Горящая земля Корнуэлл Бернард

Харальд ухмыльнулся. У него было широкое, как совок для ячменя, лицо, кривой с горбинкой нос, большой рот, а глаза – хищные, как у волка.

– Ты – Утред Говнюксон? – приветствовал он меня.

– Я знаю, что ты – Харальд Робкий, – ответил я оскорблением на оскорбление, как и полагалось.

Он уставился на меня. Теперь, когда Харальд был ближе, я разглядел, что его желтые волосы и борода в брызгах грязи, жирные и скатавшиеся, как волосы трупа, похороненного в дерьме. Река бурлила вокруг жеребца.

– Скажи своему королю, – обратился ко мне Харальд, – что он может избавить себя от многих бед, если уступит мне трон.

– Альфред приглашает тебя прийти и взять этот трон, – ответил я.

– Но сначала, – Харальд подался вперед и похлопал по шее коня, – ты вернешь то, что принадлежит мне.

– У нас ничего твоего нет.

– Скади, – напрямик сказал он.

– Она твоя? – спросил я, притворившись удивленным. – Но шлюха наверняка принадлежит любому, кто может за нее заплатить!

Он бросил на меня полный ненависти взгляд.

– Если ты к ней прикоснулся, – прорычал Харальд, показывая на меня пальцем руки, затянутой в перчатку, – если к ней прикоснулся хоть один из твоих людей, клянусь членом Тора, я заставлю тебя умирать так медленно, что от твоих воплей зашевелятся мертвецы в их ледяных пещерах!

«Он дурак, – подумал я. – Умный человек притворился бы, что эта женщина значит для него очень мало или вообще ничего».

Но Харальд уже продемонстрировал, чего стоит.

– Покажи мне ее! – потребовал он.

Я заколебался, будто прикидывая что-то. Я хотел, чтобы Харальд покрепче вцепился в наживку, поэтому приказал двум людям Стеапы привести Скади.

Она появилась с веревкой на шее, но ее красота и спокойное достоинство словно делали ее главной на укреплениях. В тот момент мне подумалось, что она – самая царственная из всех женщин, каких я когда-либо видел.

Скади двинулась к палисаду и улыбнулась Харальду, который послал своего коня на несколько шагов вперед.

– Они прикасались к тебе? – уточнил он у Скади.

Прежде чем ответить, она бросила на меня издевательский взгляд.

– Они недостаточно мужчины, господин! – крикнула Скади.

– Поклянись! – отозвался датчанин; в его голосе ясно слышалось отчаяние.

– Клянусь, – ответила она нежно.

Харальд развернул коня так, что тот встал боком ко мне. Подняв руку в перчатке, датчанин показал на меня:

– Ты выставил ее голой, Утред Говнюксон.

– Хочешь, чтобы я снова выставил ее так?

– За это ты лишишься глаз, – прорычал он, заставив Скади засмеяться. – Отпусти ее сейчас же, – продолжал Харальд, – и я тебя не убью! Вместо этого я посажу тебя на веревку слепым и голым и покажу всему миру.

– Ты тявкаешь, как щенок, – отозвался я.

– Сними веревку с ее шеи, – приказал Харальд, – и немедленно пошли ее ко мне!

– Приди и возьми ее, щенок! – крикнул я в ответ.

Я чувствовал подъем духа.

«Харальд доказал, что он – упрямый дурак», – подумал я.

Он желал Скади больше, чем желал Уэссекса, даже больше всех сокровищ королевства Альфреда. Помню, я решил, что привел его в точности туда, куда мне хотелось, словно на поводке…

Но тут он повернул коня и показал на увеличивающуюся толпу воинов на речном берегу. А из-за деревьев, густо растущих на дальнем берегу реки, появилась цепочка женщин и детей. То были наши люди, саксы, связанные друг с другом, потому что их захватили в рабство. Люди Харальда, грабя Восточный Уэссекс, без сомнения, хватали каждого ребенка и каждую молодую женщину, каких могли найти, и, кончив забавляться с пленницами, отправляли их на кораблях на рынки рабов во Франкии.

Но этих женщин и малюток привели на берег реки, где по приказу Харальда они опустились на колени. Самому младшему ребенку было примерно столько же лет, сколько моей Стиорре, и я все еще вижу глаза этой девочки, когда та смотрела вверх, на меня. Она видела полководца в сияющей славе, а я не видел ничего, кроме жалкого отчаяния.

– Начинайте! – крикнул Харальд своим людям.

Один из его воинов, ухмыляющееся животное, которое как будто могло побороть быка, шагнул к женщине на южном конце цепочки. Он высоко взмахнул боевым топором, а потом опустил – так, что лезвие раскроило несчастной череп и вонзилось в туловище. Сквозь шум реки я услышал хруст кости и увидел, как кровь брызнула выше головы Харальда, сидевшего на коне.

– Одна! – крикнул Харальд и сделал жест забрызганному кровью мужчине с топором.

Тот быстро шагнул влево, чтобы встать позади девочки, которая вопила, потому что видела, как только что убили ее мать. Вновь взмыло красное лезвие топора.

– Подожди! – окликнул я.

Харальд поднял руку, чтобы удержать топор в воздухе, и издевательски улыбнулся мне:

– Ты что-то сказал, господин Утред?

Я не ответил. Лишь наблюдал, как кровь растворяется в воде, исчезая вниз по течению.

Воин рассек веревку, привязывавшую мертвую женщину к ее ребенку, и пинком швырнул труп в реку.

– Говори, господин Утред, пожалуйста, говори, – сказал Харальд с преувеличенной вежливостью.

Остались тридцать три женщины с детьми. Если я ничего не сделаю, все они умрут.

– Перережьте ее веревку, – тихо приказал я.

Веревка на шее Скади была перерезана.

– Иди, – велел я ей.

Я надеялся, что она переломает ноги, спрыгнув с палисада, но сука гибко приземлилась, взобралась по дальней стороне рва и подошла к берегу реки.

Харальд поскакал к ней, протянув руку, и она взметнулась в седло позади него.

Скади посмотрела на меня, прикоснулась пальцем к губам и вытянула руку в мою сторону.

– Ты проклят, господин Утред, – с улыбкой крикнула она.

Потом Харальд ударил коня в бока и вернулся на дальний берег реки, туда, где женщин и детей вели обратно под деревья с густой листвой.

Итак, датчанин получил что хотел.

Но Скади желала стать королевой, а Харальд хотел меня ослепить.

– И что теперь? – спросил Стеапа низким рычащим голосом.

– Мы убьем ублюдка, – ответил я.

И, как слабую тень в пасмурный день, я ощутил проклятие Скади.

* * *

Той ночью я наблюдал за заревом костров Харальда, не за ближайшими в Годелмингаме, хотя они были довольно яркими, а за слабым отсветом более отдаленных огней. И заметил, что теперь большая часть неба стала темной. Последние несколько ночей огни были рассыпаны по всему Уэссексу, но теперь они стали ближе, значит люди Харальда собирались в одной точке.

Без сомнения, он надеялся, что Альфред останется в Эскенгаме, поэтому собирал свое войско не для того, чтобы взять нас в осаду, но, вероятно, для того, чтобы совершить внезапную стремительную атаку на столицу Альфреда, Винтанкестер.

Несколько датчан пересекли реку и объехали вокруг стен Эскенгама, но большинство оставались на дальнем берегу. Они делали то, чего я хотел, однако в ту ночь на сердце у меня было тяжело, хоть я и притворялся уверенным.

– Завтра, господин, – сказал я Эдуарду, сыну Альфреда, – враг пересечет реку. Они будут преследовать меня, а ты позволишь им проехать мимо бурга, выждешь один час, а потом последуешь за ними.

– Понимаю, – нервно ответил он.

– Следуй за ними, но не вступай в бой до тех пор, пока не доберешься до Феарнхэмма.

Стеапа, стоявший рядом с Эдуардом, нахмурился.

– А если они кинутся на нас?

– Не кинутся, – ответил я. – Просто выжди до тех пор, пока их войсконе проскачет мимо, а после следуй за ними до самого Феарнхэмма.

Это казалось несложным заданием, но я сомневался, что все получится так легко. Большинство врагов пересекут реку одним рывком, полные нетерпения, в погоне за мной, но отставшие будут следовать за ними весь день. Эдуарду придется оценить, когда самая большая часть армии Харальда окажется в часе пути впереди него, и тогда, не обращая внимания на отставших, преследовать Харальда до Феарнхэмма. Трудное решение, но советчиком Эдуарда станет Стеапа. Может, Стеапа и не слишком умен, зато обладал инстинктом убийцы, и этому инстинкту я доверял.

– У Феарнхэмма, – начал Эдуард, потом заколебался.

Показавшийся между облаками месяц озарил его бледное встревоженное лицо. Эдуард походил на отца, но в нем сквозила нерешительность, что было неудивительно. Ему исполнилось всего семнадцать лет, однако на него взвалили обязанности взрослого мужчины. С ним будет Стеапа, но, если Эдуард собирается стать королем, ему придется научиться нелегкому делу – принимать решения самому.

– У Феарнхэмма все будет просто, – небрежно бросил я. – Я и мерсийцы встанем к северу от реки. Мы займем холм, защищенный земляным валом. Люди Харальда пересекут укрепление, чтобы нас атаковать, а ты нападешь на них с тыла. Когда ты это сделаешь, мы атакуем их авангард.

– Просто? – эхом повторил Стеапа с намеком на веселье.

– Мы раздавим их, зажав между нашими войсками.

– С Божьей помощью, – твердо проговорил Эдуард.

– Даже без нее! – прорычал я.

* * *

Эдуард задавал мне вопросы почти час, вплоть до того, как колокол позвал его на молитву.

Он, как и его отец, хотел все понять и все обустроить, уложив в аккуратные списки, но это была война, а война никогда не бывает аккуратной. Я верил, что Харальд погонится за мной, верил, что Стеапа приведет большую часть армии Альфреда вслед за Харальдом, но я не смог бы дать Эдуарду никаких обещаний. Он хотел определенности, но я планировал битву и почувствовал облегчение, когда наследник ушел молиться вместе со своим отцом.

Стеапа оставил меня, и я стоял на укреплениях один. Часовые меня не тревожили, каким-то образом почувствовав мое дурное расположение духа. Услышав шаги, я не обратил на них внимания, в надежде, что, кто бы там ни был, он уйдет и оставит меня в покое.

– Тот самый лорд Утред, – произнес с ласковой насмешкой голос, когда шаги стихли за моей спиной.

– Та самая госпожа Этельфлэд, – отозвался я, не обернувшись.

Она сделала еще несколько шагов и встала передо мной:

– Как Гизела?

Я прикоснулся к молоту Тора у себя на шее:

– Собирается снова родить.

– Четвертый ребенок?

– Да, – ответил я и вознес молитву к дому богов, чтобы Гизела выжила в родах. – Как Эльфинн?

Эльфинн была дочерью Этельфлэд, еще младенцем.

– Растет и процветает.

– Единственный ребенок?

– И останется единственным, – горько проговорила Этельфлэд.

Я посмотрел на ее профиль, такой изящный в лунном свете.

Я знал Этельфлэд с младенчества. Тогда она была самым счастливым, самым беззаботным из детей Альфреда, но теперь ее лицо сделалось настороженным, как будто она съежилась после дурного сна.

– Отец зол на тебя, – сказала она.

– А бывало иначе?

На лице Этельфлэд промелькнула слабая улыбка.

– Он хочет, чтобы ты дал клятву Эдуарду.

– Знаю.

– Тогда почему ты ее не дашь?

– Потому что я не раб, которого передают новому господину.

– О! – В голосе ее звучал сарказм. – Значит, ты не женщина?

– Я забираю свою семью на север.

– Если мой отец умрет… – Этельфлэд заколебалась. – Когда мой отец умрет, что станется с Уэссексом?

– Им будет править Эдуард.

– Которому нужен ты.

Я пожал плечами.

– Пока ты жив, господин Утред, – продолжала Этельфлэд, – датчане задумаются, прежде чем на нас напасть.

– Харальд не задумался.

– Потому что он – дурак, – пренебрежительно бросила Этельфлэд. – И завтра ты его убьешь.

– Может быть, – осторожно ответил я.

Звук голосов заставил Этельфлэд повернуться, она увидела выходящих из церкви людей.

– Мой муж, – проговорила она – эти два слова были пропитаны ненавистью, – отправил послание господину Алдхельму.

– Алдхельм возглавляет войско мерсийцев?

Этельфлэд кивнула.

Я знал Алдхельма. Он был любимчиком моего кузена и человеком непомерных амбиций, коварным и умным.

– Надеюсь, твой муж приказал Алдхельму отправиться к Феарнхэмму.

– Так он и поступил.

Потом понизила голос и заговорила быстрей:

– Но еще он послал Алдхельму распоряжение отступить на север, если враг будет слишком силен.

Я подозревал, что это случится.

– Итак, Алдхельм должен сохранить мерсийскую армию?

– А как еще мой муж сможет захватить Уэссекс, когда мой отец умрет? – спросила Этельфлэд шелковым невинным голосом.

Я покосился на нее сверху вниз, но она глядела только на огни Годелмингама.

– Алдхельм будет сражаться? – спросил я.

– Нет, если это ослабит мерсийскую армию, – ответила она.

– Значит, завтра мне придется убедить Алдхельма выполнить свой долг.

– Но у тебя нет над ним власти, – сказала Этельфлэд.

Я похлопал по рукояти Вздоха Змея:

– У меня есть это.

– И у него пять сотен воинов, – продолжала Этельфлэд. – Но есть тот, кого он послушается.

– Ты?

– Поэтому завтра я поеду с тобой.

– Муж тебе запретит.

– Конечно запретит, – спокойно произнесла она, – но мой муж ничего не узнает. И ты окажешь мне услугу, господин Утред.

– Я всегда к твоим услугам, – ответил я преувеличенно беззаботно.

– Правда?

Она повернулась, чтобы посмотреть мне в глаза.

Я глянул на ее печальное милое лицо и понял, что просьба ее будет серьезной.

– Да, моя госпожа, – ласково сказал я.

– Тогда завтра, – горько проговорила она, – убей их всех. Убей всех датчан. Сделай это для меня, господин Утред.

Она прикоснулась к моей руке кончиками пальцев.

– Убей их всех.

Она любила датчанина и потеряла его в битве и теперь желала убить их всех.

* * *

У корней Иггдрасиля, древа жизни, сидят три пряхи. Они прядут нити нашей судьбы, и эти три пряхи сделали клубок пряжи из чистого золота для жизни Этельфлэд, но за минувшие годы вплели яркие нити в куда более темную ткань. Три пряхи видят наше будущее. Дар богов человечеству – то, что мы не можем видеть, куда будут направлены нити наших судеб.

Я слышал, как датчане поют в лагере на том берегу реки.

А завтра я уведу их к старому холму у реки. И там убью.

Глава четвертая

Следующий день был четвергом, Днем Тора, и я счел это добрым предзнаменованием. Как-то раз Альфред предложил переименовать дни недели, чтобы четверг стал Днем Марии, а может быть, Днем Святого Духа, но эта идея растаяла, как роса под летним солнцем. В христианском Уэссексе, нравилось это королю или нет, Тюр[3], Один, Тор и Фригг все еще вспоминались каждую неделю.

И в тот День Тора я увел две сотни воинов к Феарнхэмму, хотя на длинной улице бурга еще до восхода солнца собралось больше шестисот всадников.

Царил обычный хаос.

Стремянные ремни лопались, люди искали им замену, дети шмыгали между лошадьми, мечи точились в последний раз, по узким улицам, как туман, плыл дым от костров, на которых готовилась еда, звонил церковный колокол, монахи нараспев молились – а я стоял на укреплениях и наблюдал за дальним берегом реки.

Датчане, которые вчера переправились на наш берег, вернулись обратно еще до наступления темноты. Я видел дым их костров, поднимающийся между деревьями, но единственными врагами в поле моего зрения были двое часовых, присевшие у берега реки.

На мгновение я испытал искушение бросить все, что задумал, вместо этого повести шестьсот человек через реку и позволить им разорить лагерь Харальда, но искушение было мимолетным.

Я предположил, что большинство людей Харальда в Годелмингаме, и к тому врмени, как мы до них доберемся, они полностью проснутся.

Водоворот внезапной битвы может дать свой результат, но датчане неминуемо поймут, что на их стороне – преимущество в численности, и разорвут нас в кровавые клочья.

Мне хотелось сдержать обещание, данное Этельфлэд. Я хотел убить их всех.

Когда встало солнце, я сделал свой первый ход, и сделал его громко.

В Эскенгаме затрубили рога, потом северные ворота отворились, и четыре сотни всадников устремились в поля. Первые всадники остановились на берегу реки, там, где их ясно видели датчане, и ждали, пока остальные не проедут через ворота. Как только все четыре сотни собрались вместе, они повернули на запад и быстро поскакали под деревьями к дороге, ведущей к Винтанкестеру.

Я все еще находился на укреплениях, откуда наблюдал, как датчане собрались и уставились на то, что происходит на нашем берегу. Я не сомневался, что гонцы уже мчатся галопом, чтобы найти Харальда и сообщить ему, что армия саксов отступает.

Только мы не отступали, потому что, едва очутившись под деревьями, четыреста человек сделали крюк, вернулись и снова въехали в Эскенгам через западные ворота, скрытые от глаз врага.

Вот тогда я спустился на главную улицу и сел в седло Смоки. Я оделся для войны – кольчуга, золото и железо.

Альфред появился в дверях церкви, полуприкрыв глаза, когда внезапно после святого полумрака очутился на солнечном свете. Он ответил кивком на мое приветствие, но ничего не сказал.

Этельред, мой кузен, был куда громогласнее: он требовал, чтобы ему сообщили, где его жена. Я слышал, как слуга доложил, что Этельфлэд молится в женском монастыре. Это, казалось, удовлетворило Этельреда, который громко заверил меня, что его мерсийские войска будут ждать у Феарнхэмма.

– Алдхельм – хороший человек, – сказал он. – Ему нравится сражаться.

– Рад этому, – отозвался я, притворяясь другом кузена, точно так же как Этельред притворялся, что не давал никаких секретных наставлений отступить на север, если Алдхельм решит, что врагов слишком много и они слишком сильны.

Я даже протянул руку, нагнувшись с высокого седла Смоки.

– Мы завоюем великую победу, господин Этельред, – в полный голос произнес я.

Этельреда на миг как будто удивила моя любезность, но тем не менее он пожал мою руку.

– С Божьей помощью, кузен, – сказал он. – С Божьей помощью.

– Я буду молиться об этом.

Король кинул на меня подозрительный взгляд, но я только жизнерадостно улыбнулся.

– Приведи войска, когда ты сочтешь, что настал подходящий момент, – окликнул я сына Альфреда, Эдуарда. – И всегда слушайся советов господина Этельреда.

Эдуард посмотрел на отца в ожидании подсказки – что ответить, но король промолчал. Эдуард нервно кивнул:

– Я так и поступлю, господин Утред. И да будет с вами Господь!

Господь, может, и будет со мой, но Этельред – нет. Он решил отправиться с войсками восточных саксов, которые последуют за датчанами, – и таким образом стать частью молота, что сокрушит войска Харальда на наковальне мерсийских воинов. Я слегка опасался, что Этельред захочет отправиться со мной, но он решил остаться с шурином, и это имело смысл: если Алдхельм вздумает отступить, обвинить в том Этельреда будет нельзя.

Я подозревал, что имелась еще одна причина. Когда Альфред умрет, Эдуарда провозгласят королем, но только если витан не захочет возвести на трон более зрелого и опытного человека. И Этельред, без сомнения, верил, что завоюет больше славы, сражаясь сегодня вместе с восточными саксами.

Натянув шлем с головой волка, я послал Смоку ближе к угрюмому Стеапе. Тот ожидал рядом с кузней, облаченный в кольчугу и увешанный оружием. Из дверей вился дым горящего угля.

Я наклонился и хлопнул друга по шлему:

– Ты знаешь, что делать?

– Расскажи мне это еще раз, – прорычал он, – и я вырву тебе печень и зажарю ее.

Я ухмыльнулся.

– Увидимся вечером, – бросил я.

Мне пришлось делать вид, что восточными саксами командует Эдуард, а Этельред – его главный советник, но на самом деле доверил Стеапе позаботиться о том, чтобы день прошел, как я запланировал. Я хотел, чтобы Стеапа выбрал момент, когда семь сотен воинов покинут Эскенгам и пустятся вдогонку за людьми Харальда. Если они уедут слишком рано, Харальд сможет повернуться и покрошить их на куски, а если они выступят слишком поздно, моих семьсот воинов перебьют у Феарнхэмма.

– Сегодня мы собираемся одержать славную победу, – напомнил я Стеапе.

– Если будет на то Божья воля, господин.

– Если будет на то воля твоя и моя, – со смехом парировал я, наклонился и принял из рук слуги тяжелый щит из дерева липы.

Повесив щит за спину, я послал Смоку к северным воротам, где ожидала цветистая повозка Альфреда, запряженная шестью лошадьми. Мы впрягли в громоздкую повозку лошадей, потому что они быстрее быков. Единственным пассажиром был несчастный с виду Осферт, одетый в ярко-голубой плащ, с бронзовым обручем на голове. Датчане не знали, что Альфред чурается большинства символов королевской власти. Они считали, что король обязан носить корону, поэтому я приказал Осферту надеть эту полированную побрякушку.

Я также уговорил аббата Ослака дать мне две наименее ценные монастырские реликвии. В одной из них – серебряном ларце, покрытом изображениями святых и усеянном гагатом и янтарем, раньше хранилась кость пальца ноги святого Седды, но теперь в ящике лежала галька. Это озадачит датчан, если, как я надеялся, они захватят повозку. Во втором ларце, тоже из серебра, хранилось перо голубя, потому что Альфред славился тем, что никуда не отправлялся без пера, выдернутого из голубя, которого Ной выпустил из своего ковчега. Кроме реликвий, в повозку поместили окованный железом сундук, наполовину полный серебра. Наверное, мы потеряем это серебро, но я рассчитывал заполучить куда больше.

Аббат Ослак, в кольчуге под монашеской рясой, настоял на том, чтобы сопровождать моих воинов. На его левом боку висел щит, к широкой спине он пристегнул громадный военный топор.

– Похоже, топором частенько пользовались, – приветствовал я аббата, заметив зазубрины на широком лезвии.

– Мне довелось послать в ад много язычников, господин Утред, – со счастливым видом подтвердил аббат.

Я ухмыльнулся и поскакал к воротам, где отец Беокка, мой старый и строгий друг, ожидал, чтобы нас благословить.

– Да будет с вами Бог, – сказал он, завидев меня.

Я улыбнулся, глядя на него сверху вниз.

Беокка был хромым, седовласым, косым и косолапым. И он был одним из лучших людей, кого я знал, хотя ужасно меня не одобрял.

– Молись за меня, отец, – попросил я.

– Я никогда не перестаю за тебя молиться.

– И не дай Эдуарду вывести людей из города слишком скоро! Доверься Стеапе! Он, может, и туп, как брюква, но знает, как надо сражаться.

– Я буду молиться, чтобы Бог даровал им обоим здравое суждение, – ответил мой старый друг.

Беокка протянул здоровую руку, чтобы стиснуть мою, затянутую в перчатку:

Страницы: «« 1234567 »»

Читать бесплатно другие книги:

Роман Дафны Дюморье (1907–1989) «Моя кузина Рейчел», по мнению многих критиков, не уступает прославл...
Опасная штука – ревность. Доводит ревнивиц до морга! Умрут, но не уступят сопернице жениха. Тем боле...
В сборнике представлены самые популярные сказки Ганса Христиана Андерсена: Снежная королева, Огниво,...
Фейт Харрингтон жила в мире роскоши и гламура, но однажды потеряла все.Она находит в себе мужество н...
«Сломаюсь – но не согнусь» – начертано на фамильном гербе рода Врангелей, и этот девиз определял вес...
Атлантический вал стал самой грандиозной системой береговых укреплений в истории человечества. Его б...