. Скорцени и вы уже можете видеть себя среди самых важных приглашенных.

– Представляю себе помпезность этого казарменного пьянства, – мечтательно протянул Штубер. – Но, увы, у меня намечаются иные радости.

23

…Так, полуобнявшись, Бургдорф и «Двухнедельная Генеральша» и встретили второй телефонный звонок адъютанта рейхсфюрера СС.

– Здесь полковник Брандт, – услышал генерал непозволительно высокий для адъютанта командующего войсками СС голос. – Выяснить интересующий вас вопрос оказалось значительно труднее, чем я предполагал.

«По всей видимости, Гиммлер решил на всякий случай заручиться мнением фюрера» – предположил Бургдорф, однако вслух откровенно подыграл полковнику: