Дикая Лиза Мельникова Ирина

Глава 4

С наступлением ночи к Лизе вернулись безграничная тоска одиночества. Это чувство уже посетило ее единожды накануне, перед сном. Но тогда она думала о скором спасении, ждала появления спасателей или военных. Ведь кто-то должен был рано или поздно появиться в районе катастрофы. Она верила, и от этого ей было легче переносить свое одиночество. Теперь в ее одиночестве было ее спасение, и все-таки очень трудно, просто неподъемно тяжело ощущать себя изъятой из мира людей. Она понимала, что их с Димой имена уже значатся в списке погибших, а их спасение было казусом, который просто невозможно себе представить. Число пассажиров, спасшихся в подобных авиакатастрофах, можно пересчитать по пальцам одной руки. И если Лизе и ее маленькому сыну не удастся спастись вторично, то никто и никогда не узнает, где и как они погибли…

Но с другой стороны, судьба уже не раз хранила и оберегала Лизу. Неужели для того, чтобы ее, в конце концов, затравила свора поганых псов, с которыми она сражалась в Чечне? Она была солдатом, она соблюдала законы войны, но, возможно, ситуация в которой она оказалась, кара за те грехи, которые она вольно или невольно совершила в своей жизни? Но причем тут ее сынишка? Почему он должен умереть?…

Сердце ее мучительно ныло. Ей было бы обидно до слез за подобную несправедливость, если бы она умела плакать. Но в том-то и суть любой несправедливости, чтобы лишить человека веры в высшую справедливость. Если Господь забыл о тебе, значит, так тебе и надо… Значит, такова твоя планида, судьба, такова твоя доля… Значит, этого ты заслужил…

Далеко за полночь ей удалось найти убежище под большим камнем. Этот камень возвышался над грудой своих собратьев. Внизу протекал ручей, по обеим сторонам которого теснились высокие пихты и кедры. С вечера небо затянуло тучами, и Лиза опасалась, что пойдет дождь или снег. И когда верховой ветер прогнал тучи за горизонт, а в просветах между ними сначала проглянула луна, а за ней показались звезды, Лиза заметила, как ярко сверкала вода в ручье, и белели огромные валуны по его берегам. От полной луны в тайге было светло, как днем, но впечатление портили длинные черные тени деревьев, которые перечеркнули лежавшую перед ней поляну…

Почти сутки Лиза ничего не ела. В запасе у нее оставались только шоколад и бисквиты, но она знала, что ей придется долго двигаться без остановки, чтобы уйти на безопасное расстояние от места катастрофы и от чеченцев. Она не могла себе позволить длительных остановок, чтобы наловить рыбы или добыть птицу. Ведь их еще надо было приготовить, а для этого следовало развести костер… То есть затратить какое-то время, которого у нее не было. К тому же огонь и дым видны издалека, их сложно замаскировать, и это требует затраты сил, которых у нее осталось и так не слишком много…

Лиза предполагала, что боевики бросятся вдогонку, но не думала, что они осмелятся на ночные поиски. И чтобы максимально увеличить расстояние между ней и преследователями, решила идти ночью и на протяжении всего последующего дня, насколько хватит сил, и делать только короткие остановки, чтобы покормить или переодеть Диму. Она ни минуты не сомневалась, что боевики Асланбека мгновенно или почти мгновенно вычислят, кто она такая, и сделают все, чтобы не позволить ей уйти.

Мохнатые кроны деревьев смыкались над ее головой, образуя почти сплошной, сводчатый кров. Даже в самый солнечный день внизу было сумеречно и тихо. На земле плотным слоем лежала сухая бурая хвоя. Только меж узловатых, далеко разбежавшихся от ствола корневищ, прижимался к земле брусничник с темно-зелеными глянцевыми листиками и крупными багровыми с розовым бочком ягодами. Кедрачи оседлали пологий гребень невысокого горного кряжа и расселились по обоим его склонам. Лиза старалась ступать по корневищам и хворосту, чтобы не сбить рыхлую хвою и не оставить следов. Это значительно замедляло движение, и поэтому ей потребовалось более двух часов на то, чтобы дойти по гребню до вершины распадка, сбегавшего в долину узкой, но бурной речки — притока той, в которую упал самолет.

Между камней звенел невидимый ручей. Он струился в расщелинах между серыми гранитными валунами. Громоздясь друг на друга, они устилали все дно распадка.

И опять Лиза вспомнила Воронова.

— Черт дорогу себе спьяну мостил, — говорил обычно Егор Николаевич, когда они попадали в подобные россыпи камней, — вот и удалась, кочковата да бугриста!

Встречались на ее пути валуны, поросшие седовато-голубым мхом. На них Лиза ступала по-особому бережно, чтобы не сорвать пушистый покров, а то обходила их стороной, продираясь сквозь заросли красной смородины. Многие ягоды уже сморщились, побурели, кусты затянуло серой паутиной, но хватало еще полновесных, сверкающих на солнце рубинами кистей. Лиза попробовала на ходу сорвать несколько ягод, положила их в рот и тотчас сплюнула — рот свело оскоминой, и она перешла на бруснику, чернику и уже редкую, перезревшую, и попадающуюся лишь местами черную смородину.

Наконец, Лиза рискнула остановиться, всего на пару часов, для отдыха. Под камнем было холодно и неуютно, но костер развести она так и не отважилась, хотя ничто не выдавало присутствия чужих людей в лесу. Лишь иногда глухо и безнадежно вскрикивала вдалеке какая-то птица, попискивала, шмыгая в траве, мелкая лесная живность, из соседней чащи глянула на нее пара блестящих глаз, задержалась на мгновение, и столь же бесшумно скрылась, как и появилась. Лиза не смыкала глаз, давали знать о себе пережитые днем потрясения. Удивительно, но теперь она не так боялась встречи с медведем, как с боевиками. Но под утро, когда луна уплыла на другую сторону неба, усталость сморила Лизу. Но спала она самую малость. С ближних деревьев внезапно с шумом и громким хлопаньем крыльев снялась большая птица, пронеслась над поляной, и разбудила ее.

Испуганно озираясь по сторонам, Лиза вскочила на ноги. Ей показалось, что кто-то ломится через кусты. Захныкал сынишка, видно она задела его, когда поднималась, но Лиза некоторое время не обращала на него внимания, потому что обшаривала внимательным взглядом подступившие к поляне деревья и кустарники. Рука, в которой она сжимала рукоятку «Коляна», занемела от напряжения, но Лиза не замечала этого. Но вокруг по-прежнему было тихо.

На востоке робко проклюнулась заря: небо там едва зарозовело. И как это бывает на рассвете, в лесу было очень холодно и сыро от зависшего над землей тумана. Облака его укрывали ближайшие горы. Лиза зябко поежилась и вернулась к сыну. Она не выспалась, и усталость вновь напомнила о себе. Она, конечно, могла выпить одну из таблеток, которую обнаружила в сумочке у Шатунова, но побоялась, что это отразится на сыне. Поэтому, покормив и переодев его, она занялась изготовлением новой люльки, прежде всего, чтобы не заснуть.

Теперь дела у нее продвигались быстрее, ведь она уже имела определенные навыки. Через час окончательно рассвело, и тогда Лиза снова отправилась в дорогу сквозь болотистую тайгу, завалы камней и буреломы. Она уже научилось выбирать единственно правильный путь среди нескончаемых и опасных препятствий: обходить стороной прячущиеся среди пожухлой травы бочажки с ледяной водой, перепрыгивать небольшие трещины и огибать коварные осыпи. Она шла и шла, не снижая темпа, и боялась теперь только одного: встречи с людьми. Потому что в ее положении они могли оказаться только врагами, желавшими ее смерти. Вполне вероятно, что ее убьют не сразу, а посадят в яму. Испокон веку так обходились с рабами и аманатами — заложниками, потому что разбой и получение выкупа за жизнь пленников — самые древние промысли в этих краях…

Лиза не знала, что вертолет, загруженный металлоломом по самую макушку, улетел только утром, оставив после себя во всю полыхающий лесной пожар. Чеченцы действительно подожгли лес, чтобы укрыть место катастрофы. Но накануне, до наступления темноты, они планомерно прочесали лес и скалы вблизи Лизиного лагеря. Обнаружили и то место, где обломок, спасший ей жизнь, ушел в пропасть, и первую ее стоянку нашли, и брошенного глухаря, и, рыбу, и люльку, даже куртку подобрали. Самое неприятное было в том, что они действительно быстро догадались: женщина идет по тайге с ребенком. Это значило, что она не так свободна в маневрах, ребенок в определенной степени связывал ей руки, с другой стороны, она — мать, и драться будет ни на жизнь, а на смерть.

И все-таки, Лиза была женщиной, к тому же пережившей физическое и душевное потрясение. Как не крути, но ей не справиться с пятью крепкими молодыми парнями, которых Асланбек оставил в тайге с единственной целью: догнать ее и убить. Вертолет улетел, а пятеро боевиков остались. Асланбек дал им двое суток, чтобы выполнить приказ. Затем вертолет вернется и заберет их в положенное время. По карте определили район встречи — водораздельный хребет, который являлся границей заповедника. За ним начиналась активно освоенная местными жителями тайга. Стены ущелья здесь заметно понижалось. Пологие берега позволяли спуститься к реке без особых проблем, и даже перебраться по камням на другой берег. Охотничьи тропы могли привести к промысловой избушке или к лесной дороге, по которой часто проезжали лесовозы. Недалеко располагались деляны местного леспромхоза…

Словом, ни в коем случае нельзя было позволить Лизе перевалить через хребет. Но она об этом приказе не знала, хотя полагала, что ее не оставят в покое. Асланбек Хабиев никогда не забывал расправиться со свидетелями. Убивали и взрослых, и детей, даже собак уничтожали, потому что собаки долго помнят зло, и способны через несколько лет опознать обидчика …

Они вышли в путь почти одновременно: Лиза с сыном и ее преследователи. Полуголодная женщина и пятеро сильных, сытно позавтракавших молодых бандитов. В их арсенале были автоматы с запасными магазинами: в общей сложности почти шестьсот смертей на две человеческие жизни — женскую и детскую, боевые ножи, которые могли резать проволоку, ракетницы, надувной плотик для переправы через реки, трехдневный запас продуктов, и все это против ее одного-разъединственного «Коляна»…

Утром расстояние между Лизой и ее преследователями составляло около десяти километров, к обеду чуть больше пяти… За все время пути она присела только три раза, чтобы покормить сына. Боевики же двигались по тайге без остановок, поэтому расстояние между Лизой и ее преследователями быстро сокращалось.

Но ни Лиза, ни боевики не знали, что по тайге движутся еще две группы. Одна из них, как и Лиза, уходила от преследования, вторая состояла из бойцов спецподразделений милиции и УИН.

Накануне утром был совершен дерзкий побег из исправительной колонии строгого режима. Из трех бежавших заключенных, двое были рецидивистами, чей общий стаж пребывания в лагерях составлял чуть ли ни тридцать лет, но оставшиеся на двоих двадцать семь лет, они решили провести не за колючей проволокой, а на воле. Побег готовили долго и тщательно, не обошлось без предательства одного из конвойных, который за большие деньги помог им покинуть территорию ИТК. Произошло это во время большого показательного праздника. Его руководство колонии устроило для своих подопечных и их родственников.

Но у этого праздника была еще одна цель, которая давно являлась секретом Полишинеля. Дело в том, что эта колония числилась «красной», то есть заправляли в ней не «воры», а администрация. И заправляли весьма круто, потому что колония вдобавок ко всему считалась образцово-показательной. А секрет был в том, что ее начальник Лавренев давно уже спал и видел себя в кресле начальника краевого УИН (сноска: Управление исполнения наказаний). Поэтому на праздник ждали самого губернатора и очень важных чиновников. Но гости не догадывались, что с определенного момента прежде «красная» зона прилично побурела. Особенно это проявилось с появлением «на зоне» вора в законе Митрухина по кличке «Митруха». Те, кому это следовало знать, знали, что на время праздника, благодаря определенному компромиссу, достигнуто перемирие. Но это весьма относительное согласие крайне хрупко и неустойчиво.

Взаимоотношения начальника колонии и Митрухи изначально не сложились, и если первый стал подумывать, уже не о кресле начальника краевого УИН, а как бы благополучно уйти на пенсию и баллотироваться в депутаты местного Законодательного собрания, то второй определил свой срок пребывания за колючей проволокой в полгода. Именно столько времени ему понадобилось для подготовки побега. Готовили его, естественно, на воле, оставшиеся до поры до времени на свободе крутые братки из бывших спортсменов.

Молодая поросль вкуса тюремной баланды не пробовала, пила редко, если курила, то только дорогие сигареты, наркотиками не баловались, мускулы накачивала уже не в подвалах, а в современных тренажерных залах. Но, отнюдь, не стала от этого милосерднее. Наоборот, славилась особой жестокостью и изощренностью в достижении своих, само собой, криминальных целей, давно перещеголяв в этом «синяков», чей жизненный путь отмечают синие татуировки на теле — своеобразный пароль для посвященных. «Синие» жили «по понятиям», «братки» не признавали ни понятий, ни законов.

Но Митруха, который после очередной отсидки очень удачно вписался в криминальный бизнес маленького городка, выросшего рядом с одним из гигантов отечественной металлургии, сделал ставку как раз не на коллег-рецидивистов, а на молодежь. И создал боевую группу, в которую вошли ранее не судимые молодые парни, отслужившие армию, некурящие, непьющие, сильные и волевые, не отягощенные моральными установками и нормами поведения: Митруха дал им все, что пожелали их бандитские души: деньги, машины, девочек, а взамен получил преданных и готовых выполнить любой приказ «бойцов». В их задачу входила ликвидация преступных авторитетов и других конкурентов, претендующих на лидерство в городе, и контроль за всем, что представляло из себя приличных размеров ценность.

Казалось, бандитское счастье продлится вечно. Но и на старуху бывает проруха. Как это частенько бывает, взяли Митруху на мелочи, а раскрутили на всю катушку. И поехал он в места не столь отдаленные от его родного городка. Там ему суждено было провести семнадцать лет в черной робе под крики вертухаев, лай овчарок и испытать прочие «прелести» лагерного бытия в компании себе подобных отморозков.

Правда, как замышлялось, так и получилось. Но ровно на четыре часа. Потому что, удиравшим на заранее ждавшей их машине зэкам, дорогу перегородили КамАЗом, из-за которого ударили по колесам автоматные очереди… Начальник УИН, оказался гораздо хитрее, чем предполагал Митруха. «Жадный» конвойный на самом деле давно являлся его особо доверенным сотрудником, и уже пару раз выполнял подобные заказы, избавляя начальство от головной боли, а общество от особо опасных преступников… Беглецов ликвидировали бы без особых церемоний. Попытка к бегству, и вся недолга! Но на этот раз Митрухе и его приятелям повезло, потому что на горы упал туман и ухудшил видимость. Словом, беглецы ушли в тайгу, и были уже на последнем издыхании, потому что брели сквозь горы вторые сутки, а бойцы спецназа с собаками неотрывно сидели у них на пятках.

Митруха не льстил себя надеждами. В подобных операциях всегда используют собак, поэтому предпринял несколько ухищрений, чтобы сбить собак с толку. Несмотря на усталость и ворчание Башкира и Кныша, у которых далекий пока собачий лай вызывал животный ужас, он три раза за время движения по тайге заставил их пройтись по петле, радиусом метров в двести. В таком случае собаки некоторое время будут ходить по «восьмерке». Если попадался ручей, то они шли по воде, и Митруха все время следил, чтобы идти не против ветра, а по ветру.

Иногда он останавливался и обрабатывал следы, в том месте, где они выходили из воды или останавливались на отдых, борной кислотой. Когда же она закончилась, поливал их бензином, который нес с собой в небольшой канистре. В случае, если преследователи приблизятся вплотную, можно с таким же успехом устроить лесной пожар, и укрыться за стеной огня и дыма. Митруха надеялся, что подобная «профилактика» заставит собак отказаться работать по следу…

Конечно, они вполне могли пройти мимо, не заметив друг друга, и это был бы самый удачный вариант, как для Лизы, она бы вышла прямо на бойцов спецназа, так и для группы Митрухи, которая столкнулась бы с чеченцами. Конечно, последствия этой встречи были менее предсказуемы, чем в случае с Лизой, но можно предполагать, что одни бандиты быстро нашли бы общий язык с другими бандитами.

Но все получилось иначе. Уже смеркалось, когда Лиза вышла к таежной избушке — уже три года как заброшенному зимовью. Стекла в единственном окошке наполовину отсутствовали, но дверь, обитая старым ватным одеялом и поверх него кусками толя, была в порядке, Над крышей виднелась железная труба. Значит, печка, скорее всего, тоже сохранилась. Лиза чрезвычайно обрадовалась. Впервые за последние дни она обрела крышу над головой, где она и Дима могли укрыться от непогоды. Это ветхое жилище оказалась, как нельзя кстати. С запада заходила огромная туча с рваными белыми краями. Задул ледяной ветер. Ночью вполне мог выпасть снег…

Только Лиза не предполагала, что судьба приготовила ей еще одно испытание. Бандиты заметили ее в тот момент, когда женщина преодолевала очередную, поросшую карликовым лесом горку. До зимовья оставалось метров сто-сто пятьдесят. Они первыми нашли избушку. Более часа уже они не слышали лая собак, а налетевшая непогода позволяла им надеяться, что погоня в таком случае осложнится, и преследователи остановятся на ночлег, потому что собаки при высокой влажности не работают. Это давало им небольшую передышку и надежду провести несколько ночных часов в относительно теплом и сухом укрытии.

Избушка на первый взгляд казалась необитаемой: все подступы к ней заросли высокой травой. Но внешне она выглядела крепкой, хотя Митрухе не понравилось, что задняя стена ее выходила к лесу, заросшему густым подлеском. Если преследователи вопреки здравому смыслу выйдут ночью к избушке, то захватят беглецов без всяких проблем.

Бандиты были вооружены ножами, кроме того, у них имелись автомат Калашникова, и пистолет «ПМ». Но они понимали, что в сравнении с арсеналом спецназа их оружие все равно, что рогатка против гранатомета.

Но голод и усталость давали о себе знать. В группе началось брожение. Первым проявил свое недовольство самый молодой участник побега по кличке Кныш. Он должен был провести на зоне около шести лет — срок относительно небольшой по сравнению с Митрухой и его старым знакомым Башкировым — лидером преступной группировки одного небольшого подмосковного городка. Они несколько раз встречались на свободе по своим криминальным делам, и на нары попали почти одновременно. Правда, деяния Башкира, или Башки, как его называли собратья по ремеслу и те, кто за ними охотились, были оценены менее достойно, и срок его оказался на семь лет меньше, чем у Митрухи.

Кныш им нужен был постольку, поскольку был сыном крупного банкира. Несколько раз деньги папы позволяли ему благополучно избежать наказания, но, наконец, его задержали со столь крупной партией наркотиков, что деньги папы и его авторитет оказались бессильны, и шустрый отрок поехал на лесоповал. Кныш не был уверен, что папа с радостью воспримет известие об его побеге, но клятвенно заверил Митруху и Башкира, что родитель непременно отвалить им крупную сумму в долларах, если они сподобятся доставить его непутевое чадо в Тыву. У папы-банкира были хорошие связи с тамошним президентом, а у Кныша — приличная «крыша» в лице влиятельных чиновников, чьи сынки промышляли тем же самым бизнесом.

На самом деле, ни Митруха, ни Башкир, не верили в подобную благодарность, но знали, если папа заартачится, эти деньги отнимут у него силой. Но был еще один резон связаться с избалованным и капризным Кнышем. В тайге — главное не деньги. В тайге главное — провиант. И бандиты надеялись, на «живые консервы», или «корову», как блатные называют молодых участников побега, которых забивают в случае невозможности добыть пропитание. Кныш пока не догадывался о свое печальной доле, и заявил, что не сделает больше ни шагу.

Будь у Митрухи сейчас чуть больше сил, Кнышу бы не сдобровать. Но ему недавно исполнилось пятьдесят лет. Давали знать о себе годы, которые Митруха отбарабанил на зоне. Но те немногие, проведенные на воле, здоровья ему не прибавили. Жизнь Митруха вел неумеренную: много ел, а пил и того больше, прожигал ее в кабаках и в саунах с нетребовательными женщинами. А стрессов в его жизни было столько, столько ударов судьбы, что он потерял им счет, поэтому в пятьдесят лет выглядел почти семидесятилетним стариком, плешивым, но жилистым и очень подвижным.

Первое время он шел по тайге ходко, криками и руганью подгоняя рыхлого, быстро потеющего Кныша, и Башкира, который при последнем задержании получил пулю в бедро, и с тех пор заметно прихрамывал. Но потом Митруха тоже стал сдавать, подвели сердце и легкие…

Избушке Митруха обрадовался не меньше, чем его приятели, но проявил большую осторожность. Окружавшие избушку заросли были настолько густыми, что способны были укрыть булыжную мостовую, а не то, чтобы тропку, протоптанную человеком. И с чего они взяли, что избушка нежилая? Только потому, что в окне не хватает стекол? Но их могли по разным причинам на время выставить. К примеру, потому, что печная труба засорилась, дым повалил не наружу, а вовнутрь… Правда, в этом случае дверь открывают настежь…

Так размышлял тертый жизнью Митруха, видевший подвох в любых подарках судьбы. До открытия сезона промысловой охоты оставалось меньше месяца, и почему бы здесь не объявиться охотнику, пожелавшему добраться до зимовья по воде, пока не замерзла река? С тем же успехом избушка могла оказаться жилищем староверов. Подобные ему уединенные поселения до сих пор встречаются в глухой тайге.

И когда беглые бандиты заметили человека, который спускался по каменистому горному склону к избушке, Митруха решил, что был прав в своих подозрениях, и не позволил своим подельникам рисковать головой. Таежники — люди бывалые, с оружием не расстаются…

Бандиты настороженно наблюдали за незнакомцем. В сгущающихся сумерках они не могли разглядеть его лица, но заметили главное: человек шел с поклажей за спиной, значит, будет, чем поживиться. К тому же, он был чуть выше среднего роста, худощав, без огнестрельного оружия, и вряд ли сумел бы оказать серьезное сопротивление. Когда он вышел на поляну перед избушкой, то трава укрыла его с головой, и лишь по колыханию листьев и метелок соцветий, бандиты определили, что он движется к избушке.

Кныш нетерпеливо заегозил на месте, но Митруха сердито сверкнул глазами, и показал ему кулак. Вполне могло оказаться, что человек не один. Странное сооружение за его спиной смахивало на рюкзак, и где гарантия, что через четверть часа на эту поляну не вывалит горластая ватага туристов. С другой стороны человек двигался как-то странно, постоянно останавливался, это тоже было заметно по соцветиям, которые прекращали покачиваться и на время замирали. Однажды бандитам почудилось нечто, похожее на детский плач, но беглецы не придали этому значения. Видимо, потому, что давно не слышали детского плача? Или по той причине, что не могли себе представить ребенка в глухой тайге? Поэтому решили, что кричит какая-то птица.

Наконец, человек достиг избушки. Поднявшись на крыльцо, он огляделся по сторонам (бандиты видели его теперь по пояс), снял с плеч свою поклажу, и тут они испытали настоящий шок, потому что человек вытащил из «рюкзака» совсем еще маленького ребенка.

— Баба! — прошептал потрясенно Кныш. — Ей-богу, баба!

Но и без комментариев Кныша Митруха понял, что перед ними женщина. И судя по тому, что к избушке никто больше не спустился, она шла по тайге в одиночку и без оружия. Нормального человека это могло насторожить, но Митруха был бандитом, и его не волновало, по какой причине женщина осталась одна. Главное, что она была легкой добычей, а голод заставил бандитов забыть об осторожности.

Женщина на крыльце тем временем расстегнула куртку, освободила грудь и принялась кормить малыша.

Вид обнаженной женской груди, такой пышной и упругой даже издалека, вмиг выветрил чувство голода, заменив его другим ощущением, и, чтобы от него избавиться, мужчина готов пожертвовать сытным обедом и бутылкой доброго вина.

— Я пойду, а? — глаза Кныша лихорадочно блестели, и он нервно облизывал губы.

— Сиди! — прошипел Башкир: — Я пойду! — И даже попытался подняться на ноги, забыв о том, что здесь решает не он.

Митруха молча рванул его за рукав робы. Башкир упал на колени, отчего кусты затрещали, и с них посыпались остатки листвы. Женщина мгновенно насторожилась. Неизвестно откуда в руке у нее появился нож. Она некоторое время вглядывалась в темную чащу леса, пытаясь определить источник шума.

Но бандиты уже покинули это место. Окружив поляну полукольцом, они продолжали наблюдать за женщиной с более близкого расстояния. Теперь она была наготове и мгновенно реагировала на малейшие шумы или шорохи. Конечно, не составляло большого труда снять ее выстрелом из ружья или автомата. Но выстрелом они могли выдать себя, кроме того, Митруха подозревал, что женщина знает, как пользоваться ножом, Клинок у нее был солидный — настоящее боевое оружие, и по тому, как она держала его в руке, бандиты поняли, что пользовались им не только в кулинарных целях.

Темнота сгущалась, и Лиза, оглядев еще раз поляну, вошла в избушку. Внутри та неплохо сохранилась. У стены — деревянные полати, у окна — заваленный сухой листвой стол, за чугунной печуркой небольшой, но до утра должно хватить, запас дров. Она обнаружила на полочке два довольно приличных огарка и очень им обрадовалась. При наличии свечи гораздо легче развести костер даже в дождливую погоду. Лиза занавесила разбитое окно курткой и зажгла огонь. И тут заметила подвешенный на балке полотняный мешочек, в котором обнаружила пару горстей позеленевших сухарей, пачку «Беломора» и коробок спичек в полиэтиленовом пакете, а также половину упаковки соли и чай в жестяной коробочке.

Более всего она обрадовалась соли. Ее должно было хватить надолго, если расходовать экономно. В этот момент сквозняком раздуло пламя свечи, и по стенам заплясали причудливые тени. Лизе стало немного не по себе. До сих пор ей не давал покоя подозрительный шум в кустах. Она никак не могла понять, кто там скрывался. Если это были чеченцы, то зачем им прятаться? В этом случае, ее давно уже не было бы в живых. Но если это был спугнутый ею зверь, то он тоже не стал бы отсиживаться некоторое время в кустах, он убежал бы сразу. Притом он стал бы ломиться сквозь чащу и наделал бы гораздо больше шуму…

Отметив для себя это непонятное явление, Лиза ни на секунду о нем не забывала. Из прежнего опыта она знала: все непонятное таит в себе опасность. Поэтому была начеку даже тогда, когда переодевала сына. Соорудив из курток уютное гнездышко на полатях, она уложила в него уснувшего малыша, а сама пристроилась у окна. На этот раз она выпила ту таблетку, которую обнаружила в сумочке Шатунова. Зрение и слух у нее обострились, усталость ушла.

Конечно, это все было временно, всего на несколько часов, но она не смела заснуть. Чувство опасности не уходило, и она, потушив свечу, приподняла край куртки и принялась наблюдать за прилегающей к избушке поляной. Трава стояла сплошной стеной, но выплывшая из-за гор луна все еще была полной, и хотя тучи то и дело загораживали ее, в некоторые моменты на поляне было светло, как днем.

Но трава загораживала обзор и могла укрыть целый взвод противника. Тогда Лиза решила взобраться на чердак, благо, что потолка в избушке не было. От него остались три балки и по паре досок с той и другой стороны. Лиза ухватилась за балку, подтянулась и оказалась наверху перед маленьким, в ладонь шириной оконцем. Теперь она видела не только поляну, но и опушку леса.

Прошло с полчаса или чуть больше. Луна полностью скрылась за тучами, но тишина стояла такая, что Лиза слышала собственное дыхание. Наконец, она решилась спуститься вниз, и эти несколько мгновений, которые она потратила на то, чтобы вернуться назад, едва не стоили ей жизни. Именно в это время три быстрые тени скользнули из кустов в траву, а одна из них, пригнувшись, бросились к крыльцу…

Лиза подошла к нарам, склонилась к сыну. Башкир рванул на себя дверь, скрипнула половица, и женщина, не отдавая себе отчета, развернулась и прыгнула навстречу вошедшему. Она понятия не имела, кто перед ней. Единственным ее желанием было заслонить собой сына. Она оказалась лицом к лицу с неизвестным. Она не поняла старый он или молодой, мужчина то или женщина. Ей хватило одного: в руке незнакомца она разглядела нож, а на шее у него болталось ружье.

Она толкнула его в грудь, но Башкир устоял на ногах, хотя на долю секунды потерял равновесие.

— Сука! — похрипел он и рванулся навстречу.

Лиза отскочила назад, но тут ей под ноги попалось полено, она запнулась и упала на спину.

Бандит ухватил ее за руку, потянул на себя, но она вывернулась из его рук, откатилась в сторону полатей и вскочила на ноги. Даже в пылу схватки она не забывала о сыне. Краем глаза она заметила, что он проснулся и возится на полатях, пытаясь подняться. В этот момент бандит вновь набросился на нее. Схватив ее за руки, он ломал ее, пытаясь повалить на пол, а она никак не могла дотянуться до голени, чтобы выхватить нож. Башкир был невысокого роста, жилистым мужиком, довольно сильным и ловким, к тому же в тесном пространстве трудно было развернуться, чтобы нанести ему удар ногой или кулаком наотмашь. Кроме того, она боялась, что они упадут на полати и покалечат малыша.

Бандит по-медвежьи обхватил ее, прижав руки к туловищу, и Лиза, извернувшись, схватила его зубами за щеку и рванула. Башкир вскрикнул от боли и разжал руки. И тогда она, недолго думая, заехала ему кулаком между глаз. Башкир зашатался, схватился рукой за стол. Удар оказался не по-женски сильным, и у него посыпались искры из глаз. Но он очень быстро пришел в себя, кроме того, ярость утроила его силы. Взревев, он рванул из-за пазухи пистолет и снял его с предохранителя.

— Кончу суку! Порву!

Но он не знал, что Лиза успела выхватить клинок из ножен, и в тот момент, когда Башкир положил палец на спусковой крючок, нож вошел ему в горло точно под кадык, в основание шеи. Лиза метнула его, не задумываясь, точно так, как учил ее когда-то муж, и даже в темноте не промахнулась. Бандит коротко вякнул и свалился к ее ногам. Лиза, шумно дыша, опустилась на пол. Ноги отказались ей служить. Но на полатях жалобно захныкал Дима, и она, забыв обо всем, бросилась к нему.

— Надо уходить! Немедленно уходить! — единственная мысль билась в ее мозгу. Она не пыталась строить догадок, что за человек напал на нее, откуда он взялся в этих глухих местах. Она чувствовала опасность и понимала, что должна тотчас покинуть избушку, где только что убила человека. Она принялась лихорадочно закутывать малыша и собирать вещи, и тут за ее спиной треснула доска. Это хилая ступенька не выдержала стремительного рывка Кныша. Лиза коротко охнула и подняла нож…

Укрывшиеся в густой траве Митруха и Кныш, напрасно ждали сигнала Башкира. Башкир исчез в проеме дверей и не появлялся. Да, они слышали его крики и ругань, шум борьбы, но женщина при этом молчала. Ни криков тебе, ни визга, ни стонов. Застигнутая врасплох женщина, если ее пытаются к тому же изнасиловать, молчать не будет, конечно, если ее не лишили сознания. Эта молчала, но явно сопротивлялась, иначе с чего Башкиру яростно материться и крушить внутренности избушки. Конечно, можно было предположить, что баба от него ускользнула, и Башкир вне себя от отчаяния. Но шум и крики в избушке стихли столь же внезапно, как и начались, и бандиты различили вдруг тоненький плач ребенка. Все было более чем странно, но это заметил только Митруха. Кныш изводился от нетерпения и недовольно бурчал:

— Заездит бабу, старый пень! Непременно заездит! — И умоляюще посматривал на Митруху. — Пусти меня, а? А то сдохнет баба, нам ничего не останется!

И Митруха, наконец, не выдержал:

— Заткнись! — рявкнул он, почти не понижая голоса: — В штанах высохнет, а новую башку никто тебе не приставит! — Но затем сбавил тон и приказал: — Валяй! А то дорвался, сукин сын!

Кныш резво метнулся с места, и Митруха озадаченно хмыкнул. Надо же, каков пащенок! То едва ноги передвигал, а тут ломанул, словно и не было полсотни нехоженых таежных километров за плечами.

Митруха проследил, как Кныш поднялся на крыльцо. После себя он оставил даже не тропу, а торную дорогу, тем самым, улучшив обзор главарю. Он так спешил, что даже забыл закрыть за собой дверь. Тотчас раздался слабый вскрик, Митруха заметил какое-то движение в дверном проеме, и снова воцарилась тишина, словно и Башкир, и Кныш канули в яму.

Прислонившись спиной к дереву, Митруха принял более удобное положение и, поставив автомат между колен, принялся наблюдать за избушкой. Несмотря на бурную жизнь и массу неразборчивых связей, Митруха был брезгливым человеком, и у него пропал аппетит на эту несчастную женщину. Пользоваться ею после Башкира и Кныша? Нет, уж увольте! Митруха во всем привык быть первым, и если сейчас уступил это первенство, то лишь потому, что кожей чувствовал опасность. И на подельниках решил проверить, насколько она реальна. Правда, ждал подвоха не от женщины, а скорее от своих преследователей. Почему-то у него пропала уверенность, что непогода и ночная темнота их остановят.

Прошло с четверть часа, пошел мелкий снег, и сразу сильно похолодало, но это уменьшало шансы СОБРа и его собак найти беглецов. Известно, собаки хорошо работают по темноте, но бессильны в непогоду. Поэтому все свое внимание он сосредоточил на избушке, в которой по-прежнему было тихо, как в могиле. Это сравнение заставило Митруху поежиться. Он не понимал, почему не появляется Башкир? Ведь они договаривались, что он выйдет на крыльцо, и если дела обстоят нормально, помашет ему рукой. Но Башкир до сих пор не появился, и Митруха чувствовал, что у него вот-вот иссякнет терпение. Что там стряслось? Что за баба попалась, если два мужика, пускай изголодавшихся по женской любви, но уставших до невозможности, до сих пор не могут от нее оторваться?

Миновало еще минут десять. Снег повалил сильнее, в мгновение ока, накрыв травы и кусты тонким белым покрывалом. У Митрухи уже зуб на зуб не попадал от холода. Яростно про себя матерясь, он, крадучись, направился к избушке. Но подходил к ней с другой стороны, с той, в которой было окно. Пригнувшись, он пробежал вдоль стены, но окно было чем-то занавешено изнутри. Он осторожно отвел стволом автомата край куртки и заглянул сквозь окно в избушку. Но луну в этот момент окончательно затянули тучи. Темнота была такая, хоть глаз коли, и он ничего не рассмотрел помимо того, что у порога что-то белело. И его опять поразило то, что он по-прежнему не слышал ни единого звука: ни учащенного дыхания, ни ругани, как это бывает, если жертва сопротивляется, а мужчина пытается удержать ее… Мертвая тишина, да вдобавок еще темно, как у негра под мышкой…

Митрухе стало жутко. Он испытал, чуть ли не животный ужас, не меньший, чем тот, который он пережил, когда увидел, что дорогу им перегородил КамАЗ…

И все же он не потерял голову и начал медленное движение назад к открытой двери.

Достигнув крыльца, он позвал громким шепотом:

— Башкир! Кныш!

Но никто не ответил. И тогда, недолго думая, Митруха передернул затвор автомата и, минуя ступеньки, взлетел на крыльцо. И тотчас увидел двух приятелей, которые точно гигантские куклы валялись у самого порога с неестественно вывернутыми руками и ногами.

Митруха одновременно сделал шаг вперед и выругался:

— Е-мое!

И тут он заметил в глубине избушки женщину, отметил ее белое лицо, и ребенка, которого она прижимала к своей груди. Он вскинул автомат и, нажав на спусковой крючок, всадил треть магазина в стену, точно в то место, где только что стояла женщина.

И это было последнее, что он успел в своей жизни. Лиза отпрянула в сторону и снова метнула нож. Словно мощнейший электрический разряд пронзил его шею, и бандит Митрухин рухнул на своих приятелей.

Через час почти одновременно с разных сторон к избушке вышли чеченцы и бойцы спецназа. Боевики услышали лай собак и не стали рисковать, тотчас повернули обратно. Они не знали о том, что случилось в избушке, и были уверены, что Лиза встретилась со спасателями и оказалась теперь вне досягаемости. Через два часа перехода по заснеженной тайге, они устроились на ночевку в глухом распадке, не подозревая, что Лиза в это время прошла мимо них, только метров на двести выше по гребню горы, и вновь углубилась в тайгу, когда почувствовала запах кострового дыма. После нападения бандитов ее нервы были натянуты, как гитарная струна, в каждом человеке она видела противника. Но теперь у нее было чем ответить на каждый враждебный или опасный для ее жизни выпад.

Груз ее удвоился, но это была приятная тяжесть. Имея подобный арсенал, она ничего не боялась. Она — Елизавета Варламова, старший прапорщик спецподразделения «Краповые береты», одна из его лучших снайперов, воевавших в Чечне, и награжденная по такому случаю двумя орденами Мужества и медалью «За отвагу». Лиза Варламова по прозвищу «Волчица». Но сейчас она и впрямь чувствовала себя волчицей, одинокой, но очень опасной. И как волчица готова была порвать и пристрелить любого, кто бы осмелился посягнуть на их с сыном жизни и свободу.

Глава 5

Виталий Александрович Морозов — генеральный директор огромного военно-промышленного комплекса, выстроенного в начале восьмидесятых в глухой сибирской тайге в семидесяти километрах от богатого революционными традициями краевого центра, сидел в своем кабинете за большим полированным столом в одном халате и шлепанцах на босую ногу, курил и страшно не хотел ехать на службу. Канули в Лету времена не только революционных традиций, но и госзаказа. В течение десяти лет Морозов всяческими правдами и неправдами спасал уникальное, по сути, предприятие, единственное в своем роде в системе Министерства оборонной промышленности, спасал коллектив бесценных специалистов, спасал, наконец, сам город, именуемый в былые времена «закрытым», и значившийся в секретных реестрах под особым номером, равно как и весь комплекс.

Но в последние два года дела пошли в гору, появились заказы, правда, пока зарубежные. Несмотря ни на что, в Азии и Африке оставалось много «горячих точек» и зон перманентного напряжения. Там продолжали, то и дело, вспыхивать национальные и межнациональные конфликты, не затухали религиозные распри, разборки нефтяных магнатов и междоусобные войны наркокартелей. Все это подавалось под сладкими соусами установления конституционного порядка, борьбы за права человека, ликвидации особо опасных видов оружия, но подоплека оставалась одна, древняя, как мир подоплека — корысть и нажива, потому что, как бы ни была справедлива война, все равно найдется тот, кто прилично на ней заработает. Тем не менее, и правым, и виноватым требовалось новое, современное вооружение, эффективное и надежное, которое являло бы из себя груду металла без тех очень сложных и дьявольски хитроумных электронных систем, которые производил комплекс за очень приличные суммы в иностранной валюте.

Морозову уже не приходилось метаться по стране и ближнему зарубежью в поисках заказов, он прекратил биться в дубовые двери и просиживать стулья в приемных высоких начальников и министров. Его взгляд перестал быть затравленным, и теперь, как в советские времена, он мог позволить себе держать его поверх голов некоторых чиновников, пытавшихся еще недавно вытирать о него ноги. С ним считался губернатор, его уважали в Москве, и в Министерстве порой с сожалением говорили о том, что таких, как Морозов, осталось, раз-два и обчелся, а ведь на подобных «зубрах» держится вся отрасль…

В свои сорок три года он имел все, о чем можно мечтать: высокие звание и должность, очень приличный оклад, красивый дом, две машины, катер, охотничий домик в одном из самых чудесных мест Присаянья. Он был здоровым, сильным, по-спортивному поджарым и подтянутым человеком. По нему сходили с ума многие женщины, кроме одной, Альвины, его собственной жены.

Виталий вздохнул. Ее стремительный отъезд выбил его из колеи. И хотя последние месяц или два они почти не разговаривали, он до сих пор не мог прийти в себя после того жестокого, пропитанного ненавистью письма, которое она оставила в своей комнате.

Впрочем, оно было до пошлого банальным это письмо. Тысячи и тысячи не сумевших найти свое место в жизни женщин обвиняют собственных мужей в том, что те сломали им жизнь, морально искалечили, надругались над светлыми чувствами и мечтами… Альвина ничего нового в этот список не добавила. И все же Морозов воспринимал эти обвинения как горькие и несправедливые. Двадцать лет назад она бросила ради него первого мужа, молодого, подающего надежды, но крепко пьющего режиссера одного из ведущих московских театров. Они приехали сюда в глухую тайгу с одним чемоданом на двоих. Виталий — новоиспеченный инженер, выпускник МВТУ имени Баумана, и Альвина, самая красивая молодая актриса Москвы, успевшая сыграть несколько ролей на сцене, но уже замеченная и расхваленная прессой.

Он горел желанием построить уникальный по своей сути промышленный гигант и город, она мечтала создать собственный театр. И оба достигли своей цели. Только, Морозов, в конце концов, стал генеральным директором своего детища, а его жена так и осталась режиссером народного театра, неплохо слепленного, но все же самодеятельного. Его известность не выходила за пределы маленького городка, потому что во времена социализма его жители, как бы талантливы они не были, не имели права показывать свое искусство даже на краевых фестивалях художественной самодеятельности.

И все же это не мешало им, казалось, по-прежнему любить друг друга. Морозовы были на удивление красивой парой. Ими восхищались, но им и завидовали. Рождались и расползались грязные слухи, и столь же стремительно умирали. Смерть первого ребенка, трехлетнего Миши, заболевшего воспалением легких в продуваемом ветрами и промерзавшем насквозь в лютые сибирские морозы дощатом бараке, не оттолкнула их друг от друга, но сделала их чувства более нежными и щадящими, что ли. Через четыре года они переехали в свою первую благоустроенную квартиру, и тогда родилась Катя…

Но Виталий всегда хотел сына. И долго упрашивал Альвину родить еще одного ребенка. Но она упиралась, придумывала абсолютно дурацкие отговорки, то она боялась растолстеть после родов, то вдруг вздумала поставить новый спектакль модернистского толка, где действие происходило как бы в двух плоскостях. В первой шла обычная, ничем не примечательная жизнь, на второй та, которая рождалась в фантазиях героев. Требовалось совместить живую игру актеров и теневой театр. Но задача оказалась непосильной, спектакль провалился. Альвина два месяца провела в депрессии, и всем, и повсюду весьма навязчиво объясняла, что местные зрители до восприятия подобного шедевра еще не доросли.

Это было первым звоночком, но Морозов его не услышал, потому что боролся со своими тенями: последствиями бездумных реформ, дефолтом и прочими «прелестями» нового экономического мышления и политических авантюр. Вскоре Альвина забеременела, хотя отнеслась к этому событию с ужасом, и всячески пыталась убедить мужа, что в сорок два года уже не рожают…

На самом деле она очень хорошо перенесла беременность, расцвела, помолодела. Не осталось и следов от депрессии, потому что Альвина видела, с каким трепетом муж и тринадцатилетняя дочь ждут рождения малыша. Саша появился на свет в декабре. И счастье, казалось, вновь воцарилось в доме Морозовых, правда, на короткое время.

Мальчик родился крепеньким и здоровым, на редкость спокойным и с хорошим аппетитом. Альвина не отходила от него ни на минуту, и даже прилетевшей из Саратова матери не доверяла пеленать и купать малыша. В январе ударили небывалые даже для Сибири морозы, и внезапно у Альвины проснулись страхи потерять малыша от воспаления легких. Она на полном серьезе требовала у Виталия отправить их на зиму в заводской, расположенный в Сочи санаторий. А когда муж с трудом, но убедил ее, что долгий перелет опасен для здоровья грудного ребенка, несколько угомонилась, но заставила его нанять рабочих, которые принялась утеплять окна, двери, полы… Все чаще и чаще она стала впадать в истерику, и Виталий никак не мог понять, отчего это происходит? Ведь все домашние слова поперек не смели сказать, боясь, что состояние матери скажется на малыше.

Но вскоре причина нервозности прояснилась. В феврале на гастроли в краевой центр прибыл знаменитый московский театр со своими нашумевшими спектаклями и их постановщиком, главным режиссером Романом Тальниковым, тем самым первым мужем Альвины, от которого она сбежала в Сибирь.

Альвина узнала об этом из газет, но от мужа скрывала. И, вполне объяснимо, нервничала и переживала, потому что изначально поставила себе цель встретиться с Тальниковым, и решить вопрос о своем возвращении на большую сцену.

Результатом этой встречи и стало то гадкое и несправедливое письмо, которое превратило душу Морозова в пепел. Проще говоря, его жена опять сбежала, но на этот раз в Москву, прихватив с собой ребенка. Подлее и больнее удара нельзя было придумать. Конечно, остались друзья, которые успокаивали: «Перебесится баба и вернется!», но нашлись и такие, которые злорадствовали и распускали слухи один поганее другого. Морозов привычно старался не обращать на них внимания, но теща Зинаида Тимофеевна реагировала на сплетни однозначно, и два раза уже лежала в больнице с сердечными приступами и даже с подозрением на микроинсульт. Тем не менее, позицию заняла непримиримую: Альвина права, и только непонимание мужа, желавшего превратить ее в наседку, вынудило ее дорогую талантливую дочь покинуть семью.

Всякий раз, получив от Альвины сообщение, письменное или по телефону, Зинаида Тимофеевна пыталась донести до Виталия, насколько ее дочь теперь счастлива и успешна. Но Морозов очень тосковал о сыне, и соглашался выслушивать информацию о жизни бывшей жены только в той ее части, где разговор шел о Саше. В мае Альвина заявила, что подает на развод, а в конце июля позвонила мужу на его заводской телефон и скороговоркой сообщила, что в октябре на год уезжает вместе с Тальниковым в Америку, и осторожно справилась: не мог бы он, Виталий, забрать на это время сына к себе.

Морозов не поверил своему счастью. И даже позволил теще остаться в своем доме, чтобы присматривать за малышом, хотя в последнее время испытывал почти неодолимое желание оторвать ей голову или, по крайней мере, язык, с которого ежедневно слетали в его адрес обвинения, одно страшнее другого. Но ожидаемое в скором времени возвращение Саши на некоторое время примирило обе стороны. Мальчику срочно подыскали няньку, бывшую воспитательницу детского сада. Катя не находила себе места от нетерпения. Она страшно скучала по матери и брату, но после ее неожиданного отъезда заявила отцу, что в любом случае останется с ним. Правда, мать неожиданно забыла, что у нее есть старшая дочь, которую, наверно, следовало бы в первую очередь спросить об ее желании жить с тем или другим родителем. Но Морозов подозревал, что Роман Тальников не привык обременять себя детьми, поэтому вопрос о том, с кем оставаться Кате, отпал как бы сам по себе, и Альвиной ни разу не поднимался.

Виталий вздохнул, затушил окурок о дно пепельницы, поднялся из кресла и подошел к окну. Последние дни они были задернуты тяжелыми шторами. Но сейчас он отвел одну из них и посмотрел в сторону гор. Над ними клубились тяжелые тучи. Вот-вот выпадет первый снег, и окончательно скроет следы катастрофы. Поиски прекратят до весны…

Он сжал зубы и почти простонал про себя: «Альвина, Альвина! Что ты наделала?». Эта мысль не давала ему покоя с того мгновения, когда он узнал об исчезновении самолета, на котором бывшая жена летела вместе с Сашей. Прошло уже более двух недель. Ни сам самолет, ни видимых следов катастрофы так и не удалось обнаружить. В предполагаемом месте падения самолета бушевал невиданный для сентября лесной пожар. Надежда была на ливневые дожди. Наконец, выпали обильные осадки и потушили огонь, но пожар оставил после себя огромное пепелище и несколько тысяч гектаров практически непроходимого мертвого леса.

Морозов некоторое время с ненавистью смотрел на горы, потом перевел взгляд на фотографию Саши. Здесь ему только-только исполнилось девять месяцев. Это был крепкий и круглощекий малыш, с живыми веселыми глазенками. Но черная ленточка, перечеркнувшая уголок фотографии подтверждала, что у него был сын, но теперь его уже никогда не будет …

Виталий выругался. Сильный спазм сжал его горло, он закашлялся, а рука вновь потянулась к пачке сигарет.

В этот момент, как всегда без стука, вошла теща. Всю свою жизнь Зинаида Тимофеевна, выпускница монтажного техникума, ни дня не работавшая по специальности и преподававшая художественную вышивку на каких-то ускоренных курсах, считала, что все вокруг ей чего-то должны и многим обязаны. Сначала речь шла о муже, тихо скончавшемся от острой сердечной недостаточности на тридцатом году супружеской жизни, затем ее претензии перекинулись на дочь, а после ее отъезда в Москву, благополучно перекочевали на зятя.

Поджав тонкие губы, она обвела быстрым взглядом кабинет, полную окурков пепельницу на столе, неприбранную постель на диване, и вперила осуждающий взгляд в зятя.

— Почему не идешь завтракать? Сейчас подойдет машина. Слава уже звонил.

Слава был бессменным на протяжении десятка лет водителем Виталия, и без напоминаний Зинаиды Тимофеевны, Морозов знал, что машина за ним подойдет минута в минуту в семь тридцать утра. При виде бледного лица и тонких губ тещи, ее высокой костлявой фигуры у Виталия всякий раз поднималось в душе глухое раздражение. Но сегодня он неожиданно озвучил свое недовольство, тем самым, дав понять этому мерзкому созданию, вырядившемуся в брючный костюм погибшей дочери, что его терпение окончательно иссякло.

— Не превращайте меня в несмышленого младенца! — произнес он с расстановкой, не отводя взгляда от тещи. — Не стоит напоминать мне о вещах, о которых я знаю лучше вашего. Я не собираюсь завтракать дома, потому что мне осточертели ваши омлеты и овсянка. Позаботьтесь лучше о Кате. Не стоит забывать, что девочке требуется полноценная белковая пища, а не то, что полезно стареющему женскому организму.

Про стареющий женский организм слетело с языка непроизвольно, но теща побледнела до синевы на губах, и Виталий тут же покаялся, что опустился до столь мелочной мести.

Но к чести Зинаиды Тимофеевны она мгновенно пришла в себя и, смерив зятя ненавидящим взглядом, произнесла дрожащим от негодования голосом:

— Скоро я избавлю тебя от своего присутствия, но, учти, Катю я тебе не отдам. Нельзя оставлять девочку с человеком, у которого на первом месте работа и…

Теща обвела быстрым взглядом кабинет и, о, счастье! заметила все-таки пустую бутылку из-под виски. Виталий неосмотрительно спрятал ее за штору, которую сам же и отвернул в сторону.

— …И пьянство! — Добавила она с торжеством. — Я лишу тебя, сударь, родительских прав, я ославлю на весь белый след. И тебя не спасет ни твое высокое положение, ни деньги, которых ты успел изрядно нахапать! У меня найдутся люди, которые помогут опубликовать в газетах некоторые подробности твоей гнусной жизни. Возможно, им будет интересно узнать, по какой причине моя Альвина покинула тебя…

— Сбежала с любовником, вы это имеете в виду? — вежливо справился Виталий.

— Да, она сбежала! — воскликнула теща с пафосом и воздела руки к небу. — Но потому, что ты завел себе молоденькую любовницу, а бедную Альвину превратил в кухарку, домработницу, родильную машину! — Теща закрыла лицо руками и разрыдалась.

Прежде это было сигналом к прекращению ссоры, но раньше она никогда не приписывала ему наличие любовниц, и Виталий взбеленился:

— Что за чушь вы несете? Какие любовницы? Ваша дочь наставила мне рога, а вы пытаетесь обвинить меня во всех смертных грехах. Можете болтать, что угодно, и публиковать какие угодно инсинуации в мой адрес, но Катю вы не получите. К тому же, я, кажется, дал вам неделю, чтобы вы покинули мой дом. Но теперь я передумал. Даю вам только три дня на сборы. В четверг вас отвезут в аэропорт. Мне надоело, что вы постоянно настраиваете девочку против меня, рассказываете ей жуткие истории про мои нечестивые похождения. Объясните, о какой женщине идет речь, которую вы прочите Кате в мачехи? Почему изо дня в день вы внушаете ей мысль, что я вот-вот женюсь и брошу ее на произвол судьбы? Вы думаете, прежде чем говорите или что-то делаете? Катя вчера поднялась ко мне в кабинет вся в слезах. С ней случилась форменная истерика. Мне понадобилось два часа, чтобы убедить ее в том, что я не помышляю о женитьбе. И у меня нет женщины, которая реально бы претендовала на роль ее мачехи! Зарубите это себе на носу! И учтите, я не советую вам затевать судебную волокиту! Я не любитель драться, но за Катю я сломаю хребтину любому!

— Ты поплатишься за эти слова! — произнесла теща с интонациями героини дешевого телесериала. И закатив глаза, трагическим тоном изрекла: — Ты еще вспомнишь меня, Виталий! Забыл, сколько я сделала тебе добра? Но добро быстро стирается из памяти, и теперь можно вытирать о беззащитную больную женщину свои грязные подошвы.

Тема о беззащитной и больной женщине была бесконечной, и Виталий прервал ее раз и навсегда:

— Я не хотел бы сейчас взвешивать, как в мелочной лавке, кто кому и сколько причинил добра, и сколько зла. На том свете все сочтется, но сейчас мне некогда выяснять с вами отношения. Прошу в последний раз, покиньте мой кабинет! Мне надо переодеться. И предупреждаю, не смейте врываться ко мне без стука. Я же не вхожу в вашу спальню, когда мне заблагорассудится?

— Но я и не пью всякое пойло в одиночку! — Теща смерила его презрительным взглядом. — Смотри, так недолго и спиться…

— Этого счастья я вам не доставлю, — усмехнулся Виталий и демонстративно посмотрел на часы. — Ну же!

— Бурбон! — дернула костлявым плечом Зинаида Тимофеевна и, гордо задрав подбородок, торжественной поступью направилась к двери. На пороге повернула голову и злобно прошипела, вложив в последние фразы весь нерастраченный яд: — Ничего, еще попляшешь у меня! Я тебе устрою веселенькую жизнь, негодяй!

Бедное, измученное болезнями создание с такой силой хлопнуло дверью, что чуть не вывалились косяки.

Но схватка с тещей была лишь прелюдией перед грядущими испытаниями. Виталий об этом пока не подозревал, и думал лишь о том, что сегодняшний рабочий день будет едва ли не самым напряженным и длинным на нынешней неделе. Впрочем, она только начиналась, а в народе так и говорят: как зачнется, так и закончится.

Виталий вышел из кабинета и направился в соседнюю комнату. Она находилась рядом с бывшей супружеской спальней, в которую Морозов не заглядывал с момента обнаружения побега жены. Все здесь напоминало ему о былых счастливых моментах, которые воспринимались сейчас без всякой ностальгии, с горечью, а то и с откровенной ненавистью. По прошествии двух десятков лет он наконец-то понял, что никогда не был особенно любим, а решение Альвины отправиться с ним в Сибирь продиктовано было одним-единственным желанием, насолить бывшему мужу и заставить его мчаться следом за ней в даль несусветную, и, уливаясь слезами, умолять вернуться в священные театральные конюшни.

Но Тальников оказался мудрее и обошелся малой кровью. Послав вслед непутевой подруге несколько непечатных выражений, почти мгновенно нашел ей замену. Но для Виталия до сих пор оставался непонятным тот факт, почему вдруг признанного театрального мэтра потянуло на немолодую уже женщину, на несостоявшуюся актрису, которой Тальников, впрочем, передал почти все ведущие роли в своем театре. По слухам, Альвина вполне прилично с ними справилась, но все-таки звезд с неба не хватала. Или стареющего ловеласа поманило в теплое семейное гнездышко, которое Альвина при желании могла создать без особого труда? Его не испугало ни наличие грудного ребенка у нынешней пассии, ни полное отсутствие у нее средств к существованию. Роман Тальников был богат, и жалкая проза бытия волновала его меньше всего. Вероятно, воспоминания о первой чистой любви согревают души даже подобным циникам и эгоистам, к которым, несомненно, принадлежал Роман Тальников. Так думал Виталий Морозов, быстрым шагом минуя свою прежнюю спальню.

Возможно, он заблуждался по поводу своего последнего предположения, но углубиться в мысли ему помешал звонок мобильного телефона, который он включал с «первыми петухами», потому что давно уже приучил себя вставать не позднее пяти часов утра, чтобы на свежую голову поразмышлять над проблемами, которые ни в какую не решались накануне вечером…

На этот раз трубка осталась на рабочем столе в кабинете, и Виталий, чертыхнувшись, вернулся обратно. И правильно сделал, потому что звонил его старый приятель, начальник краевого УФСБ Владимир Сенчуков. Конечно, само слово «приятель» не слишком сочетается с аббревиатурой ФСБ, но Сенчукова и Морозова объединяло не только МВТУ имени Баумана, которое они закончили с разницей в один год, но и игра за сборную училища по волейболу, а позже, когда судьба свела их в Сибири, редкая совместная рыбалка или иногда пробежка на лыжах. Причем по лыжам Морозов был всегда впереди, а Сенчуков брал реванш на рыбалке…

— Слушай, — сказал в трубку Сенчуков, — тебе надо срочно подъехать в управление. Желательно, прямо сейчас!

— Прямо сейчас не могу! — ответил Виталий. — В восемь у меня важное совещание, потом встреча с журналистом из Москвы. — Он посмотрел на часы. — Через пять минут подойдет машина, а я еще без штанов.

— Ну и дела пошли! — Вздохнул тяжело Сенчуков. — Совсем берега потеряли! Разбаловали вас! Сам генерал госбезопасности тебе звонит, а ты кобенишься.

— Между прочим, я тоже генерал! — огрызнулся Морозов. — Говори, что случилось? Опять твои контрразведчики узбекского шпиона поймали?

— Не язви! А то обижусь! — вздохнул прямо в трубку Сенчуков. — Дело гораздо серьезнее, чем ты представляешь! Нам удалось обнаружить кое-что интересное касательно пропавшего самолета, вернее части его пассажиров. Но это все! Остальная информация не по телефону. — И уловив через мембрану участившееся дыхание своего собеседника, переспросил: — Так ты едешь? Или подождем, когда освободишься?

— Еду! — Не попрощавшись, Виталий отключил телефон и тут же набрал новый номер, теперь уже секретаря, чтобы предупредить ее о том, что совещание переносится на послеобеденное время, а визит журналиста откладывается на завтра. Никогда прежде Морозов не позволял себе подобных послаблений, но замаячившая впереди перспектива получения хоть какой-то информации о судьбе злосчастного самолета, заставила его забыть о должностных обязанностях и почувствовать себя вновь человеком.

Ему хватило пары минут, чтобы облачится в повседневную форму одежды: темно-серый пиджак, рубашку нейтральных тонов, скупой расцветки галстук и черные туфли. Возможно, приверженность к подобной весьма консервативной и скучной на взгляд Альвины одежде, породило о нем мнение, как о человеке сухом и рациональном, у которого разум преобладает над чувствами. Правда, Виталий не слишком считался с чужими взглядами на некоторые вопросы своего личного бытия. Себя он считал человеком излишне эмоциональным, поэтому, видно, и пытался скрыть свои чувства за личиной чрезмерной серьезности и отрешенности от всего, что мешало его деловым интересам.

Но сейчас ему не от кого было скрывать, насколько он потрясен свалившимся на него известием, поэтому ряд процедур, связанных с доведением внешнего вида до нужных параметров Морозов проделывал уже набегу, как-то набрасывал на шею кашне, натягивал на широкие плечи кожаное пальто, а на голову — шляпу. Ровно в семь тридцать он появился на крыльце своего особняка. Слава распахнул перед ним дверцу новенького «Ланд Круизера», но шеф махнул ему рукой:

— Оставайся и жди меня! — и сам взгромоздился на водительское сидение.

Обомлевший от столь неожиданного поступка «хозяина» Вячеслав не нашелся, что возразить, да так и остался стоять с открытым ртом, пока внедорожник не миновал ворота. И только тогда покачал в недоумении головой.

— Что за муха его укусила? Ишь, сорвался! Неужто, самолет обнаружили?

Вячеслав был одним из самых верных людей Морозова, знал своего шефа, как самого себя, поэтому не удивительно, что их мысли вот уже много дней текли в одном и том же направлении. И, кажется, не напрасно!

Глава 6

— Проходи! Присаживайся! — Сенчуков отошел от окна и жестом показал Морозову на стул, который располагался по правую сторону длинного стола для заседаний. Сам устроился напротив.

С пятого этажа серого здания, вознесшегося над центральной площадью краевого центра, хорошо просматривался местный «Белый дом» и все подходы к нему. Как-то Виталий пошутил, что сектор обстрела здесь просто замечательный, и в случае штурма хватит парочки пулеметов, чтобы отбить атаку. На что Сенчуков на полном серьезе ответил, что пулемет под столом у него всегда найдется, и даже кое-что более стоящее.

Но в этот раз Виталию было не до шуток. Не раздеваясь и даже не сняв шляпу, он опустился на стул, и, сложив, как примерный школьник, руки на столе, уставился на генерала.

Тот столь же молча посмотрел на него, затем поднялся со стула и прошел к своему столу, взял тонкую, зеленого цвета картонную папку и вернулся на место.

Виталий ждал. Он знал, Сенчуков страшно не любит, когда лезут поперек батьки в пекло, и преждевременно докучают ему вопросами.

— Слушай, здесь есть кое-что интересное. Насколько это реально и объективно, я сам пока точно не знаю. — Сказал, наконец, Сенчуков и, положив папку на стол, придавил ее растопыренной ладонью. Папка лежала сейчас на одинаковом расстоянии от обоих генералов. Но Морозов не смел к ней прикоснуться, потому что заметил в правом верхнем углу особый гриф. Материалы о пропавшем самолете были засекречены. И это Морозову очень сильно не понравилось. Но он не подал вида. Возможно, Сенчуков никогда не покажет ему содержимое папки, и он не узнает, какие на самом деле материалы скрывались под ее картонными обложками.

Ему понадобилось почти нечеловеческое усилие, чтобы сохранить самообладание. И только выступившие на висках и лбу капельки пота, сказали хозяину кабинета, что его визави уже на пределе.

— Сними пальто, — сказал Сенчуков, — у нас жарко. Летом продули систему, и теперь жарит, как в сауне.

Он продолжал удерживать папку ладонью, пока Морозов раздевался. Но пальто и шляпу Виталий бросил рядом на стул. Он боялся, что ноги его подведут, и он не сможет встать из-за стола.

Сенчуков убрал ладонь с папки, пододвинул ее к себе, достал очки… Виталию казалось, что прошло не менее получаса, когда Сенчуков, наконец, достал из папки несколько листков бумаги с мелким, набранным на компьютере текстом, и поднял на него взгляд.

— Слушай сюда, — сказал строго генерал, — и не делай поспешных выводов. Пока существуют отдельно взятые факты и версии, которые мои ребята тщательно проверяют. — Он встал и подошел к огромной карте края, висевшей на стене кабинета. Склонившись, обвел ладонью почти в самом низу карты участок территории, если судить по масштабу, километров этак в пятьсот в поперечнике. — Смотри, примерно над этим районом была потеряна связь с самолетом, — сказал он и выпрямился. — На полтыщи верст вокруг, если не считать трех староверческих деревенек, никакого жилья, ни одного человека. Охотничьи избушки заброшены, потому что в прежние времена охотников сюда забрасывали вертолетом. Теперь для охотхозяйств это непозволительная роскошь. Кругом — горы и дикая тайга. Буреломы, сушняк, никаких тебе троп и мостов через реки. Люди сюда проникают, конечно. По рекам, на моторных лодках. Грибы, ягоды, сам понимаешь… Но с недавних пор это тоже стало проблематично. Теперь тут биосферный заповедник федерального значения.

— Не тяни! — глухо сказал Виталий. — Говори, нашли самолет или нет!

— Не нашли! — быстро ответил Сенчуков. — Но есть информация, что кое-кто из пассажиров спасся.

— Альвина? — Морозов побледнел и приподнялся со своего места.

— Нет, не Альвина! — Сенчуков махнул ему рукой, приказывая сесть. — Тут другое! Но дай слово не дергаться, и выслушать все, что я сейчас скажу. — Он вернулся к столу, но не сел, а встал напротив Алексея и оперся о спинку стула. — Ты в курсе, район возможного падения самолета мы проверили очень тщательно. Мы предполагали, что какое-то время он мог лететь без связи, возможно, летчики пытались планировать, если произошли сбои в работе двигателей. Пока у нас на руках нет ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть наши догадки. Мы ничего не знаем, что произошло на борту. Катастрофа могла произойти от чего угодно. Не исключаем и террористический акт.

— Чеченцы? — быстро спросил Морозов.

— Пока только косвенные подтверждения. Прямых доказательств нет, — пожал плечами Сенчуков. — В Иркутск возвращался отряд нашего спецназа. Есть радиоперехват разговора двух чеченских полевых командиров. Один хвастался другому, что Асланбек замочил иркутян. Мы подозреваем, что речь идет об Асланбеке Хабиеве, брате полевого командира Фадыла Хабиева. Именно его отряд уничтожил иркутский спецназ. Асланбек поклялся отомстить за брата. Возможно, ему это удалось. Тогда гибель самолета его рук дело. Но существует вероятность, что Асланбек просто воспользовался известием об исчезновении самолета, и распустил слух о своем очередном подвиге.

— Но ты говоришь, что кто-то спасся? Откуда такая уверенность? И почему этого человека нельзя расспросить, что стряслось на борту самолета?

— Тут особый случай! — Сенчуков потер ладони и крякнул. — На борту находились две женщины: твоя супруга и еще одна, помоложе. Так вот, есть сведения, что спаслась более молодая, Елизавета Варламова. Как это случилось? Почему ей повезло? Об этом знают только там, на небесах. Такие случаи крайне редки! Один на несколько тысяч… Но это еще не все. Поступила информация, что женщина идет по тайге вместе с ребенком. И… — голос генерала внезапно сел, и он продолжал уже хриплым шепотом: — И, как показывают свидетели, это — мальчик, возрастом около года или чуть меньше.