Камеи для императрицы Бегунова Алла
Мастерская Александра Попандопулоса располагалась недалеко от магазина его дяди, на той же центральной улице. Заведение было фешенебельное и совсем новое. Зеркальные двери вели с улицы в прихожую с коврами на полу. Большую примерочную украшали две картины, драпировка и зеркала. С помощью ширм, расшитых в китайском стиле, можно было выгородить в ней любое пространство.
Анастасия приехала туда еще засветло, чтобы при естественном освещении рассмотреть изделие херсонских мастеров. Александр Попандопулос сам проводил знатную заказчицу в примерочную, вызвал двух портных: мастера-закройщика и его подмастерья. Сначала они принесли корсаж. В прошлый раз он был только сметан по ее фигуре, а теперь полностью готов. Парчу поставили на подкладку из двух слоев жесткого холста с простроченными в ней специальными продольными «карманами», куда вложили узкие полоски тростника.
Ширмы подвинули к зеркалу. Там Анастасия сняла платье и осталась в нижней рубашке из батиста. Портные надели на нее корсаж и стали шнуровать его на спине снизу вверх, туго затягивая.
Корсаж плотно облегал корпус. Анастасия выдохнула, втянула живот и посмотрела на себя в зеркало. Вроде бы одежда сидела неплохо. Но тут ее внимание привлек мысок корсажа, спускающийся чуть ниже пупка. Он лежал не абсолютно прямо, а заламывался на талии.
Это был серьезный недостаток, и она указала на него портным. Однако они вместо того, чтобы сразу признать свою ошибку, стали уверять заказчицу, будто бы мысок скроен и сшит правильно и лишь отглажен плохо. Дело усугублялось тем, что оба они были греки и по-русски объяснялись с трудом. Вскоре в примерочную вошел хозяин, привлеченный слишком громким разговором. Но его появление ситуации не улучшило. Спор продолжался.
— Тлафстфуйте, Анастасия Петровна! — вдруг раздался веселый голос.
Анастасия, имея весьма пикантный вид в рубашке, корсаже, но без юбки, выглянула из-за ширмы. Посреди комнаты стоял Микас Попандопулос в своем кафтане, расшитом позументами, и мило ей улыбался. Способность этого человека появляться внезапно и при том в самый неподходящий момент сейчас просто взбесила ее.
— Опять вы здесь! И, конечно, опять «софелшенно случайно»… — передразнила его Анастасия. — Извольте немедленно выйти вон!
— Я фижу, что какие-то тлутности есть у моего племянника, — сказал коммерсант, не двигаясь с места. — Исполнение сакаса такой фажной пелсоны неплостая фещь…
Греки обрадовались его появлению чрезвычайно. Выскочив из-за ширмы, они начали говорить наперебой и бурно жестикулировать. Анастасия мрачно наблюдала за ними.
— Передайте вашим соотечественникам, — наконец произнесла она, — что они должны полностью переделать переднюю часть корсажа моего платья…
— Не беспокойтесь, фаше фисокоблаголотие, — ответил Попандопулос. — Я уже фсе объяснил им.
— Если объяснили, то уходите. Вы мешаете мне. Я хочу еще примерить фижмы, сделанные к этому платью.
— Не смею мешать фам, — он поклонился. — Нo хотел бы поплощаться. Тепель я уесжаю ф Клым…
— В Крым? — переспросила она и увидела, что Попандопулос смотрит на нее внимательно, без обычной своей улыбки, которая казалась ей гримасой ловеласа.
— Стесь я телжу только отин магасин, — медленно заговорил грек. — Но много магасиноф у меня ф Клыму. Ласные тофалы плотаются там… Отличные тофалы для отличных покупателей. Фсе, что туше уготно. Мне прифосят их из Тулции, Италии, Пелсии, Китая. Я фсегта сакасыфаю по особому списку. Фы не пожалеете, если уфитите мои тофалы…
— Не нужны мне ваши товары, — ответила она, удивленная странной речью и пристальным взглядом купца.
— О, не скажите! Там, ф Клыму, у меня фсе тешефле. Много тешефле… — С этими словами Микас Попандопулос поклонился ей по-восточному: очень низко, прижав руки сначала ко лбу, потом — к сердцу и после этого разведя их в стороны…
Торопливо закончив примерку, Анастасия поехала домой. Время было позднее, и вместо ужина она съела только яблоко, запивая его ключевой водой. Потом долго читала бумаги, привезенные Турчаниновым, и изучала карту. Спать легла далеко за полночь, но заснула, против своего ожидания, быстро и крепко.
Управитель канцелярии Светлейшего князя появился у нее утром, около десяти часов. Прежде всего он собрал в портфель бумаги, все, кроме карты. Карта поступала в ее распоряжение. По просьбе Турчанинова, держа эту карту на столе, она точно и обстоятельно ответила на его вопросы. Коллежский советник остался доволен ее прилежанием.
— Ну-с, продолжим наши занятия, — сказал он и достал из портфеля большой пакет, запечатанный тремя сургучными печатями. — Для вашего успокоения, Анастасия Петровна, скажу, что около двух лет при ханском дворе находится русский посланник. Это чиновник Иностранной коллегии Константинов Андрей Дмитриевич. В пакете — письмо для него. Передадите в Бахчи-сарае при посещении… Но рассчитывать на помощь Константинова не стоит. Он связан дипломатическим протоколом. Бывает, что хан отказывает ему в аудиенции и две, и три недели подряд по причинам, нам не известным. Мы надеемся, с вами он так не поступит…
— Я буду стараться, — сказала она.
— Два письма к Шахин-Гирею от Потемкина тоже здесь. — Турчанинов опять указал на пакет. — Одно — ваше рекомендательное, второе — личное послание об отношениях двух государств.
— Хорошо.
— Представит вас хану Али-Мехмет-мурза. Визит начнете с вручения писем.
— Да. Понятно.
— Сразу не кокетничать напропалую, не флиртовать.
— Тем более понятно.
— Очень интересует гарем. Там пребывают все его родственники, о которых практически ничего не известно. Например, жены. Первая — черкешенка, вторая — крымская татарка из рода Ширин, этим браком он закрепил военно-политический союз с ними. Третья — турчанка, приехала из Стамбула не так давно, что нас особенно настораживает…
— Думаете, я смогу познакомиться с ними? — спросила Анастасия, разглядывая печати на пакете.
— Это было бы замечательно!
Тут управитель канцелярии отвлекся от главной темы и прочитал ей краткую лекцию о том, что далеко не всегда деньги помогают завязывать контакт с нужными людьми. Потому конфидент должен уметь им понравиться и прежде всего вызвать доверие к себе, а потом уж постараться подчинить их своему влиянию.
Писем в пакете было не три, а четыре. Четвертое адресовалось Адиль-бею, старшему в роде Кыпчак. Раньше он занимал антироссийскую позицию и примыкал к партии Мансуров, но сейчас стал делать какие-то движения в сторону русских. Кыпчаки владели обширными степными территориями на западе Крыма и бесчисленным количеством лошадей, пасшихся там. Потемкин предлагал Адиль-бею выгодную сделку: Россия закупит у него для нужд своей армии тысячу коней. Что это за кони, что это за степи и кто такой Адиль-бей, предстояло выяснить Анастасии, правда, в самых общих чертах.
— Никакого предубеждения при встречах с мусульманами у вас быть не должно, — сказал Турчанинов, заканчивая инструктаж о целях ее поездки. — Забудьте о религиозном противостоянии. Хотя политики довольно успешно разыгрывали эту карту в прошлом… Для нашего дела важно другое. В Крыму есть мусульмане хорошие. Мы будем сотрудничать с ними, оберегать их и защищать. Но есть и мусульмане плохие. Таковых мы обязаны находить и уничтожать безжалостно…
Воцарилось молчание. Анастасия раздумывала. Потом она посмотрела на Турчанинова пристально и сказала:
— Можно один вопрос, Петр Иванович?
— Пожалуйста.
— Кто в Крыму хорошие мусульмане и кто — плохие?
— Рад, что вы задали такой вопрос. — Управитель канцелярии стал очень серьезным и даже суровым. — Вот это как раз и является главной задачей нашей службы. Именно для того вы и едете туда. Нам надо в этом разобраться. И будьте — нижайше прошу вас о сем одолжении — предельно внимательны…
Согласование технических деталей поездки заняло гораздо больше времени, чем Анастасия рассчитывала. Сначала поговорили о князе Мещерском. Она узнала, что поручик выступает в роли консультанта, но никак не ее начальника. Также он будет отвечать за охрану экспедиции, для чего с ним откомандировываются нижние чины Новотроицкого полка: сержант, капрал и четверо рядовых при полном обмундировании, снаряжении и вооружении, исключая кирасы.
— Платить им должна я?
— Нет. Канцелярия губернатора Новороссийской и Азовской губерний генерал-аншефа князя Потемкина.
— Ладно. Рассмотрим следующую бумагу… — Анастасия начала читать какую-то ведомость с печатью и размашистой подписью в конце.
Коллежский советник дал пояснения:
— Из херсонского арсенала по распоряжению Светлейшего вам безвозмездно передают два кавалерийских гладкоствольных карабина образца 1775 года по 3 рубля 23 копейки каждый, один егерский штуцер нарезной образца 1778 года за 5 рублей 44 с половиной копейки, две пары пистолетов образца 1775 года по 1 рублю 92 с половиной копейки за каждый, а также бумагу, порох, пули на 200 выстрелов.
— Армейские пистолеты мне не нужны, — сказала она.
— Почему?
— Они тяжелые и неудобные. Лучше я сама куплю себе оружие по руке. А вы отдайте деньги за них. Четыре пистолета — это всего… — Анастасия сверилась с ведомостью. — Всего 7 рублей 70 копеек. Тем более что у меня уже есть собственное такое оружие.
— Покажите, — попросил Турчанинов.
По приказу барыни Глафира принесла в комнату плоский деревянный ящик. В нем лежало два дамских дорожных пистолета, изготовленных известной итальянской фирмой «Маззагатти». Они были в два раза короче и легче уставных армейских, калибром 13 мм и, кроме того, стволы имели не гладкие, а с восемью нарезами внутри. Это затрудняло их заряжание — пулю приходилось забивать специальным молоточком, — но заметно повышались дальность и точность стрельбы. Фирма беспокоилась не только о безопасности своих покупателей. Пистолеты казались дорогими, красивыми игрушками: причудливая резьба на ореховых ложах, насечка и золотые инкрустации на стволах, замочных досках и даже курках и огнивах.
Турчанинов взял один из пистолетов, взвесил на руке, заглянул в ствол, проверил пальцем нарезы в нем, затем взвел курок и нажал на спуск. Удар кремня, зажатого между щечками курка, по огниву получился сильным. Искры так и посыпались в разные стороны.
— Это — «Тузик», — сказала Анастасия.
— Кто-кто? — не понял управитель канцелярии.
— Ну я так его называю, — терпеливо пояснила она. — «Тузик» — потому, что боевая пружина здесь очень тугая. Взвести курок трудно, но зато бой отличный. А еще здесь есть изображение собачьей головы…
Анастасия повернула пистолет рукоятью вверх и показала Турчанинову литую серебряную накладку, где скалил зубы охотничий пес. На втором пистолете такую же накладку украшала кошачья голова.
— Это — «Мурзик», — она ласково погладила светлый металл. — Вес у него поменьше, пружина помягче, но, к сожалению, и осечек больше.
— Значит, оружие вам нравится. — Турчанинов посмотрел на нее с интересом.
— Да. Муж оставил небольшую коллекцию.
— Мой вам совет, Анастасия Петровна. Обязательно возьмите в дорогу любезных вашему сердцу «Тузика» и «Мурзика», но и от армейских пистолетов не отказывайтесь.
Далее беседа протекала столь же оживленно. Вопрос о способе путешествия уже решили: у торговой пристани Херсона стоял русский купеческий корабль, вскоре отбывающий в Гёзлёве. Обсуждали, какой экипаж взять с собой отсюда и какие транспортные средства приобрести на месте: карета, три повозки, вьючных лошадей не менее восьми; в какой валюте держать деньги: русские рубли, татарские акче, турецкие серебряные пиастры и золотые флюри; как их хранить: потайные ящики в экипаже, деревянные сундуки, окованные железом, кожаные кошели. Большая проблема была с переводчиком. Такого специалиста в Херсоне не имелось.
Секретная канцелярия предлагала Анастасии свой вариант. У них на примете давно находился молодой турок по имени Энвер, большой любитель азартных игр. Он работал у русских в Еникале, выучился говорить довольно-таки сносно, а теперь вернулся к отцу — управляющему постоялым двором «Сулу-хан» в Гёзлёве. Госпожа Аржанова остановится в «Сулу-хане», все равно это самая хорошая гостиница в городе, познакомится там с Энвером и воспользуется его услугами до переезда в Бахчи-сарай.
Анастасия то спорила, то соглашалась. Турчанинов, вспоминая фразу из письма Бурнашова о ее характере, посмеивался и уступал ей. Ему нравилась ее живая заинтересованность в малейших деталях поездки. Анастасия лишь догадывалась об опасностях, которые могут подстерегать ее в чужой стране. Управитель канцелярии знал о них наверняка. Под конец визита он положил на стол перед ней лист, где было крупно написано:
«FLORA»
— Что это значит? — спросила Анастасия.
— Тот, кто назовет вас так, будет доверенным лицом князя Потемкина. Считайте, что это — ваше новое имя. Вы можете подписывать им письма к его высокопревосходительству. Они будут прочитаны незамедлительно.
— Мое новое имя… — Она держала лист перед собой и всматривалась в каждую букву этого нерусского слова. — Но кто придумал его?
— Светлейший.
Турчанинов взял у нее лист, порвал его на мелкие клочки и положил их в свой портфель. Анастасия задумчиво наблюдала за ним. В его действиях было что-то значительное и торжественное.
Тревога еще раз шевельнулась в ее сердце. Но усилием воли она подавила ее. Теперь-то отступать некуда…
Послы крымского хана уезжали из Херсона. Потемкин давал малый прием в их честь в гостиной своего дворца. Крымчанам вручали подарки: золотые часы и табакерки. Еще было письмо, в котором, кроме выспренних фраз о вечном союзе России и Крымского ханства, не говорилось фактически ничего. Таким образом, миссия Али-Мехмет-мурзы и Казы-Гирея успехом не увенчалась.
Среди узкого круга приближенных Светлейшего на этом приеме блистала своею красотой единственная женщина — госпожа Аржанова. Платье из парчи у Александра Попандопулоса в конце концов получилось неплохо, хотя это и был один из первых крупных заказов в его мастерской. Колье с рубинами и изумрудами, подаренное ей Светлейшим в тот раз за раздачу кофе в «турецком кабинете», теперь дополняли перстни и браслеты с такими же камнями. Все украшения выглядели очень богато.
Губернатор Новороссийской и Азовской губерний представил татарам Анастасию как свою двоюродную племянницу. Затем в непринужденной беседе сообщил гостям, что его родственница обожает путешествовать и собирается ехать в Крым, потому как врачи советуют ей провести эту осень на берегу моря. Али-Мехмет-мурза уже знал об этом. Казы-Гирей услышал впервые и посмотрел на Анастасию. Многое почудилось ей в этом взгляде, но прежде всего — радость охотника, увидевшего дичь. Однако она не испугалась, ибо теперь чувствовала себя одетой в доспехи и вооруженной до зубов…
Все было подписано, сосчитано, оплачено и уложено. Анастасия не сомневалась, что перед отъездом увидится со Светлейшим еще раз. Она ждала этой встречи, как никакой другой. Она думала об их последней ночи постоянно, ясно представляя себе все ее интимные подробности. Сердце тогда начинало биться сильнее, по телу ползли мурашки. Усилием воли гнала она от себя эти соблазнительные видения, но они возвращались снова и снова.
Как обычно, поручик Мещерский привез госпожу Аржанову во дворец губернатора Новороссийской и Азовской губерний в одиннадцатом часу вечера. Как обычно, в спальне на комоде стоял ночник, едва мерцающий, но позволяющий рассмотреть белоснежное убранство княжеского ложа. Как обычно, великолепный возлюбленный Анастасии сжал ее в своих объятиях.
Слишком долгими они были, эти объятия. Он целовал ее, но раздевать не спешил. Ей же хотелось откровенной, куда более жгучей ласки. Она знала, каким нетерпеливым и настойчивым может быть Светлейший, если действительно захочет овладеть ею.
— Что-то случилось, милый? — Анастасия заглянула ему в глаза.
— Абсолютно ничего… — Он поспешил отвернуться.
— Неправда.
— Душа моя, зачем тебе чужие горести? Ведь здесь, в Херсоне, все хорошо. Корабль на воду спустили, переговоры провели, татар в Крым отправили. Твои сборы в дорогу тоже закончены…
— В Херсоне все хорошо, — сказала она, касаясь рукой его каштановых волос, распущенных по плечам. — Но где-то, по-видимому, очень плохо.
Князь не ответил и начал медленно распускать шнуровку на корсаже ее дневного платья, чтобы обнажить ей плечи и грудь, но Анастасия остановила его:
— Где плохо, милый?
— В Петербурге, — вздохнул он и обнял ее совсем по-дружески, перенеся на плечи Анастасии вес своего могучего тела. — Вчера я получил письмо от императрицы…
Все-таки ей не верилось, что далекая, как сам Господь Бог, правительница может доставлять ее возлюбленному огорчения, похожие на душевные раны. Анастасия видела, какой поистине безграничной властью обладает Светлейший в этих местах. Одному его жесту беспрекословно повиновались тысячи людей. Без его разрешения ничто не сдвигалось с места на территории двух огромнейших губерний, равных по площади какой-нибудь европейской стране. Ему льстили безмерно, его уважали и его боялись.
Теперь они лежали в постели. Князь говорил Анастасии о важности ее миссии в Крыму, спрашивал о деталях задуманной им операции «Камни со дна моря». Она безучастно отвечала. Эти вещи давно осели в ее памяти, и ей нетрудно было описывать их. Наконец, крепко прижав Анастасию к себе, Светлейший положил голову ей на грудь и… заснул.
Она же не могла сомкнуть глаз всю ночь и иногда вытирала слезы на щеках краем одеяла. Она вообразила, что он пренебрег ею, и терялась в догадках, задавая себе один-единственный вопрос: «Почему?»
Может быть, волшебная книга их любви уже прочитана, только она не разгадала слов, написанных на ее последней странице. Может быть, с самого начала обольщалась напрасно, так как ничто не вечно под луною, а более всего — сердечная привязанность мужчины. Может быть, все случилось не сегодня и не вчера, а гораздо раньше. Так, через разнообразные приключения герои приближались к финалу, и продолжения их роману не предвиделось вовсе. Просто она увлеклась и не ощущала всего этого. Она ведь хотела отдалить конец. Но, увы, сие не в силах человеческих…
Глава седьмая
ПИРАТСКИЙ ШТУРМ
«Евангелист Матфей» был двухмачтовым купеческим кораблем с прямым парусным вооружением. Его грузоподъемность достигала 6 тысяч пудов, но осадка не превышала 9,5 фута [13]. Построили его в Таганроге три года назад для «кумпанства», которое принадлежало Фалееву, ближайшему сотруднику Светлейшего князя по его работе в Новороссийской и Азовской губерниях. Командовал судном шкипер Савва Хитров, команда состояла из 35 человек, набранных в Азове и весьма искусных в своем ремесле.
Парусник совершал регулярные рейсы от крымских портов Судак, Кафа, Балаклава и Гёзлёве к городам Северного Причерноморья. Заходил он и в Днепровский Лиман, а с появлением Херсона стал подниматься по Днепру вверх, к пристаням нового города, благо его небольшая осадка позволяла делать это без затруднений. В последнем плавании он доставил в Херсон 160 бочек крымского вина из Судака, сейчас загружался пшеницей нового урожая, собираясь отправиться с ней в Кафу.
Фалеев посетил шкипера и сообщил ему, что в рейсовом задании будут изменения: надо взять важных пассажиров до Гёзлёве.
С пассажирами Хитров возиться не любил. Особенно он огорчился, узнав, что среди них находятся две женщины. Но приказ хозяина не обсуждается, и для гостей быстро приготовили четыре каюты.
Сам шкипер Хитров и его «Евангелист Матфей» произвели на Анастасию хорошее впечатление. Правда, моряк поначалу встречал ее холодно, но потом, показывая судно, стал шутить и улыбаться. На паруснике все сияло особой, морской чистотой. Половина команды занималась погрузкой мешков с зерном в трюм, часть драила палубу, часть чинила паруса на баке. Шкипер сказал, что отдает ей четыре каюты с левого борта на юте. Что такое «ют», Анастасия узнала немедленно, так как Хитров повел ее туда сам.
Обойдя барказ, закрепленный на палубе между двумя мачтами, шкипер открыл перед ней дверь под боковым трапом. Они очутились в коридоре, куда свет проникал через люк на низком потолке. Коридор привел к деревянной двери, а дверь — в каюту, больше похожую на камеру. Но стол, два стула и две койки там имелись. Большое решетчатое окно занимало почти всю стену и было одним из четырех таких же на корме «Евангелиста Матфея».
Анастасия выглянула в него. У деревянной стены, отвесно падающей вниз, она увидела толстый брус руля. Внизу же плескалась серая речная вода. Она еще раз обвела взглядом каюту.
— Конечно, это не дворец. А сколько продлится наше плавание?
— Все зависит от погоды, — сказал Хитров и с гордостью добавил: — Корабль легко всходит на волну, хорошо слушается руля и при свежем ветре развивает ход до десяти узлов.
— Каких узлов? — спросила она.
— Так измеряется у нас, у моряков, скорость движения судна, — объяснил шкипер.
Открытое море Анастасия увидела на закате, выйдя из своей каюты на шканцы. Хитров в это время нес вахту. Он стоял у перил с подзорной трубой и вежливо поклонился ей, сняв треуголку. За его спиной находился штурвал. Матрос в серой куртке-бостроке держал его и сосредоточенно смотрел на большой корабельный компас на нактоузе. Он только кивнул знатной пассажирке.
Было довольно прохладно и свежо. «Евангелист Матфей», чуть накренившись на правый борт, скрипел всеми переборками и бодро шел на юго-запад. Он ловил попутный ветер четырьмя прямыми парусами на фок-мачте и грот-мачте и одним трапециевидным, укрепленным на гафеле грот-мачты. Волнение едва достигало двух баллов. Брызги от волн, бившихся о его крутые бока, иногда залетали на палубу. Чайки с пронзительными криками кружили над ним.
Бесконечная морская равнина, освещенная лучами заходящего солнца, расстилалась перед Анастасией и играла всеми красками: от темно-синей и почти пепельной до светло-серой. Анастасия, опершись о фальшборт, долго любовалась этим величественным зрелищем.
— Вы впервые на море? — Шкипер подошел к ней.
— Да. Мне здесь нравится.
— Переселяйтесь на побережье.
— А если плавать?
— Женщина на корабле — плохая примета.
— Вы чего-то опасаетесь? Ведь у нас есть пушки — Анастасия показала на четыре небольших орудия на юте. — Есть паруса. Есть дружная команда.
— Парусов маловато, — ответил шкипер. — Хозяева не разрешают взять больше матросов. Экономят. А так я бы поставил еще брамсели и лисели.
Анастасия не стала выяснять у него, что означают два последних слова. Это было не важно для ее путешествия. Зато она решила завтра занять свою мужскую прислугу учениями. Оружие, полученное в подарок от Потемкина, следовало освоить, то есть научиться заряжать и стрелять из него. К этому делу она намеревалась пристроить охрану: сержанта и капрала Новотроицкого кирасирского полка. Покойный супруг всегда говорил, что безделье для солдата — самая губительная вещь…
На палубу вынесли оба карабина и егерский штуцер с нарезным стволом. Их положили на брезентовый полог, укрывающий барказ. Предвкушая интересное зрелище, свободные от вахты матросы собрались на своей территории — на возвышающимся над шкафутом баке [14], около корабельного колокола. Это очень обозлило аржановских мужиков, но сделать они ничего не могли, так как более удобного места для учений, чем у барказа, на паруснике не имелось.
Сержант Новотроицкого полка Остап Чернозуб из конвоя Потемкина, лично известный князю, ростом 2 аршина и 12 вершков [15], могучий, но медлительней украинец, взял в руки карабин, как невесомую игрушку.
— Шо треба помнить, як «Отче наш»? — спросил он и в упор посмотрел на Досифея, Николая и Кузьму, вальяжно привалившихся к фальшборту «Евангелиста Матфея». — Треба помнить, шо при нажатии на спуск от тут… — Он показал на медную затравочную полку замка. — Происходить взрыв!
Досифей, Николай и Кузьма невольно выпрямились и встали по стойке «смирно». Чернозуб поднес ко рту бумажный патрон и надкусил зубами его край.
— Почему происходить взрыв? — продолжал он. — Потому, шо порох горить от искры. Вы бачили ту искру?
— Нет, — зa всех ответил Николай.
— Зараз я тоби покажу…
Сержант насыпал часть пороха из патрона на полку замка и щелкнул огнивом, опуская его. Затем перевернул карабин прикладом вниз, ссыпал остатки пороха в ствол, закатил туда же пулю, сбросил на нее бумажный патрон и взялся за шомпол: прибить заряд. Не спеша он взвел курок, приложил ружье к плечу, направив его ствол в море, и сам себе скомандовал:
— Пали!
Курок с кремнем ударил по огниву. Посыпались искры. Но возгорания заряда в дуле не произошло. Вместо выстрела получилась осечка. Матросы на баке покатились со смеху.
— Чого ржете, дурачье? — невозмутимо остановил их сержант. — Оружие новое. Это раз. Карабин — не фузея. Это два. Он даеть на сто выстрелов двадцать осечек. Ясно?
— Ясно, — кивнул Николай, заинтересованный действием необычного механизма.
Повозившись с замком, Чернозуб снова приложился к ружью. На этот раз затравочный порох вспыхнул с большей силой и раздался выстрел. Чайки, мирно сидевшие на рее грот-мачты, шарахнулись в море.
— Примерно так, — довольным собой, сказал Чернозуб, расправил усы и передал карабин Николаю. — Заряжай, бo я вижу, шо ты хлопец гарный…
— По-настоящему? — спросил тот, весьма польщенный доверием великана кирасира.
— Не. Сперва понарошку. Нo по разделениям, як то було показано…
Знатные пассажиры считалась гостями шкипера и обедали вместе с ним и его помощниками в маленькой кают-компании парусника. Кок готовил на камбузе обед, общий для всей команды, но трапезу командира могли украшать более дорогие закуски вроде сельди под маринадом из белого вина или десерта из засахаренных фруктов. Теперь Хитров сидел во главе стола и потчевал госпожу Аржанову именно сельдью. Рядом с Анастасией находился князь Мещерский. По левую руку от шкипера были первый штурман и штурман-мастер. Подштурман как раз нес вахту, и для него на столе только поставили прибор.
Моряки с видимым удовольствием развлекали прекрасную даму рассказами о недавнем рейсе в Стамбул. Там они пробыли неделю и видели все достопримечательности, в том числе огромную мечеть Айя-Софию. Но в этом месте повествование прервал подштурман. Он пришел сообщить шкиперу новость: вахтенный матрос с марсовой площадки на фок-мачте увидел вдали какое-то судно, следующее одним курсом с «Евангелистом Матфеем». Поначалу это сообщение не встревожило Хитрова. Черное море здесь часто бороздили как русские, так и турецкие корабли.
После обеда он сам вышел на шканцы и в подзорную трубу увидел трехмачтовик с зеленым исламским флагом. Сомнений не было. Корабль летел на всех парусах. Он гнался за «Евангелистом Матфеем» и, конечно, имел преимущество в скорости. Шкипер выругался длинным морским ругательством. Вот она, дурная примета. Зря он польстился на большие деньги, предложенные госпожой Аржановой.
Но надо было принимать какое-то решение. Хитров приказал изменить курс и идти к берегу, затем достать из кладовой и поставить дополнительные паруса-кливера на бушприт и трисель на фок-мачту. После этого он направился в каюту пассажирки — просить у нее людей для защиты корабля от пиратского приступа.
Хитров боялся женской истерики и слез и потому долго ходил вокруг да около, объясняя Анастасии, что подданные турецкого султана занимаются на Черном море каперством, то есть нападают на торговые суда с целью их ограбления.
— Как это нападают? — не сразу поняла Анастасия.
— Очень просто. Вот сейчас за нами уже три часа идет турецкий корабль. Расстояние сокращается…
— Три часа! — Она вскочила с места. — И вы до сих пор молчали! Надо немедленно поднять всех на ноги… Раздать оружие и боеприпасы, занять выгодную позицию. Я пойду со своими людьми…
— Вы тоже пойдете? — усомнился Хитров.
— Конечно! У меня есть два отлично пристрелянных пистолета. А кроме того, я умею фехтовать…
Удивленный таким сообщением, шкипер недоверчиво покачал головой и вышел на палубу. Никакой паники на его корабле не было. Все занимались подготовкой к бою. Первый штурман отдавал приказы парусной команде через рупор. Три косых кливера уже поднялось над бушпритом. Теперь матросы бегали по вантам и ставили трисель — большой парус трапециевидной формы. Штурман-мастер руководил действиями пушечной команды. Они перетаскивали два трехфунтовых орудия с одного борта на другой, чтобы увеличить мощь залпа.
Под топот и крики, доносившиеся сверху, Анастасия переодевалась в своей каюте в коричневый редингот и серые кюлоты с сапогами. Глафира не помогала, а скорее мешала барыне, двигаясь за ней, как сомнамбула, и хватаясь за разные вещи одновременно с Анастасией. Та просила горничную подать ей то шейный платок, то портупею со шпагой, то расческу, то заколки. Анастасия уже стояла перед зеркалом и закручивала волосы над ушами, когда Глафира принесла ей сандаловую коробочку с подарком Али-Мехмет-мурзы.
— Это зачем? — спросила Анастасия.
— В карман на груди положите.
— С какой стати?
— Положите, матушка барыня, а больше ничего не знаю.
Анастасия посмотрела на служанку внимательно. Та открыла коробочку, не глядя, достала оттуда камею из темного агата с профилем богини Афины-воительницы и подала своей хозяйке. Анастасии показалось, что камень стал теплым. Она выполнила совет горничной и положила его во внутренний карман редингота на груди слева, как раз напротив сердца. Ткань редингота, очень тонкая, плотно облегла камею, слегка показав ее размеры и объем.
Тут на палубе что-то с грохотом уронили. Глафира подняла глаза к потолку, перекрестилась и спросила:
— Что же теперь будет?
— Хорошая драка, — ответила Анастасия.
— Надо обереги читать, а на этой посудине не поймешь, где восток и где запад. Три раза должна я на восток поклониться, иначе силы у них никакой нет…
Анастасия серьезно отнеслась к ее словам. Так же серьезен был и шкипер, когда она вместе с Глафирой вышла к нему на шканцы и объяснила суть дела. Хитров повел горничную к корабельному компасу и показал на нем стороны света. Тогда Глафира исполнила весь ритуал, то есть три раза в пояс поклонилась на восток, трижды перекрестилась и голосом, сильным и звонким, начала читать заклинание, перекрикивая свист ветра к шум волн:
- Ангелю мой, сохранителю мой,
- Сохрани душу мою, скрепи сердца мое.
- Враг-сатана, отступись от меня —
- Есть у меня почище тебя да получше тебя:
- Марко да Лука.
- Третий — Никита, святой мученик.
- За меня муку терпит, за меня Христа молит.
- Есть Иван-Богослов, друг Христов,
- Напереди меня крест,
- Назади меня крест.
- Крестом я крестилася, Богородицею оградилася.
- Господи, благослови!
- Аминь!
Эти слова доносились и до шкафута, где тесной толпой стояли те, кто мог защищать себя и корабль от страшной напасти. Не на кого было им надеяться теперь, неоткуда ждать помощи. Но грубые лица матросов, кирасир и слуг Анастасии просветлели при имени единственного их защитника — Иисуса Христа. Ему вверяли они сейчас свои жизни. Вместе с Глафирой они глухо повторили: «Аминь!»— и трижды перекрестились, на минуту выпустив из рук оружие.
Турецкий корабль приближался. Пока различались лишь фигуры нападающих в красных фесках и разноцветных банданах. Хитров приказал убрать большие нижние паруса на обеих мачтах, чтобы сохранить от повреждений при обстреле и улучшить обзор места предполагаемого боя. Он начал маневрировать, стараясь не подставлять противнику левый борт, а принять его справа на ют, где стояли все четыре орудия, уже заряженные, и где за бочками и кулями с песком находились защитники «Евангелиста Матфея».
Анастасия в треуголке и рединготе, перепоясанная портупеей со шпагой, с двумя пистолетами — «Тузиком» и «Мурзиком», — заложенными за ремень, ничем не отличалась от матросов и солдат. Князь Мещерский, вооруженный точно так же, подошел к ней.
— Анастасия Петровна, может быть, вы спуститесь в каюту? Там гораздо безопаснее.
— Ну и что?
— Письма у вас. Светлейший приказал мне охранять вашу персону как зеницу ока…
Отношения с адъютантом Потемкина на корабле у нее складывались странно. Он ее сильно раздражал, потому что был тенью человека, нанесшего ей жестокую обиду. Горечь все еще жгла ее сердце, чувства не притупились и воспоминания продолжали волновать. Объяснить это Мещерскому она не могла и только сердилась про себя, каждый раз встречая его приветливый взгляд.
— Оставьте меня в покое, князь, — неприязненно сказала Анастасия, положив руку на эфес шпаги. — Здесь я буду делать то, что хочу…
— Тогда я останусь с вами.
— Нет, — не согласилась она. — Ваше место — рядом с солдатами. Извольте выполнять долг офицера и командовать людьми, а не держаться за мою юбку.
Наверное, это прозвучало грубо и несправедливо. Мещерский хотел что-то возразить, но рев пушечного залпа прервал их спор.
Рассчитывая лишить парусник хода, турки дали первый выстрел из бортовых орудий по мачтам и парусам. Однако получился перелет. Ядра пронеслись над головами русских и упали в море далеко позади корабля. Второй залп вышел с недолетом. Ядра взрыли воду перед правым бортом «Евангелиста Матфея», обрушив на него целые водопады. Сначала корабль накренился, но потом выпрямился, вода скатилась с его палубы. Третий удар был удачным.
На грот-мачте лопнуло несколько канатов, и обломки реи посыпались на ют.
Мещерский бросил на Анастасию отчаянный взгляд и, закрыв голову руками, перебежал вперед, туда, где за большими бочками спрятались кирасиры, держа наизготовку карабины. Сержант Чернозуб, вооруженный пистолетом, подвинулся и уступил место офицеру. Хитров удерживал корабль на волне так, как задумал — правым бортом к пиратам, — и ждал их приближения. Все четче, все ясней было видно вражеское судно. Уже различались детали: загорелые лица с бородами, короткие куртки, шаровары, кривые сабли, длинные турецкие пистолеты, абордажные крючья, с помощью которых пираты сцеплялись с кораблем-жертвой.
Счет шел на секунды. Они готовились к четвертому залпу из десяти пушек на левом борту, теперь наведенных на палубу парусника. Но до Бога, видимо, дошло заклинание Глафиры. Может быть, ее просьбу убедительно поддержали Марк и Лука и особенно — Иван Богослов. Всевышний взял под свою опеку добрых христиан на «Евангелисте Матфее». Потому артиллеристы шкипера Хитрова опередили турок на самую малость. Они хорошо прицелились и вовремя поднесли тлеющие фитили к затравочным каналам медных орудий. Четыре выстрела грянуло одновременно.
Две пушки были заряжены картечными снарядами ближнего боя. В каждом из них находилось по 100 круглых пуль диаметром в полвершка [16], оплетенных для лучшей сохранности веревкой. Свинцовым дождем окатили они пиратский десант, сразу уложив на палубу одних головорезов и внушив страх и растерянность другим.
Третья пушка была заряжена полой внутри чугунной гранатой совсем небольшого диаметра, начиненной порохом и имеющей запальную трубку. Граната разорвалась за спинами пиратов и подожгла нижний парус на фок-мачте. Часть из них бросилась его тушить.
Четвертый выстрел был с ядром весом в полтора килограмма.
Но оно угодило в основание грот-мачты и, отщепив от нее целую пластину, рикошетом полетело на шканцы, где снесло штурвал вместе со штурвальным матросом. До русских донесся только его пронзительный вопль.
Турецкий корабль ответил залпом всего левого борта. Однако в этот момент «Евангелист Матфей» пошел с волны вниз. Потому много ядер проревело над его палубой, не причинив никакого вреда ни надстройкам, ни людям, приготовившимся к рукопашной. «Ура!» — закричали русские, ободренные Божьей помощью.
Все они с огнестрельным оружием в руках находились за самодельными укреплениями из бочек и кулей с песком на юте. Анастасия давно выбрала себе цель. Это был пират в зеленой куртке. В руках он сжимал абордажный крюк. За поясом у него торчали ятаган и пистолет. Он стоял впереди всех на баке корабля, неотступно приближающегося к их паруснику.
Наконец пиратский трехмачтовик со страшным треском и скрежетом навалился на ют «Евангелиста Матфея» с правой стороны. Так как он был длиннее и тяжелее, то сила инерции потащила его дальше. Чтобы задержаться, пираты стали цеплять за борт парусника абордажные крючья.
— Пали! — отдал команду поручик Мещерский.
Тогда Анастасия, поддерживая левой рукой запястье правой руки, нажала на спуск вместе со всеми. Залп получился дружным и вызвал некоторое замешательство в рядах атакующих. Не решаясь на открытый штурм, они с палубы своего корабля начали стрелять из пистолетов и мушкетонов — коротких массивных ружей с расширяющимся дулом и заряжаемых дробью.
Мелкие куски свинца веером разлетелись над палубой «Евангелиста Матфея», зацепив нескольких человек, в том числе и Мещерского, который не успел спрятаться за бочками и кулями. Боковым зрением Анастасия увидела, что молодой офицер схватился за левое плечо и на его кирасирском кафтане соломенного цвета расползается алое пятно.
Только после этого своего залпа, видя, что русские больше не отвечают огнем, пираты полезли на шкафут парусника. Сержант Чернозуб, оглянувшись на Мещерского, крикнул солдатам:
— Ребята! Коли! Руби! Бей! В плен живым не сдавайся!
Огромный турок в черной бандане и с широкой саблей в руке стал подниматься со шкафута по боковому трапу на ют. За ним двинулись другие. Анастасия достала из-за портупеи еще один пистолет. Если в первый раз, стреляя вместе со всеми по пиратам издалека, она пустила в ход «Мурзика», то теперь настал черед ее верного и более надежного «Тузика». Он никогда не подводил свою хозяйку. Так получилось и теперь. Не целясь и почти в упор, она всадила последнюю пулю в чернобородого великана с волчьим оскалом ослепительно белых зубов.
Кто он был, оставалось только догадываться. Но его ранение, судя по всему, достаточно тяжелое, пираты встретили настоящим воем. Турок, схватившись за голову, с трапа повалился им на руки, и они остановились на шкафуте. Затем из толпы выскочил маленький человечек, похожий на карлика. В его ладони, как луч, сверкнуло лезвие длинного ножа. Он указал на Анастасию, крикнул что-то и в прыжке метнул нок в сторону русских. Анастасия успела отпрянуть назад. Нож на излете угодил ей в грудь, но стукнулся о камею и упал вниз, даже не разорвав редингота.
Новая неудача ошеломила атакующих, обороняющихся же она приободрила. Матросы с флотскими тесаками и кирасиры с палашами кинулись на турок, крича: «Ура!» Началась рукопашная. Анастасия достала шпагу из ножен и хотела замешаться в толпу дерущихся людей, но кто-то окликнул ее. Она обернулась. Рядом стоял сержант Чернозуб с обломком реи.
— Ваш-выско-бродь, — сказал он, — дозвольте обратиться… Хиба ж це дило, шоб жинки шпагамы махали? Зараз я встану…
— Где твое оружие? — строго спросила она, видя, что, кроме бревна, нет у него ни сабли, ни палаша.
— Так от же воно! — Кирасир, играючи, перекинул бревно с левой руки на правую. — Треба трошки бусурманам бока почесати…
Вступление сержанта в схватку ознаменовалось падением в море сразу трех воинов ислама, в том числе карлика, бросавшего нож. Великан бревном просто смел их с палубы, точно гигантским веником. А потом принялся махать им направо и налево, приговаривая: «Та шо вы лезете! Шо вы лезете сюды, бисовы диты! Це ж вам не сарай! Це ж корабль…»
Видя, что дело налаживается и без ее участия, Анастасия отступила и оглянулась по сторонам. Поручик Мещерский сидел на падубе, прислонившись к большой бочке, и держался рукой за плечо. По рукаву у него обильно текла кровь. Пригибаясь, она перебежала к нему.
— С крещением вас, милый князь! — сказала Анастасия весело. — Теперь вы — боевой офицер, а не штабной шаркун при важном вельможе.
— Видимо, это — утешение… — Он криво усмехнулся.
— Да будет вам! — Анастасия склонилась над ним и, поддев острием шпаги край сукна, рывком распорола рукав его кафтана от плеча до обшлага.
— Что вы делаете! — Он отшатнулся.
— Вам нужна перевязка.
Анастасия осторожно срезала обрывки рубашки, вытерла кровь.
Стало видно, что свинцовая дробина размером с ноготь взрезала кожу и застряла у Мещерского в мышечной ткани плеча. Адъютант Светлейшего тоже бросил взгляд на свою рану и побледнел, как полотно. Ему стало плохо. Понимая, что он сейчас потеряет сознание, она похлопала его по щеке.
— Ну! Ну же, поручик! Вам придется меня обнять…
— Обнять? — Он вздрогнул и поднял на нее глаза. — К чему такие вольности?
— Я должна вынести вас с поля боя.
— А… — Он ладонью потер лицо. — Хорошо, выносите…
Взяв Мещерского за здоровую руку, Анастасия приподняла его, подставила свое плечо, на которое он действительно навалился, и потащила к трапу. Теперь поручик пытался ей помочь. В коридоре они наткнулись на Глафиру. Не говоря ни слова, горничная подхватила князя с другой стороны, и они быстро добрались до их каюты.
Таким образом, Анастасия и Мещерский не увидели наиболее торжественного момента: корабли расходились в разные стороны. Оставив несколько абордажных крючьев в фальшборте «Евангелиста Матфея», а на его палубе — немало всякого оружия и тела трех убитых, но унеся всех раненых, турки поднимали паруса и поворачивали реи, чтобы поймать попутный ветер. Противники еще грозили друг другу кулаками и кричали ругательства, но было ясно — русские отбились…
Слабый язычок пламени от свечи лизал то металлический пинцет, то скальпель, то хирургические ножницы. Анастасия готовилась провести простейшую операцию: извлечь из раны у кирасира свинцовую дробину. Такие операции после сражения при Козлуджи она не раз наблюдала в лазарете Ширванского пехотного полка у штаб-лекаря Калуцкого и даже ассистировала ему. В Аржановке она не забывала о своих медицинских навыках и часто помогала крестьянам. Никаких трудностей в проведении сейчас подобной операции она не видела. Но Мещерский этого не знал и волновался, спрашивая ее, не будет ли ему больно.
Анастасия кивнула Глафире, и та дала раненому выпить стаканчик водки, водкой же она обтерла место ранения. Молодой офицер еще раньше согласился с тем, что руки ему привяжут к стулу, и теперь смотрел, как служанка госпожи Аржановой делает это.
Опьянение наступало медленно. Анастасия наблюдала за его состоянием и видела, что глаза у Мещерского подернулись пеленой, черты лица, прежде искаженные болью, разгладились. Мещерский бессильно откинулся на спинку стула и заговорил:
Читать бесплатно другие книги:
