Россия вечная Мамлеев Юрий

© Ю. В. Мамлеев, 2002

© В. В. Рынкевич, предисловие, 2026

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Мамлеев и метафизика России

«Ничто, кроме сошествия во ад самопознания, не пролагает нам пути к обожению»[1]

Иоганн Фридрих Гаман

• Ты мертв; но дом не опустеет,
• Взовет преемник смехи твой;
• Веселой попирать ногой,
• Не думая, твой прах умеет,
• Ни о чем.

Н. А. Радищев, Ода к другу моему

«Уехал один, а приехал другой…» Не помню, кто это сказал после первого шока от встречи, которую ждали более 15 лет. Все, кто знали Мамлеева до отъезда в 1974 г., были потрясены разительной переменой. Переменой буквально во всем: в лице, во внешнем облике, в походке, в характере, в манерах.

«Мамлей», как его называли друзья и почитатели, кумир московского подполья, мастер эпатажа и рискованных импровизаций, аристократ Духа и бессменный мэтр южинских мистерий, вальяжный толстяк, любитель выпить-закусить – уверовал в Бога, крестился и женился, отказался от алкоголя, исхудал, стал похож на аскета, и, что особенно всех поражало, стал на редкость практичным.

Александр Дугин вспоминает забавный случай с Мамлеевым (в его самый первый приезд в 1989 г.) у Гейдара Джемаля на Болотниковской: «Мамлеев вошёл в квартиру, окинул её взглядом, пробормотал Джемалю на ухо какую-то фразу. Гейдар потом говорил, что был поражён, поскольку Мамлеев назвал приблизительную стоимость его скромной «хрущёвки». Джемаль ожидал от него всего, чего угодно, только не этого»[2].

После возвращения Юрий Витальевич держаться стал со всеми слишком уж вежливо и ровно, был непривычно мягок и сдержан, и говорил теперь всегда почему-то очень тихо… Не то, что прежде, на чтениях своих рассказов, когда он великолепствовал на сцене какой-нибудь комнатушки, или кухни, единолично заменяя целый театр. Один из самых старых друзей, художник Алексей Смирнов фон Раух, вспоминал, что эти выступления надо было видеть и слышать: «без его мимики, пришептываний, жестов его рассказы теряют свое обаяние»[3].

Сергей Жигалкин рассказывал, как на самой первой многолюдной встрече с Мамлеевым (после его окончательного переезда в Россию), к нему подошел Евгений Головин, с секунду его разглядывал, скорбно покачал головой и изрек: «Эх, Юрка, Юрка, что же они там с тобой сделали, а?» Потом махнул рукой и растворился в толпе почитателей… Сергей Гражданкин вспомнил, как кто-то бросился к Мамлееву, чтобы обнять, но смущенно отстранился: «Да это не ты!»

Александр Дугин (он не знал Юрия Витальевича до эмиграции) вспоминает: «Для меня Мамлеев был посвятителем. Он изначально предстал не как человек, а как дух, живущий в мифе, в тексте, в мыслях, в моих снах. […] я достроил его личность по рассказам и произведениям. И был разочарован, когда увидел образец». Для Дугина прежний Мамлеев обладал «метафизическим жалом», а нынешний полностью его утратил и «перестал быть метафизически токсичным»[4].

Предпосылки к такому неузнаванию и разочарованию складывались уже давно. Игорь Дудинский в предисловии к самоиздатской версии «Шатунов» (1982 г.) пишет: «Для меня Мамлеев умер физически в 1974 г. Он женился на «христианке», эмигрировал в Штаты, где начисто отказался от своих убеждений, крестился, прошел покаяние в православном монастыре и стал преподавать что-то вроде истории русского христианства в одном из американских университетов, полностью вписавшись в тамошнюю «академическую» среду. Рассказывают, что он бегает по утрам трусцой, крестясь на шпиль университетской церкви»[5].

В прихотливых перипетиях «метафизической» дружбы Юрия Витальевича с завсегдатаями Южинского переулка каждый новый прорыв в Запредельное становился достоянием всей компании и основательно обкатывался в напряженных спорах и дискуссиях. Так, например, тему концентров, которая в «России Вечной» стала законченным и цельным учением, Гейдар Джемаль кратко набросал в беседе с Юрием Витальевичем еще в конце 60-х. А до встречи с Мамлеевым он был убежденным гегельянцем! Гейдар вспоминает, как после очередного спора с Мамлеевым пришел к мысли о том, что «тотальный интеллект, универсальное всё, которое есть «нус», вселенский разум, логос – это просто чаша, существующая только для того, чтобы не содержать в себе то, что содержаться в ней не может»[6].

После возвращения из эмиграции все друзья и знакомые, которые привыкли видеть в Мамлееве чуждого политике «метафизического» антигуманиста, восприняли более чем сдержанно его неожиданный патриотизм и включенность в общественную деятельность в стране, обуреваемой перестройкой. Разумеется, дружба как была, так и осталась, продолжались теплые встречи со «старшими», писателями, поэтами, художниками, бывали застолья, совместные выступления, но…

Евгений Головин вспоминает, как «однажды в серьезной компании беседовали о судьбах России. Скучно было донельзя, водка оставляла привкус трезвости»[7].

Особенно резко высказался в «Садах и Пустошах» Гейдар Джемаль: «Невозможно читать, что он в Америке писал, а то, что после – и подавно. Мамлеев просто спятил. Он написал «Россию вечную» с березками – а он же ненавидел это, он был не просто антисоветчик, он был русофоб»[8].

А вокруг Юрия Витальевича быстро сформировался круг восторженных почитателей из молодого поколения. Разрыв между прежним и нынешним Мамлеевым они воспринимали не так остро, или же не воспринимали совсем. Что и как говорили эти симпатичные молодые люди, «ужаренные» Мамлеевым (словечко Наташи Мелентьевой), их литературные и философские интересы и предпочтения, далеко не всегда было внятным и обоснованным, часто вызывало недоумение.

Помню, как меня озадачило выступление одной девушки на каком-то вечере, посвященном Мамлееву. Она поведала, что до знакомства с его творчеством была какая-то неприкаянная (по ее словам – «как та собачка из рассказа Чехова»). Ей понравились его рассказы и «Шатуны», но особенно – «Россия Вечная»! Благодаря ей она заново открыла для себя русскую литературу, стала перечитывать то, чему худо-бедно учили в школе. (А в 90-е, увы, учили и худо, и бедно…) Мамлеев стал для нее наставником и воспитателем. («Мне, Каштанке, Юрий Витальевич через «Россию Вечную» прививал Смыслы!»). Реакция зала на ее выступление показывала, что Каштанка не одинока и многие из молодых имеют такой же опыт.

Новое время – новые песни! Ничтоже сумняшеся проглотив ранние рассказы и «Шатуны», нынешняя молодежь ревностно берется за «Россию Вечную», обретает корни, припадает к истокам, приобщается к русской культуре. А ведь все «старшие» были согласны в том, что книга скучная и слабая и не заслуживает никакого сравнения с ранними шедеврами. Дескать, неровный и невыдержанный стиль, обилие повторов и трюизмов, наивные, нелепые и бредовые рассуждения о политике, экономике, эзотерике и т. д. и т. п. И основной упрек: почти неузнаваемый голос автора, чья прежняя неповторимая аура зачахла среди вывертов дремучей мистики и «космологического» патриотизма.

После ухода Лены Джемаль и Евгения Головина мне досталась часть их библиотеки, в том числе и «Россия Вечная» с дарственной надписью от автора: «Нежно любимым Жене и Леночке – эта книга о тайной метафизической России. 21 декабря 2002 г.». Книга была новенькой и девственно чистой, ее явно никто не открывал…

Чистосердечные признания Каштанки заставили меня призадуматься. Я решил внимательнее прислушиваться к суждениям молодых из окружения Мамлеева, и снова был озадачен! Чуть ли не все в один голос утверждали, что «Россия Вечная» открыла им путь в философию и русскую литературу, научила в единственно верной перспективе понимать Генона и Веданту, что под ее влиянием они пришли к Богу, что это чуть ли не самая главная книга в мамлеевском наследии. Стало быть, Каштанка права: сила этой «слабой» книги в прививке Смыслов!

Мысленно обратившись за помощью к уже ушедшему автору я приступил к чтению. С конца. Книга завершалась составленной Мамлеевым подборкой из русских поэтов (как в школьной хрестоматии), и я сразу же поставил себе «двойку» – за собственную забывчивость. Поскольку не перечитывал эти стихи уже лет 40.

По ходу чтения понятнее становились мысли и чувства Каштанки. Если Мамлеев – учитель Смыслов, то «Россия Вечная» – путеводитель по этим Смыслам и доходчиво написанный учебник! К этой же мысли, правда в ином ключе, пришел и Игорь Дудинский: «Нам не обойтись без наследия Мамлеева. Вот уж кто оставил нам потрясающий учебник – да еще и читающийся на одном дыхании и с жадным интересом»[9].

Разумеется, Игорь имел в виду только раннее творчество Мамлеева и ориентировался исключительно на «элитарных молодых людей», но это не важно. Есть молодежь, которая видит учебник именно в «России Вечной», а в Мамлееве – наставника, и он не только прививает высокие смыслы, но и учит понимать их и любить.

На воспитательную миссию «России Вечной» указывает и ее структура, и способ подачи материала. В первых главах текст (стихи и проза) обстоятельно разъясняется, затем помещается в более широкий контекст, потом – выводы и повторение пройденного. Дальше материал, а также способ его подачи усложняется, и Юрий Витальевич терпеливо помогает в него углубляться.

И тогда книга действительно раскрывается как Учебник Смыслов! Не для «старших», уже ушедших, а для нынешних, и для тех, кто придет. Именно так поняла «Россию Вечную» Каштанка, и другие юноши и девушки, чей голос отнюдь не тонет среди выпадов скептиков и злопыхателей. И если книгу рассматривать под этим углом, то упреки к форме отпадают сами собой. Например, характер изложения местами напоминает лекционный курс, или спешно (чтобы ничего не упустить!) записанный конспект. И стиль ощутимо страдает. Но ведь для книги по определению учительной главное – не стиль, важно пробиться к сердцу и сознанию читателя. Кроме того, любой учебник может показаться скучным, если сталкиваются с тем, что известно, поскольку уже усвоено.

В послесловии Мамлеев с энтузиазмом намечает конкретные меры для достижения исторически обозримых целей – культурно-образовательных, политических, социально-экономических. Он рассуждает и об НГИ (национально-государственная идеология), и о необходимости прорывов в современной науке и технологии, и о формировании политической элиты, и о сакральной ценности осмысленного Труда, и о том, как желательно появление «новой российской интеллигенции». Если это не чистое занудство (а к Юрию Витальевичу такой упрек не по адресу), значит говорить об этом автору необходимо! Оттого он и не боится казаться наивным, и не стесняется лишний раз основательно «разжевать» материал, чтобы быть максимально понятным нынешним и будущим ученикам. Поэтому с такой настойчивостью напоминает о том, что якобы ясно само собой, т. е. о самом простом и «банальном». Но ведь часто бывает, что самое простое и банальное в конечном итоге и оказывается самым важным. А о нем забывают. Следовательно, необходимо напомнить! Согласно древней «банальной» истине: repetitio est mater studiorum[10].

По ходу чтения иногда возникает ощущение, что Мамлеев, как духовный учитель, готов отказаться от себя как от автора, чтобы «дать слово предмету» (как сказал бы Гегель), а именно – самой России. Чтобы Россия в прозрениях и пророчествах своей поэзии, прозы, древней мудрости сама свидетельствовала о себе как о Духе, Душе и ее безднах, о русскости вообще. Пусть же книга – сильная своей слабостью – и в будущем найдет терпеливых и вдумчивых читателей. Можно без преувеличений назвать ее Введением в русскоискательство. Если кому-то это покажется скучным и банальным, тем хуже для него…

Однако вернемся к теме «русофобии». О ней упоминает не только Гейдар Джемаль, но и старый друг Мамлеева Алексей Смирнов фон Раух: «Мамлеев и все его окружение всегда занимали антирусские позиции»[11].

Юрий Витальевич не скрывает, что именно в годы эмиграции, на чужбине у него «появляется тема, практически отсутствовавшая ранее, – тема России». Ему открылось в русской литературе «то, на что раньше не обращал пристального внимания», «мистические зерна» откровения о России, «о ее сути, выходящей за пределы этого мира»[12].

Доктрина Вечной России складывалась на протяжении нескольких лет, но суть ее раскрылась автору в мистическом озарении. Юрий Витальевич признается, как он был потрясен этим открытием, и как в те далекие годы оно поддерживало его духовно.

Возможно ли, что до эмиграции мироощущение Мамлеева было иным? Не на пустом же месте и у А. Смирнова, и у Гейдара Джемаля, а также у многих недоброжелателей возникли сомнения в искреннем патриотизме Юрия Витальевича!

Послушаем его: «Деспотизм советской системы доводил мыслящего человека до полного исступления. Ненависть ослепляла, ее перенесли на саму страну»[13].

Рассказывая о себе и друзьях по Южинскому в те далекие 50-60-е, он передает тот особенный духовный настрой, который сближал людей его круга: «У нас было ощущение, что наша планета и люди превратились в центр ада. Здесь не было политических мотивов, это было космологическое переживание всей ситуации на планете […] Все это порождало негативный взгляд на мир, и в этом отношении мы немного переборщили»[14]

Гейдар Джемаль не без ехидства вспоминает, что он ответил Мамлееву (в один из его первых приездов в Россию) в ответ на неожиданно восторженные речи о России и о Есенине: «Юрочка, ну я же помню, как вы издевались над всем этим»? [15]

Тем не менее в послесловии к самиздатской версии «Шатунов», озаглавленном «Глашатай абсолютно постороннего» (1982 г.), Гейдар настаивал на том, что Мамлеев «до последнего атома своего творческого существа – русский писатель», и «невозможно представить себе, чтобы его проза могла создаваться на другом языке, апеллировать к другому этническому контексту»[16].

Поскольку роман «Шатуны» – любимое детище Юрия Витальевича, и именно здесь «предельно обнажена мамлеевская идеология», а сам автор «выступает как учитель»[17], будет справедливо дать оправдательное слово не только автору, но и его героям, а также друзьям по Южинскому. А это по большому (мамлеевскому) счету – одно и то же.

На головокружительной глубине своих мистических «озарений» все они отрицали любую данность, кроме Я, любое действие, кроме «метафизического»: «Мы имеем право […] верить в то […] что произошли из самих себя и не обязаны жизнью никому, кроме себя. Все в «я» и для «я»!»[18]

В романе все шатуны лишены этнической принадлежности. Им как будто бы и дела нет до таких «слишком человеческих» оценок, как русофильство и русофобство. Но можно ли утверждать, что они отвергают и свою несомненную русскость, что и сама Россия для них – пройденный этап?

В одинокой каморке Падова висит портрет Достоевского, а с балкона виден «уходящий, растерзанный простор», созерцая который Падов размышляет: «Недаром даль и пространство давно стали инобытием русского Духа»[19].

Есть портрет Достоевского и в Лебедином, в комнате Ани Барской (она привезла его с собой из Москвы!). Достоевского ценит и поэт Ремин. А в сумрачной обители Извицкого, самого изощренного бездно-носителя, тоже есть «страшный портрет Достоевского с неподвижным и страдальческим взором»[20]