Тысяча и одна ночь Эпосы, легенды и сказания

История Тадж-Эль-Мулука и султанши Дунии

В былые времена, в горах Испагани, стоял город, под названием Эль-Мединех-Ял-Кадра, и в нем жил царь, называвшийся царем Сулейманом. Это был добрый, благодетельный, справедливый и щедрый человек, великодушного и уступчивого характера; путешественники стекались к нему со всех сторон, и слава о нем распространилась по всем странам и областям. Он долго царствовал славно и благополучно, но у него не было ни детей, ни жены.

У него был визирь, походивший на него по великодушию и другими хорошими качествами, и случилось так, что, позвав к себе однажды визиря, он сказал ему:

– О визирь, сердце мое изныло, терпение лопнуло, и сил моих не хватает, потому что у меня нет ни жены, ни ребенка, что вовсе не годится для царя, царствующего над вельможами и бедняками. Они счастливы тем, что оставляют детей и посредством их размножают свое потомство, и пророк (да хранит и спасет его Господь!) сказал: «Женитесь между собою и производите потомство, для того чтобы размножаться, так как в день Страшного суда я буду стоять за ваше преимущество перед другими народами». Какой же дашь ты мне совет, о визирь? Скажи мне, как следует поступить?

Услыхав это, визирь заплакал и отвечал:

– Я далек от того, о царь веков, чтобы говорить о деле, которое может решить только Милосердый. Неужели ты хочешь, чтобы я сгорел на адском огне, возбудив гнев Всевышнего Царя?

– Ну, так знай, о визирь, – возразил ему царь, – что царь может достать рабыню неизвестного сословия и происхождения, но он не станет расспрашивать ее о прошлом, а просто отвернется от нее и, несмотря на благородную внешность и красоту, не возьмет ее себе в подруги, потому что в противном случае она может родить ему сына, из которого выйдет лицемер, тиран, кровопийца, который будет походить на болотистую почву, произведения которой никуда не годятся и совершенствоваться не могут. Дитя ее может сделаться достойным негодования Господа, не исполняя Его волю и поступая против Его указаний. Я не хочу подвергаться таким случайностям и взять себе рабыню. Поэтому-то я хочу, чтобы ты просил для меня руки одной из дочерей царя, известного происхождения и знаменитой по красоте. Если ты укажешь мне на девушку хорошего происхождения и религии, из дочерей мусульманских царей, то я буду просить ее руки и женюсь на ней в присутствии свидетелей, для того чтобы приобрести одобрение Царя вселенной.

– Поистине Господь исполняет твое желание, – отвечал визирь, – и дает тебе то, что ты просишь!

– Как так? – спросил царь.

– Знай же, о царь, – отвечал визирь, – что, как мне говорили, у царя Зар-Шаха, царствующего в стране Эль-Ард-Эль-Байда, есть дочь такой поразительной красоты, какой не описать словами, и подобной красавицы в настоящее время другой не существует, так как она не только лицом красива, но и статна, с черными глазами, длинными волосами, тонким станом, широкими бедрами. Подойдя к человеку, она очаровывает его, а поворачиваясь спиною, она убивает его, отнимая у него сердце. Поэтому-то, о царь, я думаю, что тебе следует послать к ее отцу толкового посла, знающего, опытного в подобных делах человека, для того чтобы он вежливо и прилично мог просить ее руки у отца ее для тебя, так как девушки, подобной ей, нет в целом мире. Таким образом ты будешь наслаждаться ее красотой, и Бог одобрит твое поведение, раз пророк, да благословит и спасет его Господь, сказал: ислам не допускает монашества.

Это привело царя в совершенный восторг; грудь его поднималась от радости, и тревоги и горести отлетали от него. Обращаясь к визирю, он сказал ему:

– Знай, о визирь, что с таким поручением я могу послать только тебя, зная твою замечательную мудрость и вежливость. Отправляйся поэтому домой и сделай все, что тебе надо, и к завтрашнему дню будь готов. Проси от моего имени руки той девушки, описанием которой ты заставил биться мое сердце, и без нее не возвращайся ко мне.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь и тотчас же отправился домой, и приказал принести подарки, приличные для царей, заключавшиеся в драгоценных камнях и других редкостях, которые, несмотря на свою высокую ценность, легко было перевозить. Кроме того, он взял с собой арабских коней, Давыдовых кольчуг[167] и таких роскошных ящиков, какие только можно себе представить. Все это было нагружено на мулов и верблюдов, и визирь въехал в сопровождении сотни мамелюков, сотни черных рабов и сотни рабынь с флагами и знаменами, развевавшимися над его головой. Царь приказал ему вернуться как можно скорее, а после его отъезда он возгорелся желанием и любовью к султанше, думая о ней и день, и ночь. Между тем визирь, не останавливаясь ни днем, ни ночью, ехал через пустыни и степи, пока между ним и городом – целью его странствований – не осталось одного дня пути; тогда он остановился на берегу реки и, позвав к себе одного из своих высших сановников, приказал ему поспешно отправиться к царю Зару-Шаху и известить его о своем прибыли.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал сановник и поспешно отправился в город.

Когда он подъезжал к городу, случилось так, что у городских ворот сидел сам царь Зар-Шах, отдыхая на одной из площадок. Он тотчас же заметили, что в город направлялся чужестранец, и подозвал его к себе. От этого нарочного царь узнал о приближении визиря верховного царя, Сулейман-Шаха, владетеля Эль-Мединех-Ял-Кадра и гор Испагани; Зар-Шах очень обрадовался и приветствовал нарочного и, пригласив его к себе во дворец, сказал ему:

– Где ты оставил визиря?

– Я оставил его утром на берегу реки; завтра он прибудет сюда и посетит тебя, да будет над тобою милость Аллаха, и да хранит Господь твоих близких!

Зар-Шах приказал своему визирю взять с собою сановников, воинов, царедворцев и, в честь царя Сулейман-Шаха, владения которого проходили по его стране, выехать навстречу его визирю.

Между тем визирь Сулейман-Шаха пробыл на месте своей остановки до полуночи и затем двинулся к городу; и когда стало светать и выкатившееся солнце озарило холмы и долины, визирь царя Зар-Шаха с громадной свитой выехал к нему навстречу и присоединился к нему за несколько миль от города. Таким образом визирь Сулейман-Шаха не сомневался, что посольство его будет иметь успех, и приветствовал лиц, выехавших к нему навстречу, а визирь Шаха проводил его до дворца царя и прошел перед ними в седьмые сени. В это место никто не въезжал на лошади, потому что оно было слишком близко к царю, но тем не менее визирь только тут сошел с лошади и отсюда уже прошел пешком в высокий зал, в крайнем конце которого стояло белое алебастровое ложе, отделанное драгоценными камнями и жемчугом, со слоновыми клыками вместо ножек. На этом ложе лежали матрац, покрытый зеленым атласом, вышитым золотом, а над ним возвышался балдахин, отделанный жемчугом и бриллиантами. На этом месте сидел царь Зар-Шах, окруженный своими царедворцами. Визирь подошел к нему, остановился перед ним, и, собравшись с духом, дал волю своему языку, и, с обычными умениями визирей говорить красноречиво, он обратился к царю и любезно продекламировал целый ряд приветственных стихов. По окончании их царь подозвал его к себе поближе, почтительно обошелся с ним, посадил его около себя, улыбнулся ему прямо в лицо и удостоил его милостивого ответа. После этого прислужники принесли в эту залу стол, и они поели, пока не насытились, а затем стол вынесли, и все вышли из залы, за исключением главных сановников. Визирь, увидав, что все вышли из залы, встал на ноги и, поклонившись дарю, поцеловал прах у ног его и сказал:

– О великий царь и славный государь, я приехал к тебе и явился сюда по делу, которое принесет мир, благоденствие и счастье, и именно вот по чему: я прибыл к тебе, как посол, просить руки твоей дочери, известной своим происхождением и красотой, от имени царя Сулейман-Шаха, одаренного добродетелями справедливости и милосердия, царя Эль-Мединех-Ял-Кадра и гор Испагани; он прислал тебе много подарков и множество редкостей в знак желания своего войти с тобой в союз. Желаешь ли ты заключить с ним союз?

Он замолчал в ожидании ответа; и когда царь Зар-Шах услыхал эти слова, он встал и скромно поцеловал прах, все присутствующие удивились покорности их царя перед послом и стояли в недоумении. Царь высказал восхваление тому, кто всеславен и всемилостив, и, все еще стоя, сказал:

– О всеславный визирь знаменитого государя, выслушай, что я скажу тебе: мы находимся под властью царя Сулейман-Шаха, считаемся в числе его подданных и осчастливлены его вниманием: мы ценим его милость и отвечаем, что дочь моя – его служанка. Я желаю более всего на свете, чтобы он явился для меня поддержкой и покровительствовал бы мне.

Он призвал кади и свидетелей, и они написали документ, что царь Сулейман-Шах прислал своего визиря, чтобы заключить брак, и царь Зар-Шах с радостью дал свое согласие на брак своей дочери. Таким образом брачный контракт был заключен, и кади вместе со свидетелями помолились за счастье и благоденствие обеих сторон; после чего визирь встал и, достав дары и драгоценные редкости и все, что он привез, поднес их царю Зар-Шаху.

Царь после этого занялся приданым для своей дочери и стал устраивать празднества в честь визиря. На пирах своих он угощал и знатных, и простых людей в продолжение двух месяцев, не жалея ничего, что могло бы веселить сердце и глаз. И когда все, что нужно для невесты, было окончено, царь приказал отправить прежде всего палатки, и они были раскинуты за городом. Куски материи были уложены в сундуки, и рабыни гречанки и турчанки собрались в путь. Царь снабдил невесту драгоценностями и дорогими бриллиантами и сделал для нее носилки[168] из червонного золота, осыпанного жемчугом и бриллиантами. Носилки походили на маленькую комнату, а сидевшая в них – на гypию, под балдахином, напоминавшим одну из беседок рая. Вещи и драгоценности были уложены и нагружены на мулов и верблюдов; сам царь Зар-Шах проводил их за три мили, и затем, простившись со своей дочерью, визирем и его свитой, весело и благополучно вернулся домой.

Визирь отправился с дочерью царя далее, и они, следуя пустынным путем, ехали и день, и ночь, не останавливаясь, пока между ними и городом – целью их поездки – не осталось всего расстояния на три дня пути.

Тут визирь послал гонца к царю Сулейману-Шаху, чтобы уведомить его о приближении невесты. Царь так обрадовался, что даровал гонцу почетную одежду и приказал войскам своим двинуться торжественным маршем навстречу невесте и ее почетной свите, одеться в парадные одежды и распустить знамена. Приказание его было исполнено, и, кроме того, глашатай провозгласил по всему городу, чтобы все девушки, женщины и старухи непременно двинулись навстречу невесте. Таким образом, встречать невесту вышел весь город. Было решено, что ночью ее привезут во дворец царя, и главные сановники двора распорядились, чтобы все улицы были украшены, и по ним стояли бы евнухи и рабыни, между которыми она должна была пройти в платье, подаренном ей ее отцом. Войска при ее приближении окружили ее и выстроились по обеим сторонам, а носилки с нею несли до самого дворца; во всем городе не было человека, который не выбежал бы посмотреть на нее. Барабаны били, копья поднимались вверх, трубы трубили, духи распространяли кругом приятный запах, знамена развевались, а лошади гарцевали, пока не подъехали к воротам дворца. Пажи на руках несли носилки к самым дверям гарема. Дворец при ярком освещении так и сиял своим великолепием, а стены его сверкали блестящими украшениями. Евнухи отворили двери во внутренние покои и стояли у входа в них. Невеста вышла среди своих рабынь, сияя своей красотой, как луна среди звезд, как крупная жемчужина среди мелкого жемчуга. Она вошла в комнату, где для нее было поставлено алебастровое ложе, украшенное бриллиантами и жемчугом. Она села на это ложе, и царь явился посетить ее, и Господь вселил в душу его любовь к ней, так что вся его тревога и беспокойство кончились.

Он пробыл с нею целый месяц, после чего вышел из гарема и, сев на трон, стал чинить суд и расправу над своими подданными, и спустя девять месяцев с утренней зарей жена подарила ему мальчика самой благоприятной наружности. Царь, услыхав об этом, страшно обрадовался и подарил крупную сумму денег тому, кто первый принес ему это известие. Несказанно довольный и счастливый, он отправился к своему ребенку и поцеловал его в переносицу, дивясь его необычайной красоте. Повитухи взяли ребенка, выкрасили ему черной краской ресницы и назвали его Тадж-Эль-Мулуком-Караном. Тадж-Эль-Мулук воспитывался в правилах снисходительности, в роскоши и неге проходили его дни и годы, и он достигнул семилетнего возраста. Тогда царь Сулейман-Шах пригласил ученых и знающих людей и приказал им учить своего сына письму, искусствам и литературе, и они в продолжение нескольких лет учили его, пока он не выучился всему, чему надо, а когда он познакомился со всем, что нужно знать царю, отец позволил ему прекратить занятия и нанял ему учителя верховой езды, который учил его до четырнадцатилетнего возраста.

Куда бы юноша ни отправлялся по своим делам, всюду люди поражались его красотой; сочиняли в честь его стихи, и даже добродетельные женщины влюблялись в него вследствиe его поразительной красоты. Когда ему минуло восемнадцать лет, на родинке его появился серый пушок, как появилась на розовой щеке еще другая родинка, прибавившая ему новую привлекательность. Он стал еще красивее, когда возмужал. У него появились товарищи и друзья, и каждый из них желал, чтобы Тадж-Эль-Мулук сделался султаном после смерти своего отца и сделал бы его своим эмиром.

Тадж-Эль-Мулук страшно пристрастился к охоте и часа не хотел прожить без нее. Царь, его отец, хотел запретить ему охотиться, боясь опасности от пустыни и диких зверей; но он и слышать не хотел его предупреждений.

Однажды он приказал слугам своим взять продовольствия на десять дней. Слуги исполнили его приказание, и когда он уехал с товарищами на охоту, то они дня четыре ехали по пустыне, пока не достигли лесочка со множеством хищных зверей, с деревьями, полными зрелых плодов, и с журчащими ручейками. Тогда он сказал своей свите:

– Расставьте здесь сети и станьте широким кругом, а сойдемся мы на середине в таком-то месте.

Приказание его исполнили; прислуга расставила сети, стала большим кругом и загнала огромное количество различных зверей и ланей. Зверей было до такой степени много, что они бросались прямо на лошадей. А он науськивал на них собак, рысей и соколов. Охотники стреляли в хищных зверей стрелами, целясь в самые нежные места, и, попадая в цель, убивали множество штук, остальные же разбегались. Тадж-Эль-Мулук остановился у ручейка, приказав принести к себе всю дичь, которую он тут же и разделил; лучшую часть дичи он отделил для отца и тотчас же отправил ее к нему, а остальное разделил между своими спутниками и придворными.

Ночь они провели в этом лесочке, а утром к ним подошел большой караван, состоявший из черных рабов, слуг и купцов. Караван остановился в зеленом лесочке у ручья, когда Тадж-Эль-Мулук увидал его, то сказал одному из своих приближенных:

– Узнай у этих людей, зачем они остановились в этом месте.

Посланный подошел к каравану и спросил:

– Сообщите нам, кто вы такие? Ответ дайте поскорее, так как он нужен Тадж-Эль-Мулуку, сыну царя Сулейман-Шаха.

– Мы – купцы, – отвечали они. – Так как следующая остановка далеко отсюда, то мы и остановились в этом месте, потому что хотим спокойно отдохнуть под покровительством царя Сулейман-Шаха. Мы знаем, что каждый человек, находящийся в его владениях, пользуется полной безопасностью, а нам это необходимо, потому что мы везем дорогие ткани для сына его Тадж-Эль-Мулука.

Посланный вернулся к сыну царя и сообщил ему то, что услышал от купцов; на это сын царя сказал:

– Если у них есть что-либо привезенное для меня, то я не вернусь в город и не тронусь с этого места, пока не посмотрю их товары.

После этого он вскочил на коня и в сопровождении своих мамелюков поехал к каравану. Купцы встали, чтобы приветствовать его, и прочли молитву о небесной помощи и милости, которую они призывали на него. Для него была раскинута красная шелковая палатка, вышитая жемчугом и бриллиантами, