Пять минут между жизнью и смертью Романова Галина

Сашку, Машку и Наташку туда точно тащить не стоило. Стали бы ныть, стонать, то их комарье замучило, то ноготь сломался, то солнце печет, то кусты по ногам хлещут. И на него стали бы смотреть с мерзким сучьим интересом.

А что это за блажь их муженьку в голову полезла такая? Чего он в эти кусты, по какой такой нужде таскается, и их вот теперь потащил? Уж не извращением ли каким тайным страдает? В собственном саду деревьев видимо-невидимо, растительности заморской, не на рубли купленной, а он на берег пруда в заросли крапивные сбегает.

Это все было не для них. Это было только его местом, его тайной, хотя он ее и стыдился немного.

А вот Лерке захотелось вдруг показать, и именно сегодня. Солнце с утра так палило, казалось, вечер будет дивным – тихим, спокойным, умиротворяющим. Захотелось провести его с ней вдвоем. Чтобы никто не мешал. Никто и ничто, даже собственные стены, которые он призывал ее ценить за роскошь.

С утра они что-то не то говорили друг другу. Вернее, снова он говорил, а она слушала вполуха и настырно ему возражала, не открывая рта.

Сетин улыбнулся, вспомнив бунтарские глаза своей последней жены – Валерии. Он, наверное, из-за этих ее глаз на ней и женился. Как заглянул в них однажды, так и оторваться не смог. Потом уже узнал всю ее, и привязался, а поначалу глаза ее его пленили.

Так о чем это он? Ах да, о сегодняшнем утре. Она снова слушала его бредни, снова бунтовала и ненавидела его молча. Он бы на ее месте давно в него тарелкой запустил, а она терпит. Интересно, как надолго ее хватит? И главное, что не давало ему покоя и из-за чего он изводил ее регулярно, – почему она терпит?!

Они составили брачный контракт, существовала еще между ними и устная договоренность о том, что они все должны решать только цивилизованно. Никакого ора, никаких быдловских семейных сцен, разумеется, никаких измен, этого Сетин не терпел и сам не допускал никаких вольностей на стороне. Все должно быть чинно, мирно и спокойно.

– Даже если я захочу сказать вам… тебе… – она поначалу все время называла его на «вы», пыталась поправиться, путалась, краснела, смущалась. – Даже если я захочу сказать тебе, что ты последний гад?! Я должна буду сказать это нежным голосом?

На последней фразе она аж засипела от удивления. А ее глаза… Ее глаза так бесились, так негодовали.

– Ты не можешь мне сказать этого, дорогая, – спокойно парировал тогда Сетин.

– Почему? Почему?!

– Потому что ты не имеешь на это права, – и уставился на нее, внимательно рассматривая.

Она, бедная, так растерялась, что не нашлась что ответить. Длинные ресницы метались вверх-вниз, вверх-вниз, пальцы сплелись на коленках. И она не смотрела на него теперь. А ему надо было, чтобы смотрела. Он же провоцировал ее и наблюдал, провоцируя. И ему очень важно это было. Важно наблюдать, важно знать, что она думает, что чувствует сейчас. А узнать это он мог, лишь глядя в ее глаза. Они у нее не могли лгать. Пока не могли.

А она на него не смотрела!

– Я имею на это право, а ты нет, – проговорил он с нажимом, будто нож в колотой ране проворачивал. И добавил: – Мы же договорились, кажется, раз и навсегда! Тебе непонятно?

– Понятно, – кивнула Лера и посмотрела на него совершенно несчастными, полными слез глазами. – Понятно – я гадина, а ты гадом быть не можешь. Правильно?

Слезы все же пролились. Ее глаза не смогли справиться и вместить столько обиды.

Лерка в тот момент была по-настоящему несчастной, и не будь он Сетиным Виталием Станиславовичем, он бы схватил ее, прижал к себе и наговорил бы много славного и хорошего. И примирение бы состоялось, бурно завершившись в постели. Но…

Но он был Сетиным Виталием Станиславовичем, сорока лет от роду, в меру жестоким, в меру расчетливым, немного хамоватым, если это требовалось, и до безобразия осторожным. И еще у него до Лерки были Сашка, Машка и Наташка, которым тоже хотелось верить и на которых тоже хотелось рассчитывать и надеяться. Но они подвели его. Не оправдали. Не создали и не уберегли того счастья, на которое он надеялся с ними. Не от скуки же он женился каждый раз, в самом деле! Нет! Он тщательно присматривался, выбирал, встречался со светскими свахами, просматривал фотографии. Узнавал о родственниках и все такое. И все равно ничего не выходило. А с Леркой…

С ней он странно встретился, странно познакомился, странно женился на ней и так же странно они теперь живут бок о бок уже два года.

Он провоцировал и наблюдал.

Она молча бунтовала и терпела.

ПОЧЕМУ ОНА ЭТО ДЕЛАЛА?

У него было несколько вариантов ответов.

Первый, и конечно же самый распространенный, не он его придумал: она это делает из-за денег. Ей понравилось жить богато, потому она и терпит.

Второй вариант: Лерка старательно – а она вообще была очень старательной и исполнительной особой – выполняет условия брачного контракта. Там был пунктик, один среди многих прочих, что если они проживут в браке десять лет, то треть состояния Сетина Виталия Станиславовича перейдет его законной супруге. Вот, может, поэтому она так старалась? Так это тоже из-за денег, получается.

Третий вариант: ей не хотелось возвращаться в свою городскую квартиру в многоэтажке. Район был отвратительным, на его взгляд. Соседи все сплошь склочники и жлобы. Одна бабка, помнится, Лерка рассказывала, не раз участкового вызывала и жаловалась на то, что молодая соседка шумит и мешает ей днем(!) укладывать внука. Как могла Лерка днем шуметь, работая на другом конце города, было непонятно многим, включая участкового, но бабка продолжала жаловаться.

Итак, третий вариант – из-за соседей и промышленного загазованного района. Но этот вариант сам Сетин оценивал на слабую троечку.

Были еще четвертый и пятый варианты про возможных подруг, которые начнут злорадствовать и фальшиво сюсюкать, утешая, если Лерка сбежит от богатого мужа и снова поселится на своих сорока пяти квадратных метрах. Еще могла быть какая-нибудь тайная старая связь с человеком, от которого она и укрылась за высоким забором сетинского дома.