Горящая земля Корнуэлл Бернард

Альфред выдержал скачку, несмотря на боль, которую причиняло ему пребывание в седле, и наблюдал за происходящим от края леса, в то время как священники и монахи возносили хвалы своему Богу за истребление язычников, которые сделали красными заливные луга на южном берегу реки Уэй.

Эдуард, хрупкий молодой человек, сражался вместе со Стеапой. После боя Стеапа был полон гордости за него.

– Он храбр, – сказал мне Стеапа.

– Искусством меча владеет?

– Он быстро орудует запястьем, – одобрительно проговорил Стеапа.

Этельред раньше Стеапы понял, что рано или поздно всадников остановит простой напор тел, и уговорил олдермена Этельнота из Суморсэта спешить сотню его людей и построить их «стеной щитов».

Эта «стена» неуклонно шла вперед, и чем больше коней саксов погибали или получали раны, тем больше людей присоединялось к «стене щитов». Она продвигалась как ряд жнецов с серпами в руках. Сотни датчан погибли. На южном берегу, под высоким солнцем, бушевала резня, и враги даже не предприняли попытки построиться и дать отпор. Они умирали, или пересекали реку, или попадали в плен.

Однако около половины войска Харальда успело пересечь брод, и эти люди рвались в бой. Даже когда позади них началась резня, они двинулись на холм, чтобы нас убить.

Появился и сам Харальд; слуга вел за ним вьючную лошадь. Харальд выступил на несколько шагов из своей удлиняющейся «стены щитов», чтобы убедиться – мы видим ритуал, которым он пугал врагов. Он встал к нам лицом, огромный в плаще и кольчуге, и раскинул руки, как будто его распяли. В правой руке он держал массивный боевой топор. Взревев, что мы будем кормить собой склизких червей смерти, он убил лошадь топором. Для этого ему потребовался всего один удар, и животное еще дергалось в предсмертных судорогах, когда Харальд вскрыл лошадиный живот и сунул свою непокрытую голову в кровавые внутренности.

Мои воины молча наблюдали за этим. Харальд, не обращая внимания на бьющие копыта, подержал голову глубоко в лошадином брюхе, потом встал и повернулся, чтобы показать окровавленное лицо, пропитанные кровью волосы и густую бороду, с которой капала кровь.

Харальд Кровавые Волосы был готов к битве.

– Тор! – прокричал он, запрокинув лицо и воздев топор к небу. – Тор!

Он указал топором на нас.

– Теперь мы убьем вас всех! – завопил он.

Слуга принес ему огромный щит с нарисованным на нем топором.

Я не уверен, что Харальд заметил происходящее на дальнем берегу реки, – этот берег скрывали от него дома Феарнхэмма. Он мог предполагать, что саксы атакуют с тыла; вообще-то, конунг должен был все утро получать донесения о битве. Как рассказал мне Стеапа, преследующие саксы то и дело встречались с отставшими датчанами на дороге, идущей от Эскенгама. Вот только внимание Харальда было сосредоточено на холмах Феарнхэмма, где, как он считал, угодил в ловушку Альфред. Он мог проиграть битву на южном берегу и все-таки выиграть королевство на северном. Поэтому Харальд повел своих людей вперед.

Я собирался позволить датчанам атаковать нас в надежде на то, что древний земляной вал даст нам дополнительную защиту, но, когда строй Харальда двинулся вперед с оглушительным ревом ярости, я увидел, как они уязвимы. Харальд, может, и не сознавал, какая беда обрушилась на его отряды на другом берегу реки, зато многие его воины поворачивались, пытаясь разглядеть, что же там происходит. Люди, опасающиеся нападения с тыла, не будут сражаться со всем жаром. Мы должны их атаковать.

Я вложил в ножны Вздох Змея и вытащил Осиное Жало, свой короткий меч.

– «Свиная голова»! – закричал я. – «Свиная голова»!

Мои люди поняли, чего я хочу.

Они повторяли это сотни раз, прежде чем попытались выполнить маневр в бою, но теперь часы практики окупились сполна, когда я повел их с земляного вала и через ров.

«Свиная голова» – это клин, наконечник копья из людей, и я не знал более быстрого способа сломать «стену щитов». Я шел впереди, хотя Финан пытался оттеснить меня в сторону.

Датчане замедлили шаг, – возможно, их удивило, что мы покинули вал, а может, они наконец поняли, что ловушка захлопнулась. Единственный способ выбраться – уничтожить нас. Харальд точно осознал это и проревел приказ идти вверх по склону. Я же кричал своим людям, чтобы они поторапливались.

Этот бой начался так быстро. Я вел клин вниз по некрутому спуску, а Харальд понукал своих людей, чтобы те двигались вверх, но датчане были сбиты с толку, они вдруг начали бояться, и «стена» врагов стала распадаться еще до того, как мы до нее добрались. Некоторые воины послушались Харальда, другие попятились, поэтому строй их прогнулся. Но в центре, где развевалось знамя с черепом волка и топором, остатки «стены щитов» держались твердо. Там собралась корабельная команда Харальда, и именно туда был нацелен мой клин.

Мы издавали оглушительный боевой клич. Окованный железом щит тяжело давил на мою левую руку, Осиное Жало было отведено назад. Этот меч с коротким клинком предназначался для колющих ударов. Вздох Змея был изумительным мечом, но длинным, как топор с длинным топорищем, и мог стать помехой в битве в «стене щитов».

Я знал, что, когда мы врежемся во вражеский строй, придется прижиматься к врагам так же тесно, как прижимался бы к любовнице, и что в подобной давке именно короткий меч станет смертоносным.

Я нацелился на самого Харальда. Он не надел шлема, полагаясь на то, что блестящая на солнце кровь приведет в ужас его врагов. Датчанин и впрямь приводил в ужас: огромный здоровяк, рычащий, с дикими глазами. С его слипшихся волос капало красное, на его щите было изображено лезвие топора. Оружием ему служил боевой топор с короткой рукоятью и тяжелым лезвием.

Он вопил, как демон, не сводя с меня глаз; ощеренный рот кровавой маски.

Помню, когда мы рвались вниз по склону холма, я подумал, что он пустит в ход топор, чтобы меня рубануть. Тогда мне придется вскинуть щит, а сосед Харальда, смуглый человек с коротким мечом, сунет клинок под нижний край моего щита и выпотрошит меня.

Но справа бежал Финан, и это означало, что смуглый датчанин обречен.

– Убейте их всех! – прокричал я воинский клич Этельфлэд. – Убейте их всех!

Я даже не повернулся, чтобы посмотреть, ведет ли Алдхельм своих людей вперед, но он их вел.

Все, что я чувствовал, – это страх перед боем в «стене щитов» и подъем духа перед боем в «стене щитов».

– Убейте их всех! – вопил я.

И щиты врезались друг в друга.

Поэты говорят, что в Феарнхэмм явились шесть тысяч датчан, а иногда исчисляют их десятком тысяч. Без сомнения, чем старше будет становиться эта история, тем больше будет численность наших врагов.

По правде говоря, я думаю, что Харальд привел около шестнадцати сотен человек, потому что часть его армии осталась у Эскенгама. А сейчас у него было больше людей, чем тогда у Эскенгама и Феарнхэмма. Он приплыл из Франкии примерно на двухстах судах, и на этих судах могли находиться пять или шесть тысяч воинов, но меньше половины из них нашли лошадей, и не все всадники прискакали к Феарнхэмму. Некоторые задержались в Кенте, где заявили свои права на захваченную землю, другие грабили Годелмингам.

Итак, сколько же нам противостояло людей? Возможно, половина войск Харальда пересекла реку, когда мои войска и воины Алдхельма атаковали. Не больше восьмисот человек. Причем некоторые из датчан даже не стояли в «стене щитов», а все еще искали добычу в домах Феарнхэмма.

Поэты говорят мне, что враги превосходили нас числом, но, по-моему, на нашей стороне сражалось больше воинов.

И мы были более дисциплинированны. И еще у нас имелось преимущество: мы находились выше людей Харальда. И вот мы ударили в его «стену».

Я нанес удар щитом. Чтобы «свиная голова» сработала, атака должна быть быстрой и жесткой.

Помню, я вновь прокричал воинский клич Этельфлэд:

– Убейте их всех! – И потом прыжком одолел последнее разделяющее нас пространство, вложив весь свой вес в левую руку с тяжелым щитом.

Мой щит врезался в щит Харальда, так что того отбросило назад. Я ткнул Осиным Жалом под нижним краем своего круглого щита. Клинок ударил и пронзил. Момент неясности, замешательства. Я знаю, что Харальд обрушил свой топор, потому что его лезвие искалечило кольчугу у меня на спине, хотя и не коснулось кожи. Мой внезапный прыжок, должно быть, вынес меня за пределы досягаемости топора. Позже я выяснил, что мое плечо превратилось в сплошной темный кровоподтек, и понял, что сюда попало топорище, но во время боя я не почувствовал боли.

Называю это боем, но вскоре все было кончено.

Что я помню, так это как пронзало Осиное Жало, помню ощущение клинка, вошедшего в плоть. Я понял, что ранил Харальда, но потом тот вывернулся, уйдя влево, отброшенный в сторону весом и скоростью нашей атаки, и Осиное Жало высвободилось.

Финан справа прикрывал меня щитом, когда я врезался во второй ряд и опять сделал выпад Осиным Жалом, продолжая двигаться вперед.

Я ударил датчанина железным умбоном и увидел, как копье Райпера вышибло ему глаз.

В воздухе висел запах крови, звучали вопли, чей-то меч мелькнул справа от меня, пройдя между щитом и моим туловищем. Я просто продолжал идти вперед, а Финан полоснул коротким мечом по руке напавшего на меня. Вражеский меч бессильно упал.

Теперь я двигался медленно, толкая людей впереди, в то время как меня толкали те, кто шел сзади. Я делал Осиным Жалом короткие сильные выпады, и в моих воспоминаниях эта часть битвы вершилась в полной тишине.

Конечно же, тишины быть не могло, но так мне кажется, когда в памяти всплывает битва при Феарнхэмме.

Я вижу гримасы. Вижу мелькание клинков. Вспоминаю, как присел, толкая вперед. Я помню взмах топора слева от меня и как Райпер поймал топор на щит и щит его раскололся. И как споткнулся о труп лошади, которую Харальд принес в жертву Тору, но меня потянул вверх датчанин и попытался выпотрошить меня коротким клинком. Этот клинок остановила золотая пряжка моего пояса, и я помню, как резанул Осиным Жалом промеж ног врага и дернул клинок назад, а потом наблюдал, как глаза датчанина распахнулись от ужасной боли. А после он внезапно исчез, и – так же совершенно внезапно – передо мной не осталось больше щитов. Впереди были лишь огород с овощами, навозная куча да домик – его изувеченная соломенная кровля грудой лежала на земле. Я помню все это, но я не помню никакого шума.

Позже Этельфлэд сказала мне, что наша «свиная голова» прошла прямо через строй Харальда. Так, должно быть, это выглядело с вершины холма, откуда она наблюдала, хотя мне все это казалось медленной и тяжелой работой. Но мы и вправду прошли сквозь строй датчан, раскололи «стену щитов» Харальда, и теперь должна была начаться бойня.

Без «стены щитов», где сосед помогает соседу, каждый датчанин сражался сам за себя, а наши люди, восточные саксы и мерсийцы, все еще стоявшие в строю – щит сомкнут со щитом, – резали, полосовали и пронзали обезумевших врагов.

Паника распространилась быстро, как огонь на сухом жнивье. Датчане бежали, и я жалел лишь о том, что наши лошади остались на вершине холма, под охраной мальчишек, иначе мы пустились бы в погоню и перебили бы врагов.

Но некоторые люди Харальда пытались сопротивляться. Всадники, те, что готовились обогнуть холм и напасть на нас сзади, ринулись на нашу «стену щитов», однако лошади не очень-то хотели атаковать плотные ряды. Датчане колотили копьями по щитам, заставив наш строй прогнуться, к тому же к ним присоединились другие. «Свиная голова» потеряла форму клина, но мои люди оставались вместе, и я повел их навстречу внезапной яростной атаке.

Конь попятился от меня, молотя копытами, и я принял на щит гремящие удары. Жеребец щелкнул на меня зубами, а его всадник рубанул сверху вниз мечом; железный край щита остановил клинок. Мои люди окружили атакующих, которые осознали опасность и оттянулись назад… И тут я впервые увидел, зачем они вообще атаковали.

Они пытались спасти Харальда. Два моих воина захватили его знамя – окрашенный красным волчий череп на древке со штандартом, изображающим лезвие топора, – но сам Харальд лежал в крови среди горошка.

Я закричал, что мы должны его захватить, но на моем пути был конь, и его всадник все еще дико размахивал мечом. Я вонзил Осиное Жало в лошадиное брюхо и увидел, как Харальда тащат назад за лодыжки. Огромный датчанин перебросил своего конунга через седло, а другие повели лошадь прочь. Я хотел добраться до них, но Осиное Жало застряло в теле содрогающегося коня, всадник которого все еще тщетно пытался меня убить, поэтому я выпустил рукоять короткого меча, схватил врага за запястье и дернул. Раздался вопль, когда конник свалился с седла.

– Убей его! – прорычал я человеку, стоявшему рядом со мной, и высвободил Осиное Жало.

Но было поздно: датчане ухитрились вытащить раненого Харальда. Я вложил Осиное Жало в ножны и взялся за Вздох Змея.

В этот день сражения в «стене щитов» закончены. Теперь мы будем охотиться за датчанами по переулкам Феарнхэмма и за его пределами.

* * *

Большинство людей Харальда бежали на восток, но не все. Две наши атаки раскололи орду датчан, стиснули ее, и некоторым пришлось спасаться на западе, углубляясь в Уэссекс.

Теперь реку пересекали первые всадники-саксы, преследующие беглецов. За датчанами, которые убегут от этой погони, будут охотиться крестьяне. Тех, что бежали на восток, увозя своего раненого вождя, было больше, и они приостановились в полумиле от Феарнхэмма, чтобы собраться с силами. Но как только появились сакские всадники, эти датчане продолжили отступление. И в Феарнхэмме тоже все еще оставались враги. Они укрылись в домах, где мы охотились на них, как на крыс.

Датчане молили о пощаде, но мы не даровали ее, потому что все еще были рабами неистового желания Этельфлэд.

Я убил человека на навозной куче, рубанув его Вздохом Змея и располосовав его горло наконечником меча. Финан в погоне за двумя датчанами ворвался в дом, и я поспешил за ним, но оба врага были уже мертвы к тому времени, как я влетел в дверь.

Финан швырнул мне золотой браслет, а потом мы оба окунулись в освещенный солнцем хаос.

Всадники галопом скакали по улице, выискивая врагов. Я услышал крик позади хижины, мы с Финаном побежали туда и увидели огромного датчанина – на руках его блестели серебряные и золотые браслеты, на шее висела золотая цепь; он сражался с тремя мерсийцами. Я понял, что это капитан корабля, человек, который привел свои команды на службу Харальду в надежде найти себе земли в стране восточных саксов. Но вместо земель нашел могилу в краю восточных саксов.

Он был умелым и быстрым, его меч и помятый щит сдерживали атакующих, а потом датчанин увидел меня и по моему военному снаряжению распознал во мне богача. В тот же миг трое мерсийцев шагнули назад, чтобы предоставить мне привилегию убить здоровяка.

– Крепко держи свой меч, – сказал я ему.

Тот кивнул. Он взглянул на амулет-молот, висящий у меня на шее. Датчанин потел, но не от страха. То был теплый день, а все мы были в кожаной одежде и кольчугах.

– Жди меня в пиршественном зале, – сказал я.

– Меня зовут Отар.

– Утред.

– Отар Наездник Шторма, – представился он.

– Я слышал это имя, – вежливо ответил я, хотя на самом деле никогда его не слыхал.

Отар хотел, чтобы мне было известно его имя, – тогда я мог бы рассказать людям, что Отар Наездник Шторма умер славной смертью, а я велел ему крепко держать меч, чтобы Отар Наездник Шторма отправился пировать в зал в Валгалле, куда отправляются все воины, храбро встретившие смерть.

Нынче, хотя я стар и слаб, я всегда ношу меч: когда придет мой час, я отправлюсь в тот далекий зал, где меня ждут люди вроде Отара. Я предвкушаю встречу с ними.

– Мой меч, – сказал великан, поднимая оружие, – зовут Ярким Пламенем. – И поцеловал клинок. – Он хорошо мне послужил.

Отар помедлил.

– Утред Беббанбургский?

– Да.

– Я встречался с Эльфриком Щедрым, – сказал Отар.

Только пару биений сердца спустя я понял, что он имеет в виду моего дядю, который узурпировал мое наследство в Нортумбрии.

– Щедрый? – переспросил я.

– А как еще он сохраняет свои земли, кроме как платя датчанам за то, чтобы они держались подальше? – ответил Отар вопросом на вопрос.

– Я надеюсь убить и его тоже.

– У него много воинов, – сказал Отар.

И с этими словами он сделал быстрый выпад Ярким Пламенем, надеясь застать меня врасплох и попасть в Валгаллу, похваляясь моей смертью.

Но я был так же быстр, и Вздох Змея отбил клинок в сторону, а я ударил врага умбоном щита, толкнув его назад. Потом быстро крутанул мечом и понял, что Отар даже не пытается парировать выпад Вздоха Змея, который скользнул по его горлу.

Я вынул Яркое Пламя из руки мертвеца. Мне пришлось перерезать ему глотку, чтобы не повредить кольчугу еще больше. Кольчуга – дорогой трофей, столь же ценный, как и браслеты на руках Отара.

Феарнхэмм был полон мертвецов и одержавших победу живых воинов.

Едва ли не единственными выжившими датчанами были те, что укрылись в церкви, и уцелели они лишь потому, что Альфред переправился через реку и настоял на том, что церковь – это убежище. Он сидел в седле с напряженным от боли лицом, в окружении священников, пока датчан выводили из церкви.

Этельред тоже был там, с окровавленным мечом.

Алдхельм ухмылялся.

Мы одержали замечательную победу, великую победу, и вести о резне распространятся повсюду, куда норманны поведут свои корабли, и капитаны кораблей узнают, что отправиться в Уэссекс – значит выбрать короткий путь к могиле.

– Хвала Господу, – приветствовал меня Альфред.

Моя кольчуга была покрыта кровью. Я знал, что ухмыляюсь, как Алдхельм. Отец Беокка чуть не плакал от радости.

Потом появилась Этельфлэд, все еще верхом на лошади, и два мерсийца, ведущие пленного.

– Она пыталась убить тебя, господин Утред! – со счастливым видом проговорила Этельфлэд, и я понял, что пленный – это всадник, коня которого я пырнул Осиным Жалом.

Это была Скади.

* * *

Этельред уставился на свою жену, без сомнения гадая, что та делает в Феарнхэмме, облаченная в кольчугу, но у него не было времени задать вопрос, потому что Скади начала выть. Это был ужасный вопль, похожий на вопли женщины, которую пожирает могильный червь. Скади рванула себя за волосы, упала на землю и начала корчиться.

– Я проклинаю тебя! – провыла она.

Схватила пригоршню земли и втерла ее в свои черные волосы, а потом сунула их в рот – и все это время корчилась и вопила.

Один из стороживших ее людей держал кольчугу, которая была на Скади в битве. Теперь женщина Харальда осталась в льняной сорочке – она внезапно разорвала ткань, обнажив груди. Девица измазала землей груди, и я невольно улыбнулся, когда Эдуард, стоявший рядом с отцом, широко раскрытыми глазами уставился на наготу Скади.

У Альфреда был такой вид, как будто боль, которую он испытывал, стала еще сильней.

– Заставьте ее замолчать, – велел он.

Один из мерсийских охранников огрел Скади по голове древком копья, и она упала на бок. Теперь на ее черных, как вороново крыло, волосах кровь смешалась с грязью, и я подумал, что она без сознания, но потом Скади выплюнула грязь и посмотрела на меня снизу вверх.

– Проклятый, – прорычала она.

И одна из прях взяла нить моей жизни. Мне нравится думать, что пряха заколебалась. Но может, и нет. Может, наоборот, улыбнулась. Колебалась она или нет, но воткнула свою костяную иглу вбок, в более темную ткань.

Wyrd bi ful rd. Судьбы не избежать.

Глава пятая

• Острые клинки кололи, острия копий пронзали,
• Когда Этельред, повелитель бойни, разил тысячи.
• Река вздулась от крови, напоенная мечами вода.
• И Алдхельм, благородный воин, последовал за своим господином.
• В битву, ожесточенную битву, разя врага.

В таком духе поэма продолжается много, много, очень много строк.

Предо мной лежит пергамент, хотя спустя мгновение я его сожгу. Конечно, мое имя в нем не упоминается, поэтому я и сожгу его. Мужчины умирают, женщины умирают, скот умирает, но репутация живет, как эхо песни. Однако почему люди должны петь об Этельреде? Он сражался довольно хорошо в тот день, но Феарнхэмм – не его битва, а моя.

Я плачу моим поэтам за то, чтобы они записывали свои песни, но они предпочитают лежать на солнышке и пить мой эль, и, честно говоря, поэты наскучили мне. Терплю их ради гостей в моем доме, которые ожидают услышать арфу и хвастовство.

Любопытство заставило меня купить этот предназначенный для сожжения пергамент у монаха, продающего такие песни в благородных домах. Он пришел из земель, где раньше находилась Мерсия, и, само собой, мерсийские поэты должны превозносить свою страну – иначе никто никогда о ней даже бы не услышал. Поэтому и пишут такую ложь, но и они не могут соперничать с церковниками.

Все анналы в наше время написаны монахами и священниками. Человек может сбежать из сотен битв и ни разу не убить ни одного датчанина, но, пока он дает деньги церкви, о нем будут писать как о герое.

Битва у Феарнхэмма была выиграна благодаря двум вещам.

Во-первых, Стеапа привел людей Альфреда на поле как раз тогда, когда они были нужны. Уверен – в тот день все легко могло пойти наперекосяк. Этелинг Эдуард, конечно, теоретически командовал той половиной армии, и он, как и Этельред, имел больше власти, чем Стеапа. Вообще-то, оба они настаивали на том, чтобы покинуть Эскенгам как можно быстрее, отменив приказ Стеапы, но Альфред отклонил их предложение. Король был слишком болен, чтобы командовать самому, но, как и я, он научился доверять животным инстинктам Стеапы.

Поэтому всадники появились в тылу армии Харальда, когда та пребывала в беспорядке и половина ее все еще ожидала переправы через реку.

Вторая причина нашего успеха – это скорость, с которой мой клин разбил «стену щитов» Харальда. Такие атаки не всегда срабатывают, но мы имели преимущество, находясь выше по склону, и датчане, думаю, уже пали духом из-за бойни за бродом. И потому мы победили.

• Господь Бог даровал победу, благоволя Этельреду,
• Который рядом с рекой сломал преграду щитов.
• И Эдуард был там, благородный Эдуард, сын Альфреда.
• Хранимый ангелами, он наблюдал, как Этельред
• Сразил вожака норманнов…

Сжечь – значит поступить со всем этим незаслуженно хорошо. Может, я должен порвать поэму на куски и оставить в нужнике?

* * *

Мы слишком устали, чтобы как следует организовать преследование, и наши люди были ошеломлены быстротой своего триумфа. А еще они нашли эль, мед и франкское вино в седельных сумках датчан, и многие напились, бродя по залитому ими кровью полю битвы.

Некоторые начали стаскивать трупы датчан в реку, но трупов было так много, что тела нагромоздились у быков римского моста, образовав дамбу, и берега брода затопило.

Кольчуги свалили в кучу, как и трофейное оружие. Пленники сидели под охраной в амбаре, их всхлипывающие женщины и дети собрались снаружи, в то время как Скади заперли в пустом зернохранилище, где ее сторожили двое моих людей.

Альфред, естественно, пошел в церковь, чтобы вознести благодарность своему Богу, и все священники и монахи отправились с ним.

Епископ Ассер помедлил, прежде чем отправиться на молитву. Он пристально смотрел на убитых и на добычу, потом перевел холодный взгляд на меня. Он просто молча глазел на меня, как будто я был одним из двухголовых телят, которых показывают на ярмарках. В конце концов, с озадаченным видом, жестом велел Эдуарду идти вместе с ним в церковь.

Эдуард заколебался. Он был застенчивым молодым человеком, но было ясно: наследник чувствует, что должен что-то мне сказать, но понятия не имеет, какие подобрать слова. Вместо него заговорил я:

– Поздравляю, господин.

Он нахмурился, на мгновение озадаченно взглянул на Ассера, но потом дернулся и выпрямился:

– Я не дурак, господин Утред.

– Я никогда так и не думал.

– Ты должен меня научить.

– Научить тебя?

Он махнул в сторону кровавой бойни; на мгновение его лицо исказил страх.

– Тому, как ты это делаешь, – выпалил Эдуард.

– Ты думаешь так, как думает твой враг, господин, а потом думаешь еще усерднее.

Я бы сказал больше, но вдруг увидел Сердика в проулке между домами. Я повернулся к нему, но меня отвлек епископ Ассер, сурово окликнувший Эдуарда, а когда я снова обернулся, Сердика уже не было. Но его и не могло там быть, сказал я себе. Ведь он в Лундене, охраняет Гизелу. И я решил, что усталость просто дурачит меня.

– Вот, господин.

Ситрик, который раньше был моим слугой, а теперь – одним из моих гвардейцев, уронил тяжелую кольчугу у моих ног.

– Она из золотых колец, господин! – возбужденно проговорил он.

– Так оставь ее себе.

– Господин? – Он удивленно уставился на меня.

– У твоей жены большие запросы.

Ситрик женился на шлюхе Эльсвит, не слушая моих советов и без моего разрешения, но я простил его и после был удивлен, что брак оказался счастливым. Теперь у них было уже двое детей – крепких маленьких мальчиков.

– Забери ее, – сказал я.

– Спасибо тебе, господин! – Ситрик подхватил кольчугу.

Время замедляет свой бег.

Странно, что я забываю некоторые вещи. Не могу полностью вспомнить тот миг, когда я вел клин к строю Харальда. Смотрел ли я ему в лицо? Вправду ли я помню свежую лошадиную кровь, брызнувшую с его бороды, когда он повернул голову? Или я смотрел на воина слева от Харальда, прикрывавшего его щитом?

