Друзья и звезды Веллер Михаил

М.В. Литература?

В.М. Я издавал журнал. Ну, не я издавал, я делал его. Журнал еженедельный.

М.В. Вы были редактором еженедельного журнала на голландском языке?

В.М. Да, но он печатался в Голландии от имени нашего посольства, под его маркой. И плюс я в него писал все время.

М.В. Одна секундочка. Это был коммунистический журнал?

В.М. Ну естественно!

М.В. Это был советский, значит, голландский журнал.

В.М. Это был еженедельный информационный бюллетень посольства СССР в Нидерландах, если точно его называть. Но он был на 24 полосах.

М.В. Это продавалось в Голландии?

В.М. Нет, он распространялся.

М.В. Значит, бесплатно.

В.М. И даже мои статьи тоже были бесплатны. Может быть, когда-то за них и получали деньги, но вряд ли.

Один раз я принес АПН большой доход, поскольку я был единственным журналистом, допущенным на процесс над Матиасом Рустом, который сел на Красной площади.

М.В. Какой блеск!

В.М. Причем меня допустили туда с камерой, с которой я никогда не работал. Я уже уходил из АПН на телевидение, практически уходил. И вот тогда мне сказали, что АПЦ получило чуть ли не 900 тысяч марок за эксклюзивность съемки.

М.В. Повторите, пожалуйста, сколько было журналистов на процессе над Матиасом Рустом?

В.М. Я.

М.В. Один?

В.М. Снимающий — да.

М.В. Вы там были единственным тележурналистом?

В.М. Да, но я не был тележурналистом.

М.В. А что такое «снимающий»?

В.М. «Снимающий» — со мной рядом стояла камера. В АПН только что была создана редакция видео.

М.В. Это была телевизионная камера?

В.М. Миша, ну не тюремная же. Не автомобильная. Телевизионная камера.

М.В. За ней стоял телевизионный оператор?

В.М. Мозольный. Да. Стоял телевизионный оператор.

М.В. А вы при этой камере были журналистом?

В.М. У вас железная логика. Тест на детекторе лжи. Я был журналистом при этой камере.

М.В. Если это не тележурналист — то что такое тележурналист?

В.М. Тележурналист… Мне разрешили задать Русту только один или два вопроса. Меня к нему, в общем, не допускали. Но я как-то все-таки умудрился пролезть через каких-то прапорщиков и о чем-то его спросить.

М.В. Слушайте, а вопросы помните?

В.М. Что-то о его ощущениях, о состоянии. Ощущает ли он себя героем или маргиналом — кем? Что-то в этом роде. Я сейчас точно уже не помню.

М.В. И в результате этот телесюжет обошел весь мир. Он был единственный с процесса.

В.М. Мне потом рассказывали, что на нем, из этих материалов, слепили даже, смонтировали какие-то фильмы в Германии и еще где-то там. Но я их не видел.

М.В. И вот в течение 12 лет вы работали редактором советского журнала, информационного бюллетеня…

В.М. Нет-нет-нет! Я не так много работал.

М.В. Не работали… Что же было между 73-м, когда вы пришли в АПН, и по 86-й, когда вы снимали Руста?

В.М. Я пришел младшим редактором, а ушел я оттуда уже обозревателем.

М.В. В каком году ушли?

В.М. В 86-м. В декабре 86-го. И 3 января 87-го…

М.В. То есть 13 лет вы все-таки в журнале проработали?

В.М. Нет. Журналом я уже не занимался. Я в основном писал.

М.В. Писали что?

В.М. Ну, 6 лет я занимался розыском нацистских преступников.

М.В. Вы их искали в качестве кого?

В.М. В качестве нацистских преступников. Они скрывались.

М.В. При этом себя вы имели в качестве кого?

В.М. Я случайно набрел на одного голландского…

М.В. Вы были журналист? Вы были репортер? Вы были частный сыщик? Вы были агент госбезопасности?

В.М. Нет. Это было журналистское расследование. То, что называлось тогда…

М.В. От какого журнала? От этого самого?

В.М. Этот жанр назывался «журналистское расследование». А началось всё случайно. Я сидел в АПН…

М.В. Володя, я сойду с ума. В 73-м году вы пришли в журнал и работали там в качестве младшего редактора.

В.М. Да.

М.В. В каком году вы перестали быть младшим редактором?

В.М. Я думаю, что через полгода или через год.

М.В. В каком году вы перестали сотрудничать с этим журналом?

В.М. Ну, где-нибудь к концу 70-х.

М.В. Замечательно, после этого вы работали: где и кем?

В.М. Там же, в редакции «Западная Европа» в Агентстве печати «Новости». Только я там уже шел так: старший редактор, редактор-консультант…

М.В. Сейчас все сообразим — для непосвященных: была огромная организация АПН, в ней редакция «Западная Европа» в рамках АПН, и вот там вы писали статьи. Для Голландии.

В.М. Да и не только для Голландии. В Голландии у меня появились тысячи статей, условно говоря.

М.В. Кстати, а писали вы на русском или уже на голландском?

В.М. На русском. Но я давал очень много интервью на голландском для голландского телевидения.

М.В. Вы были журналист-международник.

В.М. Ну, я был скорее журналист не то чтобы чистый международник — скорее это называлось «контрпропаганда».

М.В. Теперь нормальный анкетный советский вопрос: а вы были член Партии?

В.М. Да. Я был член КПСС с 73-го года. Я туда вступил сознательно, потому что понимал, что иначе меня с моей женой-испанкой никогда в жизни не выпустят за границу. Плюс я был постоянным переводчиком в ЦК партии. Я переводил встречи товарищей Суслова, Алиева, Щербицкого, Загладина, Пономарева и прочих и прочих начальников с коммунистами Нидерландов. Ни одного переводчика не было такого вот, как я. Я был не синхронист, но очень хорошо знал язык. Тем паче, где-то через полгода я понял, что переводить им очень просто, поскольку всегда знаешь, что они будут рассказывать. Единственная проблема заключалась в количестве гектаров, центнеров и прочих, потому что Алиев там говорил о миллионах центнеров, Щербицкий о триллионах гектаров. Вот тут требовалось только не перепутать! А все остальное было очень мило.

М.В. А скажите, ведь товарищей интеллигентов, которые не рабочие, даже не крестьяне и даже не офицеры (в армии действовали свои инструкции) — интеллигентов с высшим образованием в Партию принимали с известными трудностями и придирками: ограничительные квоты были, процентные нормы, чтобы пролетариат формально доминировал. Если вы в 73-м году вступили — это скольких лет от роду?

В.М. Еще не было 23-х.

М.В. И в этом возрасте вы были приняты в партию?

В.М. Да.

М.В. Это был от кого-то какой-то звонок сверху?

В.М. Нет.

М.В. Был какой-то сигнал, что его можно принимать? Вот за какие такие заслуги в глазах советской власти — вы в столь юном возрасте (фактически в студенческом) были приняты в КПСС?

В.М. Я был секретарем курсового комитета комсомола на филологическом факультете.

М.В. Как раз я тоже. Но меня туда не звали.

В.М. Дело в том, что ваша фамилия — Веллер, а у меня — Молчанов.

М.В. Согласен, ваша лучше.

В.М. Плюс, значит, у меня был курс 195 или 198 девочек и 11 молодых людей, из которых 10 были, в общем, не очень здоровы, как обычно филологи. А я все-таки был кандидатом в мастера спорта по теннису, бывшим чемпионом СССР по теннису среди юношей. В общем, я был такой положительный. И плюс я был женат со второго курса — это повышало благонадежный облик. У меня все хорошо было, понимаете. Плюс у меня папа писал знаменитые советские песни: «Вот солдаты идут», «Зори здесь тихие»… Вот поэтому, когда мне сказали, что вам надо вступать в партию, я сказал: ну конечно!

М.В. Простите за интимный вопрос, мы с вашей женой давно знакомы, и, однако, как это вы женились на втором курсе и сразу на испанке — это в советские-то жесткие, строгие времена?

В.М. Ну, она не настоящая испанка.

М.В. Однако.

В.М. Она по папе испанка. Папа испанец, из детей испанских. Вот тех, с той гражданской войны. Нам казалось, что их здесь были многие тысячи…

М.В. Он был ребенком, эвакуированным из Барселоны…

В.М. Да, в 12 лет его вывезли. След его не из Барселоны, а из Бильбао. Они жили в Сан-Себастьяне — это Баскония. И он единственный из семьи был отослан, две сестры и брат оставались там, и мама. Это, конечно, трагедия.

Потом, спустя много-много лет, мы с женой сняли фильм, который назывался «Испанское Рондо. 70 лет спустя», где проследили и путь Хосе — моего покойного тестя, и нескольких тысяч таких же детей. Только тогда я узнал, что в СССР привезли только три с небольшим тысячи испанских детей. А мы-то думали, что их десятки тысяч…

Когда мы этот фильм снимали в 2005-м году, в Испании было более 8 тысяч усыновленных российских сирот.

М.В. Вывезли три с половиной тысячи испанских детей в 38-м году, а сейчас в Испанию вывезли и усыновили 8 тысяч наших…

В.М. Только тех спасали от фашизма, а этих спасали от уродов-родителей.

М.В. Испанский мальчик вырос, женился на русской девочке, и родилась Консуэло.

В.М. Мы познакомились с ней «на морковке», или «на картошке», — это в разных институтах по-разному называлось.

М.В. Она училась на том же филологическом факультете Московского университета?

В.М. Да, ее папа выгнал ее из Гаваны, где она училась в Гаванском университете.

М.В. Кто может выгнать из Гаваны?! Фидель Кастро?! Так, по порядку. Ее папа-испанец женился на ее маме-русской…

В.М. Не русской, а полупольке-полуукраинке.

М.В. Того чище. Замечательный молотовский коктейль. А каким образом она попала в Гавану — и почему ее папа из Гаваны выгнал?

В.М. А все испанцы были технарями, они не были гуманитариями. 99 процентов — это очень хорошие технари.

М.В. Он получал образование, очевидно, уже в Советском Союзе?

В.М. Естественно. Он учился в Энергетическом институте, МЭИ. Был блестящий инженер. Строил Братскую ГЭС и прочее. А позднее он был заместитель министра Кубы по энергетике, а его старший друг…

М.В. Кубы?! То есть Советский Союз его послал на работу на Кубу в качестве заместителя министра.

В.М. Ну, он там стал заместителем министра, а его старший друг, с которым он приехал, был министром. Там же не было министров кубинских, там только русские работали, ну, в смысле все налаживали, организовывали и руководили.

М.В. Советские испанцы поехали на Кубу министрами. А вы знаете, я ведь это впервые слышу — нам не докладывали!

В.М. Ну конечно, не докладывали. Правда, министерство у них называлось «департаментом», но это суть дела не меняет. И они там лет 7 просидели.

М.В. И он взял, естественно, семью с собой.

В.М. Естественно. Консуэло пошла там учиться в Гаванский университет, но дело в том, что они все время были на сафре. Сафра — это рубка.

М.В. Рубали тяжелыми мачете сахарный тростник.

В.М. Именно это у них и было. У нас сложилась традиция — в сентябре на картошку, летом в стройотряд, — а у них сафра шла бесконечно. Вот поэтому они совершенно не учились в основном.

М.В. Это как узбекские дети на хлопке!

В.М. Приблизительно. Они все время там веселились и рубили тростник. И папа понял, что толку не получится, и семью быстро оттуда отправил сюда. И она перевелась из Гаванского университета в МГУ.

Ее тоже отправили на картошку (или на морковку). Хотя она не должна была ехать — как испанка, проходила по Красному Кресту, всякие гуманитарные условия и льготы. И там она меня и подловила.

М.В. Она перевелась с филфака на филфак и с курса на тот же курс?

В.М. И на тот же второй курс, где я учился. Меня как раз выгнали, хотели выгнать… это другая история. Консуэло пришла на испанское отделение. Причем, говоря абсолютно свободно на испанском языке всю жизнь, — она ни разу не получила пятерки по испанскому!

М.В. А вот это мне знакомо по Ленинградскому филфаку. Когда приезжали девочки — дочки советских офицеров Группы Советских Войск из Германии, которые ходили там в немецкую школу и говорили на чистейшем, природном немецком. И на четверку сдавали вступительный экзамен, а через пять лет обучения говорили намного хуже и с запинками, потому что от них так требовали. Это мы проходили.

В.М. Совершенно то же самое.

М.В. Это очень романтичное начало любви: на втором курсе, на картошке в колхозе…

В.М. Да, и она подошла ко мне…

М.В. Слушайте, а ведь, наверное, на вас тогда было безумно много претенденток?

В.М. Хватало.

М.В. Роста 192, чемпион Союза по теннису в юношах.

В.М. Да я до нее два раза собирался жениться.

М.В. И про папу, знаменитого композитора и директора Большого театра, мы еще поговорим.

В.М. 92 кило сплошных мышц. Рост 192. Филологический факультет. Вы понимаете. А вокруг одни девочки.

М.В. Общее ощущение такое, что белокурую бестию закинули по приказу фюрера на племя.

В.М. Абсолютно! Абсолютно! Да. И вот я привел ее к своим родителям. Она очень понравилась родителям. Ну, во-первых, на папу произвело большое впечатление, что ее зовут Консуэло. Так же, как и на меня. Во-вторых, она была очень, очень хороша собой. Ну, какой-то флер испанский!.. И вот мы так поженились детьми в 18 лет.

М.В. Здорово. Сколько лет уже вашему браку?

В.М. Если мы в 69-м поженились, то нынче будет 43, если дотянем.

М.В. Я был бы счастлив приглашению выпить на вашу золотую свадьбу.

В.М. На золотую?..

М.В. Собственно, вы будете вполне молодыми золотоженами.

В.М. Если мы с вами сможем выпить, если мы потянем.

М.В. Я и сказал — буду счастлив быть приглашенным, что означает: если я тоже доживу, и если мы все сможем выпить. Так а за что вас хотели выгнать из университета заместо свадьбы? Вы что кому сделали?

В.М. Я сначала поступил на испанское отделение, потому что мне было абсолютно все равно. Я хотел быть актером. Но родители все это поломали. И моя старшая сестра привела меня на университетский филфак и сказала: выбирай! Ну, я наугад провел пальцем по стене, по списку, и попал в испанский язык. Зачем — непонятно. Я туда поступил очень легко.

Дальше я продолжал играть в теннис и получать свою стипендию в размере 140 рублей, что было гораздо больше, чем когда я закончил институт и пришел на работу. Плюс мне еще платили 90 рублей в месяц на питание.

М.В. 230 рублей для пацана — сумасшедшие деньги!..

В.М. Да. И плюс еще ежедневно мне выдавали шоколадку «Аленка».

Я поступил — и поехал играть в свой теннис. А когда вернулся, все в группе уже говорили на испанском. А я по-прежнему играл в теннис. И мне сказали: вы уж как-нибудь займитесь или обучением своим — или играйте в теннис. Я бросил играть в теннис и перевелся на голландское отделение, которое тогда открывалось. У меня всегда все происходит по случаю.

М.В. Мне наш разговор начинает напоминать по сюжету нечто вроде: «Шесть параллельных биографий Владимира Молчанова». А как вообще вы начали играть в теннис?

В.М. Ну, в теннис меня просто привела моя сестра. Она была знаменитейшая. Анна Дмитриева. Она первая вывела советский спорт на мировой уровень в этом виде. Она на 10 лет меня старше, я ее до сих пор побаиваюсь.

М.В. «Совсем молоденьким парнишкой впервые переступил он черту корта». И сколько вам было лет, когда она привела вас за руку?

В.М. Думаю, я только родился. Я знаю, что в семь дней, то есть когда мне исполнилось семь дней от роду, мама принесла меня в Театр Советской Армии, где она играла. С тех пор я рос на сцене в Театре Советской Армии. А сестра играла в теннис, и меня возили туда в коляске. Ну, я совершенно не помню, когда начал выходить на теннисный корт.

М.В. Прошло так много лет, что даже фамилии Лейуса и Метревели помнят только старики.

В.М. Ну, ее помнят лучше, потому что она очень долгое время была знаменитым спортивным комментатором, а потом создала семь каналов «НТВ-спорт+».

М.В. Знаменитый и известный массе народу комментатор Анна Дмитриева — это ваша родная старшая сестра.

В.М. Это моя единоутробная сестра, которую воспитал мой папа, потому что ее папа умер, когда ей было семь лет.

М.В. Заслуженный мастер спорта СССР.

В.М. Она была двадцатикратная чемпионка СССР, которая первая вывела советский теннис в Wimbledon. Она была первая, кто поехала играть Wimbledon — девочкой еще, девушкой. И дальше уже все пошло. Да, она была выдающаяся теннисистка для своего времени.

Она меня привела, конечно, на теннис! Но я никогда не стал теннисистом ее класса. Я даже ничего подобного не совершил. Я так, хорошо играл в паре, микст.

Я был очень ленив. Я из благополучной семьи.

М.В. Что такое микст?

В.М. Ты с девушкой играешь тоже против смешанной пары — молодого человека и девушки.

Вообще, я считаю, спорт высоких достижений и результатов — это спорт для тех, кто вырос в неблагополучных семьях. Им надо все время доказывать, что они на что-то способны. Поэтому люди, которые рождаются в благополучных семьях, не очень способны к борьбе. Борьба, когда надо вот отдавать всё, бросить всё ради победы — нет, это не для тех, кто вырос в комфортных условиях.

Сейчас уже в теннис играют за деньги, большие. А моя сестра самое большее, что получала — 11 долларов в день суточных.

М.В. Тогда это было сумасшедше много, по нашим меркам!

В.М. Не забывайте, что ей надо было есть очень много, играя.

М.В. Я сразу умножил на четыре, и у меня получилось 44 рубля. По цене доллара на черном рынке в те времена.

В.М. Может быть. Я этого не знал. Но я знал человека, о котором вы писали и с которым она ездила все время играть, — это был Томас Лейус. Он у нас всегда дома завтракал, обедал, ужинал. Как потом Алик Метревели и все дальнейшие.

М.В. Вы играли в парном разряде и были чемпионом Союза и мастером спорта.

В.М. В парном разряде и кандидатом в мастера спорта, и еще я был в сборной города Москвы.

М.В. Во сколько лет вы перестали играть?

В.М. В восемнадцать. Я занял второе место в миксте с девушкой, очаровательной, из города Сочи. Мы проиграли латышам микст в финале первенства Союза. Я вышел на вторую ступеньку пьедестала, получил свой приз и после этого бросил теннис.

М.В. Почему?

В.М. Надо было учиться. Пора уже было заняться и мозгами немножко. У нас стояла всегда масса книг дома, и в том числе книг по живописи. И когда сестра меня спрашивала: ты видел этого художника? И я по слогам читал Мо-ди-гли-а-ни вместо Модильяни — она была в полном восторге и говорила: когда же ты, идиот, займешься хоть чем-нибудь?!

М.В. В те времена, когда вы были ребенком, трудно переоценить, что это было такое — директор Большого театра!

В.М. Ну, я был уже не ребенком.

М.В. Ваш отец — композитор Кирилл Молчанов — был директором Большого театра в какие годы?

В.М. С 73-го по 77-й. Я был давно женат. Моя жена уже снова уехала на Кубу. А я каждый день ходил из АПН пешком по Пушкинской (это примерно километр) после работы в Большой театр. В ложу, где только «Кармен» семнадцать раз слушал. Только «Кармен»! А остальное по пять, по шесть раз. Мне было нечем заняться, и я с удовольствием ходил слушать музыку к папе в ложу.

М.В. Если можно так сказать по-простому, вы родились в семье советской интеллигентской высшей аристократии. То есть такого оборота нет, но понятие понятно.

В.М. Аристократию-то как раз всю расстреляли. У меня мамина линия была аристократическая. Но их расстреляли. А папина — она была такая инженерная, хотя его мама тоже там где-то пела в хоре МХАТа, там тогда хор был. У папы была техническая такая семья. Папа его был инженер, дедушка был инженер. Вот. Немножечко такие разные были мама с папой. Да. Вырос я в хорошей средней талантливой русской семье, где все чем-то занимались: театром, музыкой, читали книги, переводили что-то. Вот такая семья.

М.В. У меня заплетаются линии мозгов. Я не путаю, что Кирилл Молчанов — композитор?

В.М. Да, он композитор.

М.В. А начинал в театре как технический работник — инженер?

В.М. Нет, у него папа был инженером, причем он строил дороги. Папа начинал сразу же с песен.

М.В. Папа. Его папа?

В.М. Мой папа.

М.В. Ваш папа?

В.М. Папа — Кирилл Молчанов — начинал с песен.

М.В. Инженером не был.

В.М. Инженером не был.

М.В. Инженером был его отец.

В.М. Да.

М.В. Как прекрасна ясность.

В.М. Он кончал консерваторию. Папа. Но сначала он был в армии. Во время войны — в военном оркестре. Потом закончил консерваторию, потом писал музыку, вначале песни.

М.В. Какая из песен Кирилла Молчанова самая знаменитая, если можно назвать?

В.М. Ну, я родился седьмого октября пятидесятого года прямо под песню «Вот солдаты идут».

М.В. Ну, это была одна из самых знаменитых песен эпохи.

В.М. Мы жили на нее десять лет. Гонорар шел, отчисления за каждое исполнение. Потом папа, к сожалению, увлекся оперным жанром. Он очень любил музыкальный театр и очень увлекся оперой.

Мы все жили очень много в Старой Рузе — это Дом творчества композиторов. Дачки такие чудесные стояли. И в очередной Новый год папин друг — замечательный композитор и еще более очаровательный человек Сигизмунд Абрамович Кац (в просторечии Зига Кац) написал ему эпиграмму и на стенку повесил:

Папа чересчур, на мой взгляд, увлекся операми, что не очень хорошо сказалось на всем остальном его творчестве. Он больше не писал песен специально, а писал их только для фильмов. Музыку для фильмов он писал за неделю. Некоторые писали месяц, два. Он все очень быстро делал. И, по-моему, не очень серьезно относился к своей музыке. Он мог бы совершить в музыке гораздо больше, но не стремился к этому. Так же как и я, в общем, тоже никогда особо ни к чему не стремился.

М.В. У меня это всегда вызывало какое-то очень горькое чувство. Это даже не зависть. Я как-то своими данными всегда обходился. Но когда встречаешь человека, которому сумасшедше много дано от природы и который, конечно же, по своим способностям может достичь всего, и не в одной — в нескольких профессиях, если бы он их избрал, — а при этом не напрягается, ничего не достигает и не хочет, — ну печаль берет… Ему, может, и неплохо, но жизнь мелкая выходит вместо больших дел. Вот как профессиональный спорт: биться головой в стенку, пока не сделаешь всё, что мог. В чем и смысл. В больших трудах счастья, может быть, не так-то уж и много, но все равно как-то жалко.

В.М. Жалко, конечно, можно было сделать гораздо больше. И папа мог сделать гораздо больше, и я мог сделать… Но я не жалею, не жалею. У меня все было связано со случаем. Как у Блока: «…нас всех подстерегает случай». Все, что я делал в журналистике, и в пишущей, и в телевизионной…

М.В. Пока вы работали в АПН, вы много бывали в Голландии?

В.М. Я в Голландии бывал и до АПН. Я студентом первый раз поехал в Голландию… мне восемь месяцев оформляли характеристику!

М.В. Долго там пробыли?

В.М. Месяц, переводчиком на огромной советской выставке. Нас было три переводчика: два из Института международных отношений и я, единственный из МГУ. А всего сколько раз я был в Голландии, я не знаю… больше ста раз, вероятно.

М.В. Получается, фактически вы летали взад-вперед Москва — Амстердам.

В.М. Раз пять-шесть в год я летал. На неделю, на полторы — по-разному.

М.В. Когда вы переводили упомянутым Суслову, Щербицкому, — это было в Голландии?

В.М. Нет, они туда не ездили никогда. Это было ниже их достоинства.