Донецко-Криворожская республика: расстрелянная мечта Корнилов Владимир

Для решения этой проблемы на 1–2 сентября в Харькове была созвана областная конференция Советов. Однако ввиду корниловского мятежа ее работа была скомкана, а саму конференцию было решено считать «совещанием»[131].

II областной съезд Советов Донецко-Криворожского бассейна удалось собрать 6 октября, когда в промышленных регионах уже превалировали большевики, а в Донбассе обострилась борьба рабочих Советов с казаками, устраивавшими карательные операции против бастовавших шахтеров. Представители РСДРП(б) в итоге уже были в относительном большинстве на съезде (по некоторым данным, из 130 делегатов 47 были большевиками, 41 – меньшевик, 34 – эсеры, 8 делегатов были беспартийными). Усилили свои позиции ленинцы и в обкоме. Но поскольку они вновь не получили там большинства, продолжали блокировать его работу. Советские историки поясняли это тем, что якобы при формировании состава съезда меньшевики выдали своим сторонникам 50 «незаконных» мандатов[132].

Большевик М. Жаков (будущий нарком ДКР) так обрисовал первые месяцы работы обкома после переформатирования: «На первых же заседаниях Областного Комитета мы столкнулись с тем, что фракции меньшевиков и с.-р., благодаря представительству от партийных центров получили преобладание, в то время как на съезде большинство в один голос было обеспечено нам. Это парализовало работу Областного Комитета. Мы не могли при таком положении разрешить ни одного принципиального вопроса и занимались только вермишелью»[133].

Артем на II съезде также выступил с резкой критикой обкома: «Я критикую областной Комитет не за бездеятельность, а за деятельность, направленную против рабочего класса. Комитет был канцелярией министерства труда». А делегат от Юзово-Макеево-Петровского района обвинил обком в том, что тот занимался исключительно партийной работой: «В своей работе вел однобокую политику, рассылал рабочим литературу, восхвалявшую соглашателей Церетели и Чернова» [134].

После Октябрьского переворота в Петрограде ситуация в областных органах Советов Донкривбасса еще больше усугубилась. Большевики требовали реальной власти в обкоме и поставили на повестку дня его перевыборы, а соответственно – и новый съезд Советов. Тщетно меньшевики и эсеры призывали ленинцев к компромиссам на местном и на общероссийском уровне (сразу после Октября Донецко-Криворожский обком издал воззвание к Ленину с призывом выработать общую линию поведения с другими социалистическими партиями России[135]).

23 ноября 1917 г. большевистская фракция обкома обнародовала свое воззвание «К рабочим Донецкого и Криворожского бассейнов», в котором потребовала переизбрания областного комитета: «Прошлый, II съезд Советов дал большинство в Областном комитете не нам, а тем, кто против политики нашей партии. В результате, сейчас, в момент полного развала власти в нашем бассейне мы должны бессильно опустить руки. Власть революционного правительства рабоче-крестьянской революции большинство нашего Областного комитета отказалось признать, власть Киевского правительства Рады только саботирует возможность действия. От власти Советов Областной комитет отказался. Этим вся власть над жизнью горнорабочих и над их свободой отдана в руки капиталистов и их союзника Каледина… Мы не уходим из Областного комитета. Мы просто говорим вам: боритесь, но не рассчитывайте на Областной комитет… И попытайтесь выбрать на конференцию тех, кто сумеет из Областного комитета сделать орган борьбы против капиталистов»[136].

После этого, по словам Жакова, «Областной Комитет окончательно умер»: «Фактически даже вермишель рассматривалась только большевистским по составу президиумом, ибо никто на заседания Областного Комитета после трех раз не являлся». Хотя Голубовский возражал на обвинения Жакова: «Меньшевики и эсеры… не желали пользоваться большинством. Областной Комитет вообще был неработоспособен, и был бы таким, если бы там было даже только 2 меньшевика»[137]. Тем самым даже глава обкома вынужден был признать резонность заявлений большевиков о неэффективности данного органа власти вплоть до января 1918 г. Справедливости ради надо заметить, что при всей неэффективности областного комитета Советов и его президиума, занимавшегося «вермишелью», другие органы власти в регионе к осени 1917 г. вообще прекратили свое существование. С Октябрем исчезли и номинальные представители центральной власти. А местная выборная власть в лице городских Дум уже мало кем праздновалась. Посему, скажем, решение пленума Харьковского городского Совета от 11 декабря 1917 г. о роспуске «реакционной Думы» даже противники большевиков восприняли с облегчением: мол, отмучилась[138].

Таким образом, к концу 1917 г. большевики уже были мощной политической силой в рамках Донецко-Криворожского региона. Как же так получилось, если еще летом 1917 г. шахтеры Донбасса на коленях клялись бороться с большевизмом? Как маргинальная политическая сила буквально за несколько месяцев превратилась в столь влиятельного игрока на региональном уровне? Как популярные в момент Февральской революции социалистические партии так растеряли свое преимущество перед более радикальными союзниками?

Артем: роль личности в истории

Действительно, к периоду Февральской революции 1917 г. функционировавшая в подполье РСДРП(б) в рабочих регионах Юга России представляла собой довольно печальное зрелище. Лишенные лидерства, ярких личностей, единой организационной структуры, большевики Донбасса пребывали в постоянном ожидании редких и довольно непродолжительных наездов агитаторов из Петрограда или Москвы. Таким, например, был небезызвестный Лазарь Каганович, к началу 1917 г. нелегально проживавший в Юзовке под именем Бориса Кошеровича и работавший вплоть до апреля на обувной фабрике «Ново российского общества». Будущий глава СССР, а тогда простой рутченковский слесарь Никита Хрущев позже признавался, что именно пламенные речи Кошеровича вдохновили его на политическую деятельность: «Мы с ним познакомились буквально в первые дни Февральской революции. Он тоже работал в Юзовке и выступал на первом же митинге, который проводили тогда в Юзовке, а я на нем присутствовал… Потом вторично, через неделю-две, мы собрались в Юзовке, там же был Каганович. Он прибыл от Юзовской организации и довольно активно вел себя на этих совещаниях… Кагановичу я не только доверял и уважал его, но, как говорится, и стоял горой за него»[139].

Один из юзовских рабочих, вспоминая позже Хрущева в первые дни после Февральской революции, признавался, что горняки и металлурги тогда ничего не знали о РСДРП(б): «Многие товарищи из рабочих не понимали тогда хорошо, кто такие большевики, и Никита Сергеевич популярно объяснил им, что большевики – это значит долой войну, долой министров-капиталистов, а шахты, заводы – все это будет наше, рабочих»[140]. Для уточнения надо бы заметить, что Хрущев вступил в партию большевиков лишь в феврале 1918 г. (то есть будучи уже жителем ДКР), но данные воспоминания наглядно демонстрируют, на каком уровне тогда велась агитация большевиками в рабочих поселках. Неудивительно, что на протяжении всех первых месяцев после Февраля петроградский штаб РСДРП(б) был завален просьбами с мест, в том числе и с Юга, о присылке опытных ораторов.

Одним из таких ораторов, внесших заметный вклад в организацию большевистских ячеек на Юге России и, в частности, в Донбассе, был популярный в рабочей среде екатеринославец, бывший депутат Госдумы Григорий Петровский. Не менее яркой личностью был луганец Юрий Лутовинов, которого Фридгут называет «прекрасным примером разъезжего продавца революции»[141] (позже Лутовинов станет одним из наркомов второго состава правительства ДКР и сыграет в ее судьбе роковую роль). Тот еще в январе 1917 г. объездил Екатеринослав, Одессу и Николаев с тщетной попыткой созвать нелегальную конференцию большевиков всего Юга.

ЛУТОВИНОВ ЮРИЙ (ИВАН) ХРИСАНФОВИЧ

Родился в 1887 г. в Луганске. Выходец из крестьян. Токарь Луганского патронного завода. С 17 лет – большевик.

Профессиональный революционер, который так и не смог найти себе иного применения после свершения дела своих рук.

В общей сложности 9 раз арестовывался, 5 лет провел в тюрьмах, дважды приговаривался к ссылкам и оба раза бежал. С 1916 г. пытался координировать работу большевистских организаций в Донбассе. Солженицын в «Красном Колесе» вспоминает эти попытки Лутовинова: «А – дельный парень Лутовинов. А – свой. – Слушай, а не взять тебе в руки весь Юг, а? Давай прихватывай Воронеж, Харьков, Северный Кавказ, а? Давай вот думать, кто у нас из тех городов, или связан, и сколько человек надо?»

Был избран делегатом Всероссийского Учредительного собрания. В 1918 г. назначен замом главы правительства ДКР.

Во время гражданской войны – вновь на подпольной работе в оккупированной немцами Украине. После войны стал видным деятелем профсоюзного движения, членом президиума ВЦСПС, где также продолжил свою оппозиционно-подпольную деятельность. В 1920 г. наряду с Шляпниковым стал одним из лидеров «рабочей оппозиции» в партии, требовал передать контроль за всей промышленностью «всероссийскому съезду производителей» (видимо, пример Съездов горнопромышленников вдохновил луганчанина). В 1921 г. был послан в советское торгпредство в Берлине, где стал устраивать скандалы и интриговать, за что вскоре был оттуда отозван.

Роман Гуль приписал Лутовинову слова: «И революция наша сволочная, и революционеры наши сволочь… все возвращается к старому. Честным людям ни жить, ни работать нельзя».

Был ненавистником НЭПа настолько, что 7 мая 1924 г. пустил себе пулю в лоб в знак протеста против экономической политики и «бюрократизации» партии.

Однако все эти попытки не приводили к должному результату – РСДРП(б) довольно долго оставалась маргинальной силой в рабочих регионах Южной России (исключение составлял разве что Луганск). Как пишет Фридгут, «большевики Донбасса начинали свое легальное существование как маленькая, невлиятельная, непопулярная группка»[142]. Первую легальную конференцию большевиков, которую можно было бы назвать координирующей, удалось собрать уже 5 марта 1917 г. в Екатеринославе, пытавшемся претендовать на роль регионального партийного центра. Но представляла она всего 334 большевика самого Екатеринослава и несколько организаций Донбасса, насчитывавших всего лишь 500 членов партии[143].

Многие мемуары старых донецких большевиков наполнены жалобами на то, что их немногочисленные митинги постоянно освистывались толпой, которая не брезговала и тем, что порой побивала ленинцев. По этому же поводу жаловался на VI съезде РСДРП(б) в июле 1917 г. и секретарь Екатеринославской парторганизации Яков Эпштейн: «Донецкая область имеет исключительное значение для России. Это – нерв, центр всей промышленной жизни России. Работа же в этой области поставлена хуже, чем где-либо… Наши агитаторы даже избиваются, и приходится нередко спасаться от самосуда толпы»[144].

Свои жалобы Эпштейн, как и многие большевистские деятели Донбасса в тот период, сопровождал мольбой о присылке в регион опытных ораторов и организаторов: «Достаточно одного-двух работников, чтобы наше влияние было обеспечено… В массе есть склонность к большевизму, но очень мало работников. О партийной работе большинство не имеет никакого представления… Даже в крупных городах нет пропагандистско-агитаторских коллегий… В наш район нужно послать старых, опытных партийных работников»[145].

На том же съезде делегат из Никитовки обратился к руководству партии с письменной просьбой прислать хотя бы самую мелкую сошку для агитации на рудниках (сохраняем стиль послания): «Товарищи, прошу вас от имени партии пришлите нам в Донецкий бассейн работника, а именно Щербиновский, Нелеповский и Никитовский рудники страшно нуждаются в работниках для партии, так как я незначительный работник и еще не могу решить задачи 2 2, и то приходится работать на три рудника, и я каждое время боюсь, что наша партия рассыплется, потому что у эсеров и меньшевиков есть лекторы и туда многие члены нашей партии стремятся, еле приходится удерживать от распада, уговариваем только обещаниями, что вот приедет лектор. Поэтому прошу вас, пришлите хотя незначительного, когда не желаете, чтобы распалась организация». Этот крик души свидетельствует о серьезных проблемах в рядах большевиков к лету 1917 г.[146]

Засилье меньшевиков и эсеров в Советах – это была не менее популярная тема в жалобах донбасских большевиков в первой половине 1917 г. Вплоть до осени эти две политические силы, наводнившие край опытными агитаторами из числа ветеранов социал-демократического движения, прочно удерживали свои позиции в большинстве органов новой власти. А на лисичанском заводе «Донсода» председателем Совета рабочих депутатов даже стал кадет – неслыханное дело для того периода![147]

О соотношении сил в регионе красноречиво говорят следующие цифры: к лету 1917 г. в Харькове местная организация меньшевиков насчитывала 4500 членов, эсеров – 3 тыс., а большевиков – всего лишь 150 человек. Даже к осени, когда популярность большевиков заметно подросла по всей стране благодаря июльскому политическому кризису и провалившемуся корниловскому мятежу, в пролетарском Донецком бассейне соотношение членов меньшевистской и большевистской партий составляло 29 тыс. против 16 тыс. Причем большей частью организации РСДРП(б) были разрознены и управлялись напрямую из Петрограда, с которым вопросы согласовывались порой неделями. Как сказал будущий нарком ДКР Жаков, характеризуя ситуацию с партстроительством в бассейне, «слабость и сепаратизм – характерные черты нашего существования»[148].

Преодолеть этот «сепаратизм» (то есть разрозненность партийных организаций) пытались большевики Екатеринослава. 28 июня 1917 г. они постановили созвать 13 июля у себя на улице Упорной (ныне – улица Глинки) областную партийную конференцию Донецкого бассейна и Криворожского района, на которую были приглашены, помимо местной, организации Харькова, Луганска, Горловки, Юзовки и др. На этой конференции екатеринославские большевики намеревались создать у себя областной партийный центр всего региона. Один из местных большевистских лидеров Н. Копылов (он же Мартын) по этому поводу писал: «Имея областной центр и орган, наша партия в этом районе смогла бы широко развить свою деятельность и поставить агитационно-пропагандистскую работу… Местные организации обычно испытывают острый недостаток в идейных руководителях и пропагандистах. Отсутствие связи по области не дает возможности использовать агитационные силы из других районов»[149].

Екатеринославские большевики недвусмысленно давали понять своим товарищам по партии в Донбассе, что вопрос о будущем региональном центре уже предрешен. Так, местная большевистская газета «Звезда» накануне открытия областной конференции сообщала: «Особо мы обращаемся к комитетам Донецкого района. Наше издательство будет обслуживать не только Екатеринослав, но и весь Донецкий бассейн»[150].

Однако этим планам не суждено было сбыться. С самого начала им противились большевики Харькова, аргументируя свою позицию тем, что раз уж их город стал официальным центром Донецко-Криворожской области, местом проведения областных съездов Советов и месторасположением областного комитета, то логично было бы партийный центр разместить именно там. Соперничество между большевиками Харькова и Екатеринослава вынудило вмешаться ЦК РСДРП(б), причем последнее явно склонялось к мнению екатеринославцев. Но в конце концов вмешался фактор сильной личности – у большевиков в регионе появился человек, который моментально стал их непререкаемым лидером и восполнил дефицит на яркие фигуры в плеяде местных ленинцев. В Харькове в начале июля 1917 г. объявился Федор Артем-Сергеев.

Называются разные даты приезда Артема в Харьков – и май, и июнь. В. Астахова с большой долей вероятности установила, что скорее всего Артем появился в будущей столице ДКР 3 июля 1917 г. Точно известно, что 1 мая он еще был в Австралии – в этот день в г. Дарвин им был организован многолюдный первомайский митинг. Спустя несколько дней он двинулся в долгое путешествие домой. 3 июля его разместили на временную ночевку в рабочем клубе на улице Петинской (ныне – ДК «Металлист» на Плехановской, 77).

Эта ночь стала для Артема запоминающейся на всю оставшуюся жизнь. Елизавета Репельская рассказала В. Астаховой, что именно в вечер приезда Артема она, молодая большевичка, познакомилась с ним, своим будущим мужем. Судя по ее рассказам, в этот вечер она довольно поздно вышла из рабочего клуба после митинга, на котором выступала. И в сквере за клубом на нее набросились какие-то хулиганы. Артем, устраивавшийся на свою первую ночевку в родном Харькове, услышав шум, выскочил на улицу и защитил девушку. Поскольку нападавшие разбили ее очки, ему пришлось проводить ее домой, благодаря чему он узнал адрес своей будущей жены.

А уже 4 июля в театре Муссури на улице Благовещенской (многострадальное здание на улице Карла Маркса, 28, приходящее ныне в полную негодность) Артем выступал со своей первой публичной лекцией на тему «Война и рабочее движение в Австралии»[151].

Появление Артема наглядно демонстрирует, насколько в политической борьбе важно наличие яркого харизматического лидера. Вокруг этой фигуры моментально стали организовываться разрозненные и доселе грызшиеся между собой партийные структуры большевиков, благодаря чему в кратчайшие сроки в России появился еще один мощный большевистский центр. Артем собрал вокруг себя и целый ряд других незаурядных деятелей, вскоре составивших костяк руководства ДКР.

34-летний Артем на тот момент был уже известной в регионе личностью, своего рода местной легендой. Харьковцы помнили, что именно он, будучи совершенным юнцом, возглавлял в городе вооруженное восстание в декабре 1905 г. (в память о тех событиях бывшая Конная площадь Харькова до сих называется площадью Восстания), а затем местная пресса писала о его дерзких побегах из тюрем и ссылок.После Февраля возвращались из эмиграции и из Сибири многие социал-демократы, поэтому возвращение Артема в Харькове также ожидалось.

Самое интересное, что он первоначально не планировал появляться в рядах большевиков, о чем официальная пропаганда в период, когда имя Артема фактически причислили к лику советских святых, старалась не упоминать. 25 июня 1917 г. телеграмма возвращавшегося «блудного сына» была опубликована в меньшевистской газете «Социал-демократ»: «Возвращаясь из Австралии, шлю привет товарищам и соратникам в борьбе за освобождение рабочего класса от всякого гнета и эксплуатации. Надеюсь скоро быть в вашей среде. С братским приветом когда-то Артем, а ныне Ф. А. Сергеев»[152]. Именно в редакции этой газеты и в штабе меньшевиков Артем появился в первый день после своего приезда. Понятно, что, живя на другой стороне планеты и занимаясь созданием австралийской социал-демократической партии, британский подданный Федор Сергеев был не очень хорошо осведомлен о партийных раскладах текущего периода и ему требовалось какое-то время на то, чтобы найти свое место в новых политических реалиях. Без сомнения, его популярность хотели использовать различные социал-демократические партии, поэтому меньшевики сразу предложили Артему место в своих рядах.

Ветеран партии большевиков В. Моргунов, в квартире которого на Ивановке проживал первые недели после возвращения Артем, вспоминал появление того в Харькове: «Товарищ Артем сразу понял, что не туда попал, и на правился в Харьковский комитет большевиков. Большинство товарищей в комитете лично не знало тов. Артема. Мне приходилось много раз встречаться с тов. Артемом еще в 1905 г., но теперь я с трудом узнал его»[153].

Сложно сейчас сказать, что повлияло на решение Артема примкнуть именно к большевикам, тогда менее популярным в крае, чем к зазывавшим его меньшевикам. Возможно, это был осознанный идеологический выбор вечного революционера. А возможно, решающим фактором стало именно отсутствие у харьковских большевиков ярких личностей, в то время как местные меньшевики или эсеры не испытывали тогда дефицита в ветеранах российской социал-демократии, хорошо известных далеко за пределами региона. Артему среди них было бы тесно.

Как бы то ни было, но уже 10 июля (то есть всего через неделю после своего возвращения из эмиграции) Артем, устроившийся к тому времени работать на завод Русско-французского общества на станции Основа, принимает самое активное участие в Харьковской общегородской конференции РСРДП(б), которая делегирует его, Матвея Муранова (не менее известного большевика, бывшего депутата Госдумы) и Сергея Буздалина на областную «Южно-Русскую конференцию» – именно так было записано в протоколе собрания. При этом отдельным пунктом было отмечено: «Делегатам на конференцию поручено отстаивать, чтобы областной центр был в Харькове»[154]. Таким образом, харьковские представители ехали в Екатеринослав со своим особым мнением по поводу размещения партийного регионального центра, расходящимся с мнением организаторов мероприятия.

АРТЕМ (СЕРГЕЕВ) ФЕДОР АНДРЕЕВИЧ

Родился 7 (19) марта 1883 г. в селе Глебово Курской губернии. Выходец из крестьян. Член РДСРП с 1901 г.

Без всякого сомнения, самая яркая личность в истории Донецко-Криворожской республики, чью бурную биографию можно смело брать за основу сценария для остросюжетного телесериала.

Детство провел в Екатеринославе, где в 18-летнем возрасте окончил реальное училище. В 1901–1902 гг. учился в престижном Московском техническом училище, откуда был отчислен за революционную деятельность. Первый раз арестован в возрасте 19 лет. В 1902 г. эмигрировал в Париж, где сблизился с анархистами и прослушал курсы лекций в Русской высшей школе общественных наук.

В 1905 г. возвращается в Россию и, работая машинистом в Харькове, организует там вооруженное восстание. Несколько раз арестовывается и бежит. В итоге приговаривается к пожизненной ссылке в Сибирь, откуда также бежит.

В эмиграции ведет не менее бурную жизнь. Работая грузчиком, чернорабочим, через Китай и Индию добирается до Австралии, где принимает британское подданство и обзаводится британской супругой. Там же создает австралийскую социал-демократическую партию и газету «Австралийское эхо» для русских политэмигрантов.

После Февральской революции 1917 г. возвращается в Харьков, где вскоре возглавляет ДКР. Активный участник гражданской войны. В ходе обороны Царицына сближается со Сталиным, с которым они жили в одном штабном вагоне. На фронт Артем прибыл со своей второй женой – харьковской большевичкой Елизаветой Репельской.

Во время и после войны пытается воссоздать ДКР, но в конце 1919 г. отзывается партией в Башкирию, а затем – в Москву, где возглавляет столичный комитет ВКП(б).

24 июля 1921 г. Артем погиб возле станции Серпухов при загадочных обстоятельствах во время испытания чуда техники – аэровагона. Его сын Артем стал приемным сыном Сталина, дослужился до звания генерала, командовал дивизией ПВО. Он упоминал, что Сталин сомневался в случайном характере гибели отца, говоря: «Если случайность имеет политические последствия, то к такой случайности нужно присмотреться».

Поскольку Артем погиб «вовремя», оказался не замазанным будущими сталинскими репрессиями и не стал их жертвой. Вполне мог бы претендовать на роль «украинского Че Гевары», однако ныне имя Артема стараются вычеркнуть из истории Украины. Недавно киевские власти решили улицу Артема переименовать в честь сечевых стрельцов.

Споры о партийной столице большевиков Донецко-Криворожского региона стали основным камнем преткновения на первой Южно-Русской областной партконференции, прошедшей в Екатеринославе 13–15 июля. Обращает на себя внимание географическое происхождение делегатов, представлявших 13 648 членов партии: Екатеринослав, Харьков, Юзовка, Ростов, Таганрог, Новочеркасск, Луганск, Бахмут, Мариуполь, Горловка, Макеевка, Енакиево, Кривой Рог и ряд шахт Донбасса. Таким образом, большевики края, как и горнопромышленники, выстраивали свою структуру вне зависимости от административных границ губерний, привлекая организации промышленных районов соседней Области Войска Донского. Те, в свою очередь, организовались в августе в окружную организацию, сохраняя подчинение областному комитету Донецко-Криворожской области[155]. Практически в этих границах позже создавалась и Донецко-Криворожская республика.

Областную конференцию первоначально хотели провести в два дня, обсудив массу вопросов. Однако склока из-за месторасположения партийного центра вынудила растянуть мероприятие еще на день и свести всю повестку дня фактически к пункту о партийном строительстве областной структуры. Вот как описывает ход мероприятия луганская газета «Донецкий пролетарий»: «По вопросу о партийном строительстве было решено создать областной комитет в Харькове. Вопрос этот вызвал прения, ибо были сторонники образования областного комитета в Екатеринославе, но Харьков взял перевес по своему местоположению». Стоит отметить, что данное решение было принято незначительным большинством, 14 против 11 голосов – притом, что в момент голосования четыре екатеринославских делегата по каким-то причинам отсутствовали[156].

Таким образом, партийный центр большевиков разместился в Харькове, уже бывшем на тот момент фактической столицей Донецко-Криворожской области. Это способствовало врастанию партии в структуры региональной власти и дальнейшему овладению этой самой властью.

Наверняка при принятии данного решения сыграли свою роль авторитет Артема и его талант убеждения. Во всяком случае, он сам был сразу же избран секретарем областного комитета партии, в который помимо него вошли еще шесть человек: В. Быстрянский (Ватин), А. Залмаев, А. Каменский, Э. Квиринг, Н. Копылов, М. Острогорский. Помимо этого, было принято важное решение о создании областного печатного органа партии – газеты «Донецкий пролетарий». Как мы убедимся ниже, это решение также сыграло важную роль в организации ДКР.

На этом споры об областном партийном центре прекратились, однако екатеринославцы явно были уязвлены тем, что их обошли харьковцы. Несмотря на то что лидеры екатеринославской организации Квиринг и Ватин были включены в руководящий орган областной организации, в октябре на пленуме обкома отмечалось: «Екатеринослав же обособился в особую единицу и области не помогает»[157]. Некоторая обособленность Екатеринослава от процессов, происходивших регионе, чувствовалась и далее.

В результате этого объединения к VI съезду РСДРП(б), начавшемуся в Петрограде 26 июля, родился крупный региональный центр большевиков, руководимый Артемом. Сам Артем выступил с трибуны съезда как уже признанный региональный лидер и был моментально включен в президиум съезда и в состав ЦК РСДРП(б). А главный «орговик» партии Яков Свердлов, открывая съезд, радостно сообщил публике: «На прошлой конференции были представлены только две области: Север и Урал. В настоящее время благодаря содействию ЦК мы имеем еще одну область – Донецкий бассейн»[158].

Как уже говорилось выше, к этому времени в регионе насчитывалось 16 тыс. членов большевистской партии, что в своем докладе подтвердил Свердлов. С одной стороны, на фоне меньшевиков и эсеров это выглядело не очень внушительной цифрой, но по сравнению с другими региональными парторганизациями РСДРП(б) численность большевиков Донкривбасса выглядела солидно (см. таблицу)[159].

[160]

За короткий срок Артем провел колоссальную работу по структурированию большевистской партии в регионе, налаживая связи нового областного центра с местными ячейками. Моргунов вспоминал о первых шагах своего постояльца: «Он обратил внимание на недостаточную связь с Донбассом, и этот пробел был устранен. Тов. Артем лично объехал шахты Донбасса». Сами харьковские большевики признают, что до появления Артема местный партком «раздирался внутренними и подчас носившими личный характер несогласиями»[161]. Новый лидер умудрился все эти конфликты если не погасить, то во всяком случае минимизировать.

Процесс формирования большевистских структур в различных регионах края шел, конечно же, разными темпами и напрямую зависел от целого ряда объективных и субъективных факторов. К первым стоит отнести наличие или отсутствие крупных промышленных предприятий с большой концентрацией рабочих. Ко вторым относится все тот же личностный фактор, наличие или отсутствие харизматических политиков на местном уровне.

Роль личности в революционное время наглядно проявилась в Луганске, куда в марте 1917 г. после нескольких лет подпольных скитаний, арестов и ссылок вернулся местный лидер Климент Ворошилов, позже также сыгравший значительную роль в создании и управлении Донецко-Криворожской республикой. Он умудрялся эффективно заниматься подготовкой вооруженного переворота в Петрограде (на момент Октябрьской революции Ворошилов был комиссаром Петроградского военно-революционного комитета) и одновременно руководить луганскими большевиками, постоянно находясь в движении и разъездах.

Ворошилову посвящено много восхвалений (в советские времена) и ругани (в последние годы), однако незаурядность этого политика подтверждается хотя бы тем фактом, что в августе 1917 г. он умудрился стать легально избранным главой Луганского Совета и Луганской городской Думы – очень редкий для большевиков случай! Ленинцы задолго до Октябрьского переворота абсолютно демократическими методами взяли под свой полный контроль органы власти в Луганске, получив в августе 29 из 75 мест в городской Думе (результаты остальных партий: эсеры – 18, группа домовладельцев – 11, блок меньшевиков, бунда и украинцев – 10, кадеты – 2, Еврейская трудовая группа – 2, Еврейский общественный комитет – 1, «Просвита» – 1, народные социалисты – 1). А уже в сентябре на выборах в Луганский Совет организация Ворошилова добыла 82 из 120 мест[162].

В октябре, накануне переворота в Петрограде, Ворошилов докладывал о положении в Луганске: «Эсеры и меньшевики у нас вымирают, как осенью мухи». А ведь еще в июле секретарь местной парторганизации Абрам Каменский, характеризуя ситуацию в Луганске, кратко, но смачно доложил VI съезду: «В Луганске – кучка солдат. Настроение дрянное»[163].

Но целый ряд городов Донбасса, включая крупные пролетарские центры, большевикам под контроль демократическими методами взять не удавалось. Так, меньшевики сделали своим опорным центром Алчевск. Долго оставалась таким центром Юзовка, о чем потом часто вспоминали в своих мемуарах Троцкий, Молотов и другие партийные боссы Советского Союза. Переломить эту ситуацию большевики смогли лишь после того, как прибегли к помощи войск Антонова-Овсеенко в начале 1918 г. [164]

Совсем другая обстановка была в соседней Макеевке, являвшейся частью Области Войска Донского. Последнее обстоятельство позволило местным владельцам заводов периодически привлекать донских казаков для подавления забастовок шахтеров. Те в ответ создали довольно-таки агрессивную организацию, выдвинувшую своих местных лидеров, которые позже стали не последними фигурами в ДКР. В первую очередь, речь идет об инженере Василии Бажанове и будущем наркоме ДКР Семене Васильченко. Их популярность у местных большевиков достигла такого уровня, что в октябре 1917 г. при формировании избирательных списков на выборах в Учредительное собрание Макеевский районный комитет РСДРП(б) отказался выполнить требование поставить во главу списка кандидатуру, спущенную сверху из ЦК партии, а вместо этого поставили своих двух лидеров[165]. В целях борьбы против налетов казаков макеевские большевики в июне 1917 г. объединились в единый Макеево-Юзово-Петровский комитет, в который раз продемонстрировав пренебрежение административными границами между губерниями. При этом они участвовали в работе Донской окружной организации, базировавшейся в Ростове. Активист этой структуры Жаков так характеризовал ее состояние: «Наиболее организованными оказываются районы, прилегающие к Макеевке… Все остальное – безбрежное море, где наши организации – маленькие островки»[166].

В Донской организации также возникли споры о подчинении партийных структур Харькову. Будущий нарком ДКР Жаков настаивал на цепочке подчинения: Ростовское окружное бюро – Харьковский обком – ЦК, а некоторые ростовчане хотели создать у себя областное бюро с несколькими округами в Таганроге, Макеевке и др., но при этом и они признавали свое подчинение Харьковскому центру, желая назвать его «Комитетом Юга». 14 голосами против 8 при 10 воздержавшихся был принят план Жакова[167]. Позже, при формировании ДКР, регионы, чьи большевистские организации вошли в состав областной Донецко-Криворожской организации, были включены и в состав республики.

Активность большевиков Макеевки и прилегавших регионов повлекла жесткую реакцию донских казаков, в результате чего и до Октябрьского переворота не раз вспыхивали стычки. Макеевчане настолько жестко ставили вопрос о неподчинении командованию казаков Дона, настаивая на своей принадлежности к Донецко-Криворожской области, что Деникин еще в ноябре 1917 г. полагал: «В Макеевском районе объявлена Донецкая социалистическая республика»[168].

Приезд Артема и последовавшая затем активизация большевиков не могла не отразиться на рейтингах большевиков в самом Харькове. Как было сказано выше, после Февральской революции главным центром распространения большевизма был завод ВЭК, переведенный в Харьков из Риги. При этом даже там, в своей вотчине, большевики после Февраля находились в подавляющем меньшинстве. Как вспоминает Моргунов, «даже завод ВЭК, являющийся опорой большевиков, послал в городской Совет 22 меньшевика и эсера и лишь одного большевика»[169].

20 июня происходит еще одно событие, способствовавшее большевизации Харькова. Сюда из Тулы переводится 30-й запасный полк, давно уже разагитированный большевиками. Достаточно сказать, что в городской Совет рабочих и солдатских депутатов он направил исключительно представителей партии Ленина. Офицеры давно в этом полку не котировались, всем там руководил 22-летний прапорщик Николай Руднев, с марта 1917 г. вступивший в РСДРП(б) и позже также ставший членом правительства ДКР.

Спустя всего два года, в 1919 г., в связи с перезахоронением праха Руднева в Харькове Артем вспоминал: «Он был в своем полку всего ротным командиром, и притом самым молодым. Однако все знали, что 30-й полк был полком Коли Руднева. Молодой энтузиаст, непримиримый противник всякого компромисса, строгий к другим и еще более строгий к себе, он организовал свой полк, как настоящий достойный своего имени, единственный в России революционный полк»[170].

Один из активистов этого полка, Н. Глаголев, позже вспоминал, что солдаты были поражены тем, насколько слабы были большевистские организации Харькова на момент прибытия полка из Тулы. Руднев со товарищи сразу же закрепился в руководящих органах Харьковской организации РСДРП(б) и принял активное участие в агитационной работе и переманивании на сторону большевиков военно служащих других полков, расквартированных в городе. В те месяцы в Харьков, который до войны был напичкан воинскими частями, а потому имел хорошую инфраструктуру для расквартирования тыловых войск, перебрасывалось немало подразделений. Свидетели тех событий вспоминали: «Временное правительство и Центральная Рада, учитывая важное стратегическое положение Харькова и прилегающих к нему городов, стали направлять сюда из Киева и других мест большое количество войск. Из Киева в Харьков был переброшен автомобильный дивизион, укомплектованный офицерами царской армии. Его расквартировали на Мироносицкой площади. Украинский пехотный полк расквартировали в районе нынешнего завода “Свет шахтера”, а кавалерийский эскадрон – частично на Конной площади и в Балаклее»[171].

Эти полки также приняли участие в политической жизни Харькова и использовались различными партиями для своих целей. Однако показательным является тот факт, что в октябре-ноябре 1917 г. все они были без всякого сопротивления разоружены 30-м полком и созданными с его участием отрядами Красной гвардии, которые состояли из необстрелянных рабочих. Именно эти отряды стали затем ядром вооруженных сил Донецко-Криворожской республики.

В советские времена было написано немало книг (как претендующих на научность, так и на художественность) о том, как по всей России создавались отряды Красной гвардии.

РУДНЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Родился 29 октября (10 ноября) 1894 г. в селе Люторичи (ныне – Тульская область). Большевик с марта 1917 г.

Сейчас мало кто помнит это имя. А когда-то Буденный писал о нем: «Имя Руднева стоит в одном ряду с именами Чапаева, Щорса, Лазо, Котовского». В честь Руднева устанавливали памятники и называли площади по всему СССР, о нем написано немало книг, мифологизировавших советского командира.

Учился на историческом отделении Московского университета. В 1916 г. призван в армию, окончил краткий курс Московского военного училища, получил чин прапорщика и направлен командиром роты в 30-й запасной пехотный полк в Туле, переброшенный в июне 1917 г. в Харьков. Там избран командиром полка.

С февраля 1918 г. – заместитель наркома по военным делам Донецко-Криворожской республики, формировал армию ДКР, чуть ли не первые регулярные войска Красной армии. С апреля 1918 г. – начальник штаба советской 5-й армии, отходившей с боями от Луганска до Царицына. Участник обороны Царицына.

15 октября 1918 г. 23-летний Руднев был смертельно ранен в бою с отрядами атамана Краснова у станции Бекетовка. На следующий день он умер в госпитале. Согласно советской легенде, последними словами его были: «Передайте Ворошилову – приказ его выполнил. Напишите отцу – умер за революцию». На его смерть отозвался лично Сталин. Алексей Толстой героизировал образ Руднева в романе «Хлеб».

9 февраля 1919 г. в занятом большевиками Харькове состоялась пышная церемония захоронения тела Руднева на Михайловской площади, с тех пор носящей имя погибшего. Там же с 1959 г. стоит его пафосный памятник.

Хотя мифов, конечно, по этому поводу создано гораздо больше, чем проведено серьезных исследований. Одним из мифов являлось и является утверждение о том, что боевые отряды рабочих создавались большевиками по прямому указанию Ленина. На самом деле, в основу их формирования было положено «Временное положение о создании милиции при местных органах власти», которое министерство внутренних дел Временного правительства утвердило 17 апреля 1917 г. вслед за роспуском царской полиции. Этим документом местные Советы различных уровней практически обязывались создавать при себе вооруженные отряды для охраны правопорядка. Губернским комиссарам было предписано «организовать временную милицию, не стесняясь законами, относившимися к бывшей полиции». На местах этим и перестали «стесняться».

Практически все Советы бросились создавать под собой различные боевые отряды, вооружая чуть ли не каждого желающего. В зависимости от партийной принадлежности того или иного Совета формировалась и направленность деятельности отрядов. Так, создавались боевые дружины эсеров, меньшевиков, большевиков, еврейских, украинских организаций и т. д.

Чаще всего кадры этих дружин набирались не из идейных борцов за тот или иной «-изм», а из числа двух категорий граждан – безработных и дезертиров. Деникин писал по этому поводу: «Шло массовое закрытие промышленных заведений – к половине октября до тысячи, создавая быстро растущую безработицу и выбрасывая на улицу сотни тысяч обозленных, голодных людей – готовые кадры будущей Красной гвардии»[172].

Тот же генерал Деникин, описывая разложение царской армии и дезертирство, упомянул и Харьков: «Слышно, землицу делят у нас в Харьковской. Домой бы…»[173]. Именно поэтому в Харьковскую и соседние губернии стекались тысячи солдат, оказавшихся в итоге и без «землицы», и без средств к существованию. Выходом был либо разбой, либо запись в те или иные боевые отряды, многие из которых занимались таким же разбоем, только более организованным. Чаще всего большевистские отряды не оказывались исключением.

Ввиду наплыва в отряды Красной гвардии различных темных личностей областной съезд Советов Донецко-Криворожского бассейна вынужден был ввести ограничения на прием, приняв постановление: «В Красную гвардию принимаются только товарищи по рекомендации революционно-социалистических партийных и других рабочих и крестьянских организаций». По такой рекомендации вступил в Красную гвардию в 1917 г. и Никита Хрущев вместе с отрядом рутченковских горняков[174].

Харьковские большевики приняли решение о создании отрядов Красной гвардии еще 11 мая 1917 г., то есть еще до появления там Руднева и Артема. Газета «Пролетарий» так объясняла цель создания этих дружин: «Нужно оторвать солдата от картежной игры, от орлянки и т. д. Поэтому организация должна озаботиться устройством клубов, популярных чтений и разумных развлечений для того, чтобы солдат мог найти для себя занятия, в которых он мог бы удовлетворить свои духовные потребности». То есть прямо-таки культурологический клуб досуга организовывать собирались, а не военизированное формирование! [175] С самого начала создания отрядов стоял вопрос об их вооружении. Весной 1917 г. в Тулу была послана делегация с просьбой помочь харьковским рабочим оружием. В итоге отряд Красной гвардии на заводе ВЭК получил первые 400 винтовок, 40 пулеметов, 100 ящиков патронов, 200 револьверов. В начале июня Старобельский полк, расквартированный на Старомосковской улице, выдал рабочим отрядам старые австрийские и японские винтовки[176].

Во время июльских событий в Петрограде, когда большевики ожидали массовых репрессий против себя (харьковский большевик Эрде даже писал, что некоторые после июля «с трусливой ужимкой вернули в райкомы свои партийные билеты»), Руднев лично взял на себя ответственность за распределение оружия среди рабочих: «В тревожные дни 30-й полк заявил, что находится в распоряжении большевистской фракции Совета. Руднев завладел ключами от оружейного цейхгауза полка, – это было нелишним, чтобы предотвратить возможную провокацию. Часть оружия из цейхгауза была передана на заводы для Красной гвардии»[177].

По мере обострения отношений с донскими казаками областные штабы Красной гвардии и РСДРП(б) все больше становились заваленными требованиями шахтеров Донбасса выдать им оружие. Артем по этому поводу сообщал в Московский военно-революционный комитет: «Захваты рудников и шахт казаками терроризируют рабочих, каждый день в Харьков прибывают делегации рабочих с требованием оружия; требования эти невыполнимы, так как в Харькове оружия нет». Артем потребовал у Москвы 5 тыс. винтовок, 25 пулеметов, 1,5 млн патронов, 400 револьверов[178].

Финансировались отряды по-разному. О реквизициях имущества для содержания Красной гвардии в Харькове до 1918 г. речь не шла – если «реквизиции» и происходили, то без ведома властей, для личных нужд самих бойцов, а не для отрядов. Как правило, Советы налагали на владельцев различных предприятий обязанность содержать ту или иную рабочую дружину, которая взамен должна была выполнять функции охраны предприятий. А на местах самодеятельность Советов пошла и дальше. Так, Военно-революционный штаб Дружковки своим официальным постановлением обязал местный кинотеатр (в Дружковке его называли «биографом») «Аполло» поднять цены на билеты для содержания Красной гвардии: «Поднять плату за билеты при входе в биограф: на 1 место во время хода картин 10 копеек на билет, на остальные места по 5 копеек на билет… Полученная таким образом сумма должна передаваться Военно-революционному штабу спустя один день после картин или спектакля для зачисления на фонд Красной Гвардии»[179]. Шла ли эта сумма по назначению – это, конечно, большой вопрос.

За набор и подготовку Красной гвардии в Харькове отвечал, помимо Руднева, еще один деятель будущей Донецко-Криворожской республики, ее нарком по военным делам Моисей Рухимович, успевший до этого послужить в царской армии. Он отвечал у большевиков за агитацию в 1-м саперном полку. С лета 1917 г. Руднев и Рухимович начали планомерную подготовку харьковских рабочих к военному делу с полноценными учениями и стрельбами под городом, а в октябре, накануне переворота, провели даже широкомасштабные маневры всех отрядов Красной гвардии[180].

Работа штаба Красной гвардии началась в маленькой «комнатушечке» в Присутственных местах на Соборной площади (ныне – Университетская площадь), а затем, развернувшись, Руднев и Рухимович заняли целое здание Товарной биржи на пересечении Николаевской и Торговой площадей, выселив оттуда биржевиков (это здание было снесено в 1928 г.). Там штаб находился до момента эвакуации Донецко-Криворожской республики[181].

Соревнование агитаторов

Солдаты 30-го полка сыграли значительную роль в обеспечении еще одного важного направления работы политической партии большевиков – агитационного. Спустя два года Артем вспоминал: «В тех местах, где были солдаты 30-го полка, – ни один хулиган не осмеливался поднять руку на большевиков или мешать им вести агитацию». В иных же местах, как следует из этого пассажа, у ленинцев случались серьезные проблемы. После июльских событий данные проблемы стали системными. Эрде, к примеру, вспоминал: «Участились случаи срыва народных собраний. На Павловской площади была попытка кулачной расправы с большевистским оратором, нашим другом С. И. Покко. Ему удалось благополучно уйти от самосуда только после того, как он показал толпе мандат члена Совета рабочих депутатов»[182].

Выше уже отмечалось, что до приезда Артема в Харьков большевики значительно уступали своим основным конкурентам – меньшевикам и эсерам – в качестве и количестве агитаторов. В Харькове как региональном центре, важном с точки зрения социалистов любого толка, тогда собралось немалое количество известных всей России ветеранов левого движения. Непререкаемым лидером местных меньшевиков был философ, публицист, непревзойденный оратор Сеит Сан (настоящая фамилия – Девдариани), взрастивший и не раз спасавший от арестов самого Сталина, который затем стал палачом фактически всей семьи Сана.

САН (ДЕВДАРИАНИ) СЕИТ САРДИОНОВИЧ

Родился в 1879 г. в селе Миронцминда (Грузия) в богатой семье дьякона. Грузинский меньшевик. Философ, литератор, общественный деятель.

Сейчас имя Сана вспоминают лишь в учебниках по истории Грузии как борца за независимость ее от России. Гораздо меньше известно о том, что именно этому человеку, возглавлявшему в 1917 г. харьковских меньшевиков, мир обязан появлением «вождя всех народов».

Окончил семинарию в Тифлисе. Затем обучался в Тарту, Харькове и даже в США, получив юридическое образование.

Во время учебы в семинарии сблизился со своим однокурсником Иосифом Джугашвили, с которым жил в одном доме и покровителем которого стал на многие годы. Именно Сан привел своего ровесника буквально за руку в социал-демократическую грузинскую группу «Месаме-даси» («Третья группа»). В этой связи будущий вождь Советского Союза долго считал Сана своим первым учителем.

В 1906–1907 гг. Сан лично спасал Сталина от арестов, предоставляя ему убежище в своей родовой деревне в Имеретии. Там Сталин пристрастился к местной рыбе, которую заказывал себе, будучи главой СССР.

Пройдя ссылки и репрессии, Сан активно публиковался в социал-демократической прессе, писал философские и политические трактаты. В 1917 г. успешно выбирался в руководство Советов Харькова. Критиковал большевиков за «сепаратистские» идеи создания Донецко-Криворожской республики, что не помешало ему в конце 1917 г. поехать в Грузию, чтобы участвовать в создании там независимого государства. В 1921–1924 гг. возглавлял подпольный ЦК грузинских меньшевиков. Затем полностью посвятил себя философии и истории.

Сан был расстрелян вместе со своими тремя братьями 21 октября 1937 г. по личному указанию Берии. Заодно была уничтожена его трехтомная «История грузинской мысли», от которой сохранилась лишь одна глава.

Еще одним ярким оратором местных меньшевиков был адвокат Яков Рубинштейн, избранный летом 1917 г. председателем городской Думы Харькова. Позже он стал видным деятелем русской эмиграции в Париже, вошел в Комитет Лиги наций, который под эгидой легендарного путешественника Ф. Нансена занимался вопросами беженцев.

Но самым колоритным и, пожалуй, самым известным агитатором харьковских меньшевиков в 1917 г. был польский еврей Феликс Кон, популярный публицист и едкий оратор, известный тогда всей России своими статьями в социал-демократической прессе. 53-летний комиссар по польским делам формально состоял в Польской партии социалистов (ППС) и пытался в Харькове привлечь в нее польских рабочих, эвакуированных из Варшавы. Но фактически Кон выступал солидарно с меньшевиками и был яростным критиком эсеров и большевиков (тем удивительнее, что в отличие от многих членов РСДРП(б) того периода он смог пережить сталинские репрессии и до конца дней оставаться обласканным советской властью). Эсеры и большевики в долгу не оставались и с упоением давали сдачу. Едкость и остроумие Кона вызывало ответную реакцию, сделав его имя нарицательным для фельетонистов и куплетистов. Вот, к примеру, что писала эсеровская газета «Возрождение»:

Как видим, дискуссии в среде южнорусских социалистов были оживленными, а лекторы и агитаторы за словом в карман не лезли. Местные эсеры были менее раскрученными по сравнению с меньшевиками, поэтому они так же, как и большевики, порой испытывали дефицит в ораторах, восполняя его заезжими «звездами» из столиц. Так, довольно часто в этот период в Харьков приезжал Петр Рутенберг, известный всей России как разоблачитель и палач провокатора Гапона. Позже Рутенберг (кстати, личный друг Бенито Муссолини) стал одним из создателей Израиля и еврейских боевых отрядов, положивших начало армии Израиля.

Штатными лекторами местных левых эсеров были также В. Кондратьева и Л. Голубовский – тот самый, который был избран первым главой областного комитета Донецко-Криворожской области. Ну, а главной «звездой» эсеровских митингов и агитсобраний в Харькове был, без сомнения, журналист, редактор Владимир Карелин, короткое время даже побывший харьковским городским головой. В июле 1917 г. на выборах городского головы в Думе за Карелина проголосовало 44 депутата, а против – всего 2. Позже он был избран от города депутатом Всероссийского Учредительного собрания. Эрде так охарактеризовал эсера: «В. Карелина мы раньше хорошо знали как редактора оборонческой земской газеты “Народное дело”. После революции Карелин сменил вехи, из социал-шовиниста превратился в “левого” эсера, занял потом видное место в этой партии, был одним из красноречивых ее ораторов»[184].

КОН ФЕЛИКС ЯКОВЛЕВИЧ

Родился 18 (30) мая 1864 г. в Варшаве в еврейско-польской семье. Профессиональный революционер. Историк, исследователь Сибири.

Обучался на юридическом факультете Варшавского университета, где уже на первом курсе примкнул к польской партии «Пролетариат» и народовольцам. Уже в 1884 г. получил первый приговор – 10 лет каторги. Провел в Сибири 20 лет, написав массу книг по истории и этнографии этого края.

С 1904 г. снова в Варшаве, где принял активное участие в руководстве Польской партией социалистов (ППС). В 1906 г., избегая ареста, эмигрировал. Жил в Галиции и Швейцарии, где работал вместе с Н. Крупской, женой Ленина. В мае 1917 г. вернулся в Россию, занял в Харькове должность комиссара по польским делам.

Нещадно критиковал большевиков, в том числе Донецко-Криворожской республики. Что не помешало ему в 1918 г. вступить в РКП(б). За особые заслуги перед революцией ему был засчитан партстаж с 1906 г. В 1920 г. во время наступления Красной армии в Польше вместе с Феликсом Дзержинским вошел в состав большевистского правительства – Польревкома. Несколько месяцев даже возглавлял партию украинских коммунистов. В 20-е гг. стал одним из создателей и руководителей Коминтерна. В 1925–1928 гг. редактировал газету «Красная звезда», затем – «Рабочую газету». В 30-е гг. создавал советское радио, ведал музейным делом в СССР. Автор множества книг и мемуаров.

22 июня 1941 г. 77-летний Кон безуспешно пытался уйти добровольцем на фронт. Через месяц, 28 июля 1941 г., не вынеся тягот эвакуации из Москвы, ветеран революции умер на корабле под Малоярославцем. Похоронен на Новодевичьем кладбище.

В Донецке (на Гладковке) многие годы в лидерах соцсоревнований ходила легендарная шахта имени Феликса Кона, ныне также почившая в бозе.

На этом фоне харьковские агитаторы из РСДРП(б) выглядели довольно бледно. Ставка делалась на заезжих представителей ЦК, в первую очередь – на бывшего депутата Государственной Думы, машиниста Матвея Муранова, который явно проигрывал образованным интеллигентам из иных социалистических партий.

Ситуация изменилась с приездом Артема, который, помимо того, что сам был хорошим оратором, сумел быстро организовать добротную школу агитаторов при Харьковском комитете РСДРП(б) и подтянуть более или менее неплохих ораторов из лагеря конкурентов. Важность лекций и митингов заключалась не только в том, чтобы переманить на свою сторону большее число сторонников. В те революционные годы подобные мероприятия часто служили базой для финансового благополучия политических партий. Сейчас, возможно, это сложно представить, однако в 1917 г. публика платила деньги (порой немалые), чтобы попасть на лекции известных политиков регионального масштаба и принять участие в дискуссии с ними. При отсутствии телевидения и радио подобный вид «развлечения» был сродни сегодняшним телевизионным ток-шоу.

Эрде вспоминал: «Тяжкое материальное положение вынуждало использовать в коммерческих целях также лекторов и пропагандистов, прежде всего Артема, прочитавшего серию докладов в рабочем клубе “Знание” (бывший театр “Буфф”). Рабочие и служащие платили за вход по 25 копеек, солдаты пропускались бесплатно»[185].

КАРЕЛИН ВЛАДИМИР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Родился 23 февраля (7 марта) 1891 г. в Смоленске в дворянской семье. Журналист. Эсер с 1907 г.

В течение одного года (с июля 1917 г. по июль 1918 г.) Карелин успел побывать мэром Харькова, всероссийским министром и лидером мятежа против большевиков.

Окончил два курса юридического факультета Московского университета, откуда был исключен за революционную деятельность. Провел год в тюрьме и 5 лет в ссылке. С 1915 г. печатался в харьковской газете «Утро». В 1917 г. возглавил Харьковский комитет партии эсеров, в июле избран городским головой Харькова. Участник Демократического совещания, член Предпарламента.

Избран от Харьковского округа во Всероссийское Учредительное собрание, боролся против его роспуска. В ноябре 1917 г. вошел в ЦК партии левых эсеров (был там четвертым по популярности и во многом определял политику партии). Делегирован ими на пост наркома государственных имуществ в коалиционный Совет народных комиссаров под руководством Ленина (декабрь 1917 – март 1918 г.). Пытался сорвать подписание Брестского мира.

После мятежа левых эсеров заочно приговорен большевиками к трем годам тюрьмы и нелегально бежал в оккупированный Харьков, где был арестован чекистами в феврале 1919 г. (освобожден в мае).

После освобождения вернулся в Харьков, где работал юрисконсультом. В СССР неоднократно арестовывался.

22 сентября 1938 г. расстрелян по обвинению в руководстве нелегальной организацией левых эсеров. Реабилитирован в 1993 г.

По расценкам харьковских лекторов можно сделать выводы об их популярности среди публики, посещающей подобные мероприятия. Так, за вход на лекции вышеназванных ораторов от меньшевиков харьковцы платили от 50 копеек до 5 рублей! Эсеры и большевики за свои лекции брали по 10–25 копеек. Но после прихода к власти ленинцы явно стали поднимать свои расценки. Так, лекции министра Донецко-Криворожской республики Бориса Магидова, ставшего основным агитатором у харьковских большевиков, стоили обычно 50 копеек. Чаще всего большевики читали свои лекции в упомянутом выше театре Муссури на улице Благовещенской[186].

Трудно сказать, насколько посещаемы были эти лекции. Скажем, в марте 1918 г. газета «Возрождение» оценила аудиторию «митинга комиссаров», как окрестили публичную лекцию министров правительства Донецко-Криворожской республики, примерно в 300–400 человек, посчитав, что это было «немного». Судя по подробному описанию этого действа, приведенному газетой, бурных дискуссий особенно не велось. Митинг сводился к пламенным выступлениям ораторов, а «народ безмолвствовал». Само мероприятие длилось почти три часа и закончилось в 10 часов вечера «пением Марсельезы и других революционных песен»[187] – это был неизменный атрибут любых политических акций 1917 г. А порой такие лекции и митинги продолжались и за полночь. Учитывая, что они проводились чуть ли не каждый день в различных местах города, можно констатировать невероятный интерес публики к подобного рода мероприятиям.

Так что в принципе дело было выгодным с точки зрения финансов. Усилив агитационный потенциал своей организации, Артем добился и усиления ее материальной базы. 24 июля 1917 г. на Харьковской общегородской конференции РСДРП(б), делегировавшей Артема в Петроград на VI съезд партии, было сообщено о решении только что созданного обкома: «Средства Областного комитета составляются из единовременного обложения всех организованных членов области по 20 коп. и затем ежемесячно 10 % отчисления всех организаций»[188].

Уже к октябрю финансовый отчет обкома гласил, что затраты на содержание областного бюро и командировки составили в общей сложности до 1 тыс. рублей. В то время как доходы выразились в сумме 36 тыс. рублей[189]. Основная часть этих доходов (помимо сборов от лекций и митингов) поступила в результате проведенной Артемом и его соратниками массовой кампании по сбору средств на издание новой газеты большевиков Донецко-Криворожского бассейна – «Донецкого пролетария». Эта газета сыграла неоценимую роль в дальнейшем успехе местных большевиков и в создании ДКР.

Война газет – «война влияний»

Рынок местных СМИ в 1917 г., как и общество в целом, буквально на глазах претерпевал стремительные и драматичные изменения. До революции на этом рынке безраздельно господствовала харьковская газета «Южный край», издававшаяся с 1880 г. местным бизнесменом Александром Иозефовичем (его фамилию и тогда, и сейчас писали по-разному – и Йозефович, и Юзефович). Заложив под издание этого печатного органа свое имущество, Иозефович в итоге создал колоссальную по тем временам медиаимперию, которая включала крупнейшую на Юге России газету, мощную типографию, издававшую разнообразную полиграфическую продукцию, обширную библиотеку, находившуюся при редакции. Сколотил он на этом и приличный капитал, о чем свидетельствует шикарный особняк Иозефовича, сооруженный в центре города в 1913 г. и являющийся доселе украшением Сумской улицы (современные харьковцы знают его как Дворец бракосочетаний на Сумской, 61). «Южный край» в течение трех десятилетий был фактически символом Харькова и предметом его гордости. Эта газета била все рекорды, выйдя в 1915–1916 гг. на тираж боле 100 тыс. экземпляров – неслыханный показатель для провинциальной прессы России, которому могут позавидовать и современные всеукраинские издания! Она открыла миру таланты многих видных российских писателей и публицистов. В ней дебютировали писатель Михаил Арцыбашев, поэт Скиталец, популярный поныне сатирик Аркадий Аверченко, классик украинской литературы Павел Грабовский, работавший в 1885–86 гг. корректором в этой газете. Сотрудничать с ней почитали за честь Всеволод Гаршин, Владимир Немирович-Данченко, Григорий Данилевский, Глеб Успенский и другие видные российские писатели и журналисты.

Говорить о политической ориентации самого Иозефовича и его газеты довольно сложно. Это был типичный русский интеллигентский проект. Как и большая часть интеллигенция России, «Южный край» в течение десятилетий довольно часто видоизменялся, то заигрывая с либералами и социал-демократией, то тяготея к ультраконсерваторам, то потакая украинским автономистам, то занимая позиции «единой и неделимой». Эрде вспоминал об этих трансформациях: «Меняла личину, торопливо перекрашиваясь, применяясь к обстановке, “либеральная” газета харьковского миллионера А. А. Иозефовича “Южный край”»[190].

ИОЗЕФОВИЧ АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ

Родился в 1850 г. Выдающийся харьковский предприниматель, посвятивший всю свою жизнь газете «Южный край».

Газетным бизнесом начал заниматься в 30-летнем возрасте. Первоначально задумал газету как орган харьковской профессуры, поручив редактуру декану юридического факультета местного университета А. Стоянову. Поскольку газета закончила год с дефицитом 22 тыс. рублей, Иозефович сам стал главным редактором, быстро сделав «Южный край» суперприбыльным проектом.

В 1887 г. приобрел типолитографию в Горяиновском переулке, д. 5 (ныне улица Квитки-Основьяненко). А в 1906 г. газета въехала в прекрасное здание на улице Сумской, 13, где Иозефович разместил свою типографию, библиотеку и даже домовую церковь.

К 1917 г. получил титул почетного гражданина Харькова и чин действительного статского советника, дающий ему право на потомственное дворянство.

После революции «Южный край» закрывался властями трижды. Последний раз – 12 декабря 1919 г. Имущество Иозефовича было конфисковано.

Сам он отказался эмигрировать. Как утверждают харьковцы, до последних своих дней Иозефович жил возле редакции «Южного края», в которую вложил свою душу, выносил стул к подъезду и раскланивался со старыми знакомыми.

Умер в конце 1930-х гг.

Впрочем, подобные шатания были характерны для всей прессы российского и особенно южнорусского истеблишмента. Одессит С. Штерн, к примеру, так описывал сии трансформации: «Рекорд доходящего до грации хамелеонства побит был… киевской газетой “Последние новости”… Этот ходкий орган бульварного типа менял свои взгляды и “платформы” с быстротой и ловкостью престидижитатора. Власти сменялись на Юге России часто и порою – неожиданно, но киевские “Последние новости” всегда поспевали за всяческими переменами. При том же фактическом редакторе и при том же составе сотрудников эта киевская газета горячо и пылко германофильствовала во время немецкой оккупации, поддерживала Антанту (при появлении французского флота в Черном море), поддерживала Добровольцев (когда Добро армия укреплялась в киевском районе) и славословила украинских самостийников (при захвате Киева петлюровцами). Эти вольты производились безо всякого стеснения, так сказать – при всем честном народе»[191]. На этом фоне «Южный край» выглядел еще более или менее последовательно.

В 1915 г. в Харькове выходили три ежедневные газеты (причем «Южный край» выходил два раза в день) и около 30 еженедельных и ежемесячных журналов. Только с начала 1917 г. появилось более десятка новых изданий, в том числе ежедневных. Эрде вспоминает: «Вышли и быстро исчезли газеты-однодневки: “Известия республиканцев – военных Народной Армии”, “Воин-республиканец” и др. Собственными печатными органами, которые сразу становились на солидную ногу, спешили обзавестись меньшевики и эсеры»[192]. Появились «Известия Харьковского Совета рабочих и солдатских депутатов», «Известия Харьковского губернского общественного комитета», орган меньшевиков «Социал-демократ», эсеров – «Земля и Воля», украинских социал-демократов – «Робітник» и т. д.[193]

Само собой, основали свой печатный орган и харьковские большевики, выпустившие уже через две недели после Февральской революции газету «Пролетарий» – первый номер вышел 23 марта 1917 г. О том, как выходила эта газета и кто ее делал, сохранились довольно подробные, а потому ценнейшие воспоминания ее сотрудника Давида Эрде (Райхштейна). Он вспоминает: «Редакция временно приютилась на частной квартире на Клочковской, 57, у А. Сурика (Емельянова) и В. Заборенко, членов нашей партии. В небольшой комнате с одним окном вместе с редакцией поместился Городской комитет партии». Затем редакция переехала на Кузнечную, 2, где была на положении «бедных родственников»: правление кооперативной организации, владевшее зданием, «чуть не каждую неделю переселяло нас из одной комнаты в другую, пока не загнало куда-то под самый чердак»[194].

ЭРДЕ (РАЙХШТЕЙН) ДАВИД ИЗРАИЛЕВИЧ

Родился в 1894 г. Большевик (был таковым как минимум уже в начале 1917 г.).

Публицист-«обличитель». Сейчас вид его деятельности назвали бы «журналистское киллерство».

В 1917 г. был одним из редакторов газеты «Пролетарий». После ее закрытия сотрудничал с газетой «Донецкий пролетарий», но не прижился в ней, демонстративно выйдя из редколлегии 10 января 1918 г., после чего ограничился скромной должностью секретаря Городского райкома РСДРП(б) в Харькове.

В короткий период пребывания большевистского ЦИК Украины в Харькове побывал в должности комиссара по делам печати, отметился рядом одиозных постановлений (в частности, о запрете детективной литературы). Во многом из-за связей с Цикукой не пользовался уважением в руководстве Донецко-Криворожской республики.

Оставил массу мемуаров и пропагандистских брошюр, львиная доля из которых была позже уничтожена и сейчас является библиографической редкостью (например, брошюра «Меньшевики» или злобный пасквиль о Горьком – «Максим Горький и интеллигенция»). В 1920-е возглавлял Украинское отделение Российского телеграфного агентства (ныне – Укринформ). Обвинялся в махинациях и кумовстве. Сохранились воспоминания о том, как Эрде боялся разрешить выступление Есенина, опасаясь «контрреволюции». В сталинские времена громил «врагов народа» в различных СМИ (в частности, нашумела его статья в «Литературной газете» «Академия наук не занимается историей СССР» в 1948 г.). Долго работал в «Известиях».

Умер в 1981 г., обласканный советской властью, в чине «ветеран КПСС».

Ответственным секретарем редакции был 25-летний студент-медик Александр Сурик-Емельянов (позже стал военным разведчиком, служил советским военным атташе в Турции, расстрелян в феврале 1938 г.). Фактическим издателем стал большевик с 12-летним стажем Сильвестр Покко, в апреле 1917 г. вернувшийся из ссылки и устроившийся работать на завод ВЭК. Судя по печальным показателям газеты, издатель из него оказался никудышный.

Газета выходила тиражом до 5 тыс. (лишь во времена июльского кризиса ее тираж одноразово скакнул до 10 тыс. благодаря тому, что она печатала подробные описания событий в Петрограде от непосредственных организаторов беспорядков – питерских большевиков).

Собственными материалами газета особенно не баловала читателя, довольствуясь в основном перепечатками центральных большевистских органов. В этой связи финансовыми показателями газета не блистала. Постоянно рос долг перед В. Шнебергом, владельцем типографии, в которой печаталась газета (располагалась на Рыбной улице – ныне Кооперативная). Эрде позже возмущался «странными» требованиями Шнеберга: он, видите ли, «требовал расплаты наличными и точно в срок». По мнению журналиста, условия большевистской газеты были несравнимы с основными конкурентами: «Это были спазмы, каких вовсе не знали меньшевики и эсеры. У них были деньги, жирные куши приверженцев, был широкий круг читателей-обывателей»[195].

ПОККО СИЛЬВЕСТР ИВАНОВИЧ

Родился 21 декабря 1881 г. (2 января 1882 г.) в селе Пруды Виленской губернии. Белорус. Большевик с 1905 г. (подпольная кличка «Генерал»).

Арестован в 1916 г. за революционную деятельность, сослан в Тургайский край (ныне Казахстан). В апреле 1917 г. вернулся в Харьков и стал казначеем местного комитета РСДРП(б). Не играл значительной роли в Донецко-Криворожской республике, помогал Артему эвакуировать Харьков в последние дни перед немецкой оккупацией города.

Эрде оставил красочное описание Покко: «Сильвестру Ивановичу в 1917 г. было всего около 35 лет. Но… он казался пожилым человеком. Такое впечатление он производил… благодаря своей солидной внешности. Покко был широк в кости, коренаст, с крепко посаженной на короткой шее головой и большим, скуластым, добродушным лицом».

Добродушие Покко не помешало ему в 1919 г. стать председателем губернской ЧК в Харькове, главой Ревтрибунала и санкционировать сотни смертных приговоров и бесчинства одного из своих подчиненных Степана Саенко, прославившегося жестокостью.

В течение десятилетия (с 1920 по 1930 г.) был членом Центральной Контрольной комиссии ЦК КП(б)У, одновременно (с 1925 по 1930 г.) будучи членом аналогичной комиссии в ЦК ВКП(б).

Арестовывался в 30-е гг. В 1940 г. ему назначена персональная пенсия республиканского значения. В годы войны, несмотря на возраст и болезни, работал кузнецом в Киргизии. После войны до 1950 г. работал начальником бюро изобретений на заводе им. Дзержинского в Харькове.

Умер там же в 1953 г.

Шнеберг начал задерживать тиражи, газета стала выходить с солидными перерывами, чем еще больше усугубила свой кризис. У большевиков появилось понимание, что без собственной типографии они не смогут стабильно выпускать печатный орган. Артем, возглавив областную организацию РСДРП(б), развернул широкую кампанию по сбору средств, которую сейчас назвали бы модным словом «фандрайзинг». Официально деньги собирались на спасение «Пролетария». Однако стоит напомнить, еще в июле при создании областной организации Донецко-Криворожского бассейна было принято решение о запуске новой газеты – «Донецкий пролетарий».

К тому времени уже существовала газета с аналогичным названием – с 1 июня начал печататься орган Луганского комитета РДСРП(б), в котором часто публиковался Ворошилов. Она выходила тиражами до 2,5 тыс. экземпляров[196]. После выхода «ДП» в Харькове луганцы продолжали издавать свою газету с тем же названием. Из-за этого в различных исследованиях существует некая путаница, смешение двух газет. Нынешняя правопреемница луганского «Донецкого пролетария» – «Луганская правда» – даже на своем официальном сайте приводит одно из заблуждений: «Ведет свою родословную с лета 1917 г., с момента выхода газеты “Донецкий пролетарий”, до переноса выпуска в Харьков он был органом областного комитета Донбасского и Криворожского бассейнов»[197]. На самом деле выпуск газеты из Луганска в Харьков никто не переносил, а ядро коллектива «Донецкого пролетария» составили сами харьковцы и ростовчане, выпускавшие до приезда в Харьков газету «Наше знамя».

Кроме Харькова и Луганска, большевики Донецко-Криворожского бассейна выпускали более или менее регулярно газеты лишь в Екатеринославе – тираж ежедневной газеты «Звезда», издававшейся с 4 апреля 1917 г., также доходил до 5 тыс. Остальные газеты (в том числе в Юзовке) выходили не регулярно и их тираж был незначительный.

Специально под выпуск областной газеты «Донецкий пролетарий» большевики присмотрели неплохую частную типографию (как писал Артем, «великолепная типография, привезенная, но еще не распакованная»), за которую нужно было с рассрочкой заплатить 55 тыс. рублей. Кроме того, на «дооборудование предприятия» требовалось 15–20 тыс. рублей. И все эти деньги (немалая для большевиков сумма) нужно было собрать всего за две недели[198].

22 августа Артем в письме в ЦК РСДРП(б) сообщил: «Товарищи, то, чего мы боялись, случилось. Наш “Пролетарий” умер, не выдержав колоссальных расходов издания. Наша публика сделала все, что возможно, для покрытия убытков; но было ясно, что без собственной типографии мы не выдержим. И мы лопнули. Однако, это не конец, а лишь начало». Деньги, собранные в поддержку «Пролетария» (порядка 10 тыс. рублей), пошли на задаток. Схема выхода на самоокупаемость типографии была до гениальности простой: до 12 сентября вносятся недостающие деньги, типография моментально закладывается, благодаря чему можно было, не торопясь, ее окупать. «Эксперты нас уверяют, – писал Артем в Петроград, – что типография окупится во время выборов в Учредительное собрание». Сочтя эту схему выгодной, Петроград в лице секретаря ЦК партии Е. Стасовой дал добро на выделение через Г. Петровского дополнительных 10 тыс. рублей. При этом Артем обещал деньги вернуть немедленно после заложения типографии и, скорее всего, так и сделал, поскольку никаких претензий из Петрограда потом не звучало. Типография Брука, приобретенная под большевистскую газету, расположилась на Вознесенской площади Харькова[199].

Проявив недюжинные коммерческие способности при внедрении этой схемы в жизнь, Артем добился появления мощного печатного органа большевиков во всем регионе – 2 ноября, аккурат после Октябрьского переворота в столице, в Харькове под шапкой Российской социал-демократической рабочей партии вышел первый номер газеты «Донецкий пролетарий», вскоре ставшей идейным вдохновителем создания Донецко-Криворожской республики. В общей сложности вплоть до немецкой оккупации вышло 114 номеров газеты средним тиражом 15–25 тыс. экземпляров, то есть орган большевиков стал одной из крупнейших партийных газет региона.

К сожалению, столь подробного описания жизни редакции этой газеты, какое дошло до нас от Эрде, по поводу деятельности «Пролетария» не существует. Сам Эрде закончил свои мемуары многообещающей фразой: «Рассказ о том, в каких условиях создавался “Донецкий пролетарий”, я откладываю до другого раза»[200]. Однако этого «другого раза», похоже, не случилось.

Из протокола областного комитета большевиков Донецкого и Криворожского бассейнов нам известно организационное построение редакции и связей ее с партийными структурами: «В ответственную перед областным комитетом коллегию редакторов газет входят тт. Василенко (имеется в виду Васильченко. – Авт.), Жаков и Сурик. Техническая и финансовая часть остается у т. Семена (речь идет об И. Шварце. – Авт.), а секретарские функции в комитете выполняет т. Жаков»[201]. За связи редакции с партийными агитаторами отвечал Межлаук. Фактически эта редакция, за исключением Сурика, стала идейным ядром будущего правительства ДКР. Васильченко, Жаков и Филов, прибывшие из Ростова и Макеевки, сыграли значительную роль в формировании политической повестки дня не только газеты, но и харьковской политической элиты, оттеснив некоторых активистов 1917 г. на задний план.

Так, активный деятель «Пролетария» Эрде 10 января 1918 г. сообщил о выходе из редколлегии «Донецкого пролетария» – видимо, из-за этого и не горел желанием рассказывать о данной газете спустя полстолетия. Сам он ненадолго обосновался в «Вестнике УНР», издававшемся большевистским ЦИК Украины[202].

В условиях растущей популярности большевиков в целом по стране, на волне успехов ленинцев в столице «Донецкий пролетарий» развивался стремительными темпами. Уйдя от академизма, редакция в первом же номере обратилась к рабочим из всех регионов Донкривбасса: «Товарищи! Не стыдитесь формой ваших заметок и корреспонденций. Пусть они будут не достаточно грамотными и стилистически недоработанными. Для того и существует редакция, чтобы их “править”. Помните, что только при вашей непосредственной поддержке газета будет отвечать своему предназначению – быть зеркалом ваших мыслей и чувств»[203].

В итоге этих призывов в газете возник баланс между перепечатками из Питера и эксклюзивными (причем довольно оперативными даже по нынешним меркам) репортажами из регионов области. В этой связи удивительно слышать в наши дни критику «ДП» из уст современных исследователей истории харьковской прессы как раз за эту эксклюзивность: «Газета паразитировала на рабочих заметках и корреспонденциях с мест»[204]. Ей ставят в вину, что примерно из 700 статей, опубликованных в 114 номерах, около 500 составляли корреспонденции с мест! До сих пор считалось, что столь высокий показатель репортажности прессы – явный плюс. Собственно, тем «Донецкий пролетарий» выгодно отличался от своего предшественника и выделялся на фоне региональных изданий других партий.

Когда сравниваешь региональные газеты того периода, сразу бросается в глаза еще одно отличие «Донецкого пролетария» от конкурентов (в первую очередь идейных, поскольку конкуренция на медиарынке большевиков явно не интересовала). Многие харьковские газеты, гонясь за рекламой и объявлениями, отодвигали на задний план новости и тем более агитацию. Первые полосы газет, издававшихся на хорошей бумаге, забиты рекламными сообщениями, чего вы не найдете в «Донецком пролетарии» – тот на первые страницы, строго соответствуя правилам нынешних таблоидов, выносил крупные, броские заголовки, наполненные откровенно пропагандистским смыслом. Изначально большевистская пресса «к штыку приравняла перо» и рассматривала себя как агитационный отдел РСДРП(б), а не как средство заработка. Жертвуя грамотностью текстов, качеством бумаги, возможными рекламными заработками, она сделала упор на броскости, понятности лозунгов, оперативности подачи информации, непримиримости в отношении оппонентов. Неудивительно, что как только большевики пришли к власти в Донецко-Криворожской республике, они фактически запретили газетную рекламу.

Даже нынешние критики руководителей ДКР вынуждены констатировать: «Оценивая в целом большевистскую прессу Харькова 1917 г., необходимо признать, что при всем ее примитивном уровне, потребительском содержании и однобокой информационной деятельности, она исполнила свою пропагандистскую роль, была тем самым коллективным агитатором и организатором, каким и надлежало быть, согласно концепции В. И. Ленина, партийному органу. Другие партийные организации Харькова не придавали такого решающего значения своей прессе. Их издания были не продолжительными, не позиционировали себя решительно политически»[205].

Это обстоятельство не в последнюю очередь сыграло роль в том, что уже на заседании Генерального секретариата Центральной Рады 15 декабря 1917 г. Петлюра вынужден был назвать Харьков «оплотом большевизма»[206]. А ведь с момента появления в Харькове Руднева и Артема прошло всего-то 5–6 месяцев!

Как справедливо писал В. Винниченко: «Это была война влиянием… Наше влияние было меньшим… И, разумеется, при таких условиях мы не могли победить»[207]. Можно долго спорить о том, кто в те смутные годы был хуже, а кто лучше, кто хотел добра, а кто зла, но непреложным фактом остается, что «войну влияний», пропагандистскую войну выиграли в итоге большевики.

«…А Николаев примкнул к Донецкой области»

При этом нельзя не заметить, что большевики большевикам – рознь. И особенно наглядно это проявилось именно в Харькове, именно в борьбе идей относительно будущего тех земель, которые ныне называются одним словом – Украина. Когда речь заходит о создании Донецко-Криворожской республики, многие современные исследователи говорят о кознях большевиков («опыт дезинтеграции Украины, совершенной российскими большевиками при поддержке их местных сторонников»[208]). При этом чаще всего забывают упомянуть, что противостояли данной идее опять-таки большевики. И в конечном итоге решение о принадлежности Донецко-Криворожского бассейна Украине было принято большевистским ЦК. Поэтому, говоря о позиции ленинской партии относительно Украины и ДКР, нельзя игнорировать тот факт, что довольно долго в ней конкурировали прямо противоположные идеи.

Причем первоначально петроградское руководство РСДРП(б) склонялось к мнению о том, что Украину стоит рассматривать примерно в тех же границах, которые определяло Временное правительство – то есть без Донецко-Криворожского региона и, возможно, без Одессы и Новороссии. Эту позицию и ее эволюцию довольно важно уяснить, прежде чем перейти к описанию деятельности ДКР.

Киевские большевики с самых первых дней 1917 г. не оставляли намерений создать партийную организацию Украины, в которую должны были войти и промышленные регионы Донбасса. С одной стороны, РСДРП(б) опиралась на пролетариат, а с другой, киевляне понимали: «Киев – не пролетарский центр, – самые крупные предприятия насчитывают не более 1,5–2 тыс. рабочих, но и таких немного, большинство рабочих занято в мелких предприятиях и мастерских, последние носят еще характер ремесленных предприятий»[209]. То есть социальная база киевских большевиков была довольно слабой, чего не скажешь о Харькове или Донбассе.

Поэтому идея объединить крестьянскую Украину с пролетарскими регионами Юга постоянно муссировалась на различных конференциях, которые киевские большевики регулярно устраивали, дабы создать единый координирующий орган. В конечном итоге эта идея стала чуть ли не определяющей для формирования Украины в ее современных границах.

Еще в апреле 1917 г. Киевский партком разослал приглашения большевистским организациям семи южнорусских губерний (Киевская, Черниговская, Подольская, Волынская, Полтавская, Херсонская и Екатеринославская) с предложением собраться и организовать единую парторганизацию Юго-Западного края – об Украине речь еще не шла. На мероприятие, которое состоялось в Киеве 15–17 апреля, прибыли лишь представители первых четырех из перечисленных губерний. Остальные, включая Екатеринославскую, эту идею проигнорировали. О Харькове, как можно видеть из данного перечня, в Киеве пока и не мечтали.

На данной конференции особо бурные дебаты развернулись вокруг того, «какие губернии должна в себя включать Юго-Западная область». И решение было следующим: «Признать необходимым создание Юго-Западного областного объединения, включая Киевскую, Черниговскую, Подольскую, Волынскую, Полтавскую и Херсонскую губернии». Таким образом, попытка № 1 включить в состав Юго-Запада хотя бы некоторые промышленные регионы не увенчалась успехом[210].

1 июля 1917 г. киевляне вновь созвали коллег из других регионов, пригласив представителей пяти украинских губерний и при этом отдельно позвав представителей Одессы, Харькова, Николаева и Екатеринослава. На эту конференцию, названную Южно-Русской, харьковцы делегировали Артема. Состоялась она в Киеве 10–12 июля с довольно большим представительством – было представлено 7297 членов партии (при этом приглашенные «из-за границы» вроде Артема не учитывались). Конференция определила, что в состав Юго-Западного края входят Каменец-Подольская, Волынская, Черниговская, Киевская, Полтавская, Херсонская губернии и даже часть Могилевской губернии, а именно Гомельский район – то есть киевские большевики тоже пошли по пути харьковских, решив не привязываться к официальному административно-территориальному делению. При этом стоит заметить, что большевики обширной Херсонской губернии, приняв это решение к сведению, в итоге все равно не признали себя подчиненными киевскому центру и заняли отдельную позицию[211].

Как видели в ЦК РСДРП(б) административное деление Юга России осенью 1917 г.

Тогда же было принято решение об издании партийной литературы «на языках народностей, населяющих Юго-Западный край», и начаты внутрипартийные разговоры о том, чтобы называть этот край Украиной, а саму организацию – украинской. Заметим, Екатеринославская и Харьковская губернии к Украине еще никоим образом большевиками не относились.

В начале октября секретариат ЦК РСДРП(б) вынужден был констатировать, что партийный центр Юго-Западного края не может распространить свое влияние и на Юг: «Вы почти не связаны с Симферополем, Евпаторией, Севастополем, а Николаев примкнул к Донецкой области. Нам кажется, было бы вообще целесообразнее в вашу область включить губернии: Киевскую, Черниговскую, Полтавскую, Волынскую, Подольскую. Это и была бы Юго-Западная область. Губернии же Херсонскую и Таврическую с присоединением Кишиневской выделить в особую, Южную область»[212].

Из данного пассажа видно, что руководство большевистской партии к октябрю 1917 г. видело ту территорию, которую через пару лет начнет называть Украиной, как три отдельных региона – Донецкая, Южная и Юго-Западная области. Границы последней почти полностью совпадали с границами, которые Временное правительство определило для Украины. Большевиками же слово «Украина» в политическом контексте еще широко не использовалось.

8 ноября, то есть на следующий день после провозглашения Центральной Радой своего третьего Универсала, объявившего Украиной девять южнорусских губерний, областной комитет РСДРП(б) Юго-Западного края обратился с призывом созвать в декабре в Киеве краевой съезд большевиков «всей Украины», разослав приглашение в Харьков и Екатеринослав, то есть решил действовать в рамках тех регионов, которые были перечислены Радой. Через три дня этот же обком уведомил ЦК о своем намерении создать «социал-демократию Украины в противовес Украинской СДРП», то есть в противовес Винниченко и Петлюре[213].

Эта инициатива первоначально не нашла поддержки в Смольном. В 20-х числах ноября Яков Свердлов, член большевистского ЦК, отвечающий за организационное построение партии, продиктовал ответ: «Создание особой партии украинской, как бы она ни называлась, какую бы программу ни принимала, считаем нежелательным. Предлагаем посему не вести работы в этом направлении. Иное дело созыв краевого съезда или конференции, которые мы бы рассматривали как обычный областной съезд нашей партии. Ничего нельзя было бы возразить против наименования области не Юго-Западной, а Украинской»[214]. Из этого письма видно, что к началу декабря 1917 г. большевики уже не возражали против использования названия «Украина», но видели этот регион исключительно в границах, определенных еще Временным правительством.

Причем этот вопрос ими считался настолько непринципиальным на фоне других неотложных дел по обустройству своей молодой власти, что на заседании ЦК РСДРП(б) от 29 ноября не нашли на него времени, передав на рассмотрение «четверке» членов бюро. Вот как этот вопрос был отражен в протоколе заседания: «Украинские с.д. просят разрешения именоваться с.д. рабочей партией Украины ввиду того, что Российская СДРП по-украински звучит русская. Ввиду необходимости обсудить все данные за и против и отсутствием времени – этот вопрос передается в бюро ЦК (Сталин, Ленин, Троцкий и Свердлов)»[215]. Обращает на себя внимание аргументация киевских большевиков по поводу необходимости появления слова «Украина» в названии партии: исключительно в связи с тем, что слова «российский» и «русский» в украинском языке определяются одним словом! Иные мотивы, судя по всему, не приводились.

3–5 декабря в Киеве, где к тому времени верховной властью себя объявила Центральная Рада и в спешном порядке готовился I Всеукраинский съезд Советов, состоялось заседание того самого «всеукраинского» съезда РСДРП(б), которое дружно проигнорировали, несмотря на разосланные приглашения, большевики Донецко-Криворожской области и Юга. На съезде присутствовало 47 делегатов всего-то от 24 партийных организаций Юго-Западного края, что свидетельствует о слабости большевиков в регионах, именуемых ныне Центральной Украиной[216].

Самые бурные дебаты вызвал как раз вопрос о переименовании организации в украинскую. За это выступили учитель Василий Шахрай (один из немногих в тогдашнем руководстве киевских большевиков, кто мог публично выступать на украинском языке), Георгий Пятаков («если мы останемся под прежним названием, то будем всегда россиянами»), Владимир Затонский («для того, чтобы наша партия была массовой, нужно выкинуть название российская»). Против были Иван Кулик («называть же нашу краевую организацию украинской нельзя, потому что это шовинизм и нас могут смешать с другими украинскими партиями») и сама Евгения Бош («на Украине мы не можем организовывать отдельную партию»)[217]. Самое интересное, что сей факт она скромно замолчала в своих подробных мемуарах. Равно как и то, что именно по инициативе Бош в конце съезда, все-таки принявшего решение о переименовании, было озвучено особое мнение меньшинства, которое протестовало против данного решения.

Так фактически родилась украинская партия большевиков. Решение о переименовании было принято, несмотря на все возражения, во многом благодаря давлению непререкаемого в среде киевских ленинцев лидера местной организации – Георгия Пятакова. Не пройдет и трех недель, как его родной брат Леонид будет зверски замучен украинскими гайдамаками, вырезавшими ему, еще живому, сердце саблями…

СКРЫПНИК НИКОЛАЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

Родился 13 (25) января 1872 г. на станции Ясиноватая Екатеринославской губернии, в семье железнодорожного служащего. Национал-коммунист, член РСДРП(б) с 1897 г.

Последовательный борец против создания и существования Донецко-Криворожской республики, сыгравший в ее судьбе определяющую роль.

Детство провел, кочуя по железнодорожным станциям Юга России – по мере карьерного продвижения своего отца. Учился в Изюмском и Курском реальных училищах, затем – в Петербургском технологическом институте.

По собственному признанию, украинским националистом стал раньше, чем коммунистом. За революционную деятельность арестовывался 15 раз, 7 раз приговаривался к ссылке. Один раз приговаривался к смертной казни.

После Февральской революции вернулся в Петроград, в декабре 1917 г. направлен по решению ЦК РСДРП(б) на Украину, где стал основным оппонентом Артема по поводу судьбы ДКР и границ Украины. Проявил себя талантливым аппаратным интриганом, убедив Москву в необходимости присоединить к Украине ДКР.

Возглавлял советское правительство Украины. С 1927 по 1933 г. был наркомом образования УССР, став творцом дикой советской украинизации, активно боролся против русского и за «галицкий» вариант украинского языка.

7 июля 1933 г., в разгар кампании против него, которая неминуемо закончилась бы расстрелом, покончил с собой.

Похоронен в Харькове. Сейчас там о нем напоминает улица Скрыпника (бывший Сердюковский переулок), находящаяся недалеко от улицы, названной в честь Артема – его вечного оппонента. Направления этих улиц перпендикулярны друг другу.

Страницы: «« « 123 » »»