Я столько всего забыл, но запомнил мгновение, когда Ситрик поднял кольчугу. Я увидел человека, ведущего дюжину захваченных лошадей через разлившийся брод. Двое других тащили тела, чтобы высвободить их из горы трупов у разрушенного моста. У одного из них были рыжие курчавые волосы, второй согнулся пополам, смеясь над какой-то шуткой.

Трое других швыряли трупы в реку, добавляя их к дамбе быстрей, чем та пара могла ее разгрести.

Тощая собака растянулась на улице, где Осферт, незаконнорожденный сын Альфреда, разговаривал с госпожой Этельфлэд. Меня удивило, что она не в церкви вместе с отцом, братом и мужем. А еще то, что она и ее сводный брат, похоже, очень быстро наладили дружеские отношения.

Я помню, как Осви, мой новый слуга, который вел Смоку через улицу, приостановился, чтобы поговорить с женщиной, – тогда я понял, что жители Феарнхэмма возвращаются. Я полагал, что они спрятались в ближайших лесах, едва завидев вооруженных людей на другом берегу реки.

Еще одна женщина, в тускло-желтом плаще, кривым ножом отрезала у мертвого датчанина палец с кольцом.

А еще помню иссиня-черного ворона, кружащего в пахнущем кровью небе, и свой бурный восторг при виде птицы. Был ли это один из двух воронов Одина? Услышали ли сами боги о свершившейся бойне?

Я засмеялся, и смех мой выглядел неуместным, потому что, насколько я помню, в тот миг царила тишина. Пока не заговорила Этельфлэд.

– Господин?

Она подошла ближе и пристально посмотрела на меня.

– Утред? – ласково окликнула она.

Финан стоял в паре шагов за ней, а с ним – Сердик, и вот тогда я понял. Понял, но ничего не сказал, а Этельфлэд подошла ко мне и положила ладонь на мою руку.

– Утред? – снова проговорила она.

Кажется, я молча посмотрел ей в лицо. Ее голубые глаза блестели от слез.

– Роды, – произнесла Этельфлэд нежно.

– Нет, – очень тихо проговорил я. – Нет.

– Да, – сказала она просто.

Финан смотрел на меня с болью на лице.

– Нет!

– И мать, и дитя, – прошептала Этельфлэд.

Я закрыл глаза. Мой мир потемнел, стал черным, потому что моя Гизела умерла.

* * *

«Wyn eal gedreas».

Это еще из одной поэмы, которую иногда поют в моем доме. Это печальная поэма и потому правдивая.

«Wyrd bi ful rd», – говорится в ней. Судьбы не избежать. И «wyn eal gedreas» – всякая радость умирает.

Вся моя радость умерла, и я погрузился во тьму.

Финан сказал, что я выл, как волк; может, я действительно выл, хотя и не помню этого. Горе надлежит скрывать. Человек, который сперва пропел, что судьбы не избежать, продолжил песню словами: должны сковать цепями наши самые сокровенные мысли. От опечаленного разума нет толку, сказал он, и надлежит скрывать печальные мысли. Может, я и вправду выл, но потом потряс руку Этельфлэд и зарычал на людей, сваливавших трупы в реку. Я приказал двум из них помочь тем, что пытались оттащить тела, застрявшие между быками разрушенного моста.

– Позаботься о том, чтобы наших лошадей свели вниз с вершины холма, – приказал я Финану.

В тот момент я не думал о Скади, иначе позволил бы Вздоху Змея забрать ее гнилую душу.

Только позже я догадался, что Гизелу убило проклятие, потому что она умерла в то самое утро, когда Харальд заставил меня освободить Скади. Сердик отправился рассказать мне о случившемся. С тяжелым сердцем он гнал коня через кишащую датчанами страну к Эскенгаму только для того, чтобы обнаружить, что мы оттуда уехали.

Услышав печальную новость, Альфред пришел ко мне, взял за руку и повел по улице Феарнхэмма. Он хромал, и люди расступались, давая нам дорогу. Альфред стискивал мой локоть и, казалось, дюжину раз собирался заговорить, но слова всякий раз замирали у него на губах. В конце концов он остановил меня и посмотрел мне в глаза.

– У меня нет ответа на вопрос, почему Господь посылает такое горе, – сказал он, а я промолчал. – Твоя жена была жемчужиной, – продолжал Альфред. Он нахмурился, и его следующие слова прозвучали тем щедрее, чем труднее ему далось их произнести. – Я молюсь, чтобы твои боги даровали тебе утешение, господин Утред.

Он подвел меня к римскому зданию, которое теперь превратили в королевский дом. В этом доме Этельред неловко взглянул на меня, в то время как дорогой отец Беокка смутил меня, вцепившись в мою правую руку и вслух молясь о том, чтобы его Бог обошелся со мной милосердно. Беокка плакал. Гизела хоть и была язычницей, но он ее любил.

Епископ Ассер, который меня ненавидел, тем не менее произнес ласковые слова, а брат Годвин, слепой монах, подслушивавший Бога, издавал протяжный заунывный звук, пока Ассер его не увел.

Позже Финан принес мне кувшин меда и пел печальные ирландские песни до тех пор, пока я не упился до бесчувствия. Только он и видел меня плачущим в тот день и никому об этом не проболтался.

* * *

– Нам приказано вернуться в Лунден, – сказал мне Финан на следующее утро.

Я молча кивнул. Меня не интересовал окружающий мир, потому и не заботили чьи-то приказы.

– Король возвращается в Винтанкестер, – продолжал Финан, – а господа Этельред и Эдуард собираются преследовать Харальда.

Тяжелораненого Харальда его уцелевшие войска забрали на север. Они переправились через Темез. Говорили, будто Харальд не выдержал боли и приказал найти укрытие. Они нашли такое на заросшем колючками острове, который, как и следовало ожидать, назывался Торней[5]. Остров находился на реке Колаун, недалеко от того места, где она сливается с Темезом. Люди Харальда укрепили Торней, сперва построив огромный палисад со множеством колючих кустов, а после возведя земляной вал.

Господин Этельред и этелинг Эдуард догнали их там и взяли в осаду. Гвардейцы Альфреда под командованием Стеапы устремились на восток через Кент, выгоняя последних людей Харальда и возвращая огромное количество награбленного.

Феарнхэмм стал изумительной победой, оставив Харальда на мели на пропитанном лихорадкой острове. Его люди бежали к своим кораблям и покинули Уэссекс, хотя многие команды присоединились к Хэстену, который все еще стоял лагерем на северном побережье Кента.

А я был в Лундене. На мои глаза все еще наворачиваются слезы, когда я вспоминаю, как я здоровался со Стиоррой, моей дочерью, моей маленькой, лишившейся матери дочкой, которая вцепилась в меня и не отпускала. Она плакала, и я плакал. Я обнимал ее так крепко, как будто лишь Стиорра одна поддерживала во мне жизнь.

Осберт, мой младший, плакал и цеплялся за свою няньку, в то время как Утред, мой старший сын, хотя и плакал, насколько мне известно, но никогда не делал это передо мной – не из похвальной сдержанности, а скорее потому, что боялся меня. Он был нервным, суетливым ребенком и раздражал меня. Я настоял на том, чтобы сын учился искусству меча, но мальчишка неумело обращался с клинком. Когда же я взял его вниз по реке на «Сеолфервулфе», Утред не выказал никакого энтузиазма по отношению к судам и морю.

Он был со мной на борту «Сеолфервулфа» в тот день, когда я в очередной раз увидел Хэстена.

Мы оставили Лунден в темноте и пробирались вниз по реке вместе с отливом, под бледной луной.

Альфред издал закон – он любил издавать законы, – гласивший, что сыновья олдерменов и танов должны ходить в школу, но я отказался позволить Утреду Младшему ходить в школу, которую епископ Эркенвальд основал в Лундене. Мне плевать было, научится ли Утред читать и писать, – оба эти умения сильно переоценивают, но мне было не плевать, что ему придется слушать проповеди епископа. Эркенвальд настаивал, чтобы я послал мальчика учиться, но я возразил, что Лунден на самом деле является частью Мерсии (так в те дни и было), на которую законы Альфреда не распространяются.

Епископ зверем посмотрел на меня, но не в его силах было заставить Утреда посещать школу.

Я же предпочитал тренировать сына как будущего воина и в тот день на «Сеолфервулфе» одел его в кожаную длинную куртку и дал ему мальчишеский пояс для меча, чтобы он привыкал носить военное снаряжение. Но вместо того, чтобы выглядеть гордым, он выглядел смущенным.

– Отведи плечи назад! – прорычал я. – Встань прямо. Ты не щенок!

– Да, отец, – проскулил Утред.

Он сутулился, глядя на палубу.

– Когда я умру, ты станешь повелителем Беббанбурга, – добавил я, а он ничего не ответил.

– Ты должен показать ему Беббанбург, господин, – предложил Финан.

Страницы: «« « 345678910 » ... »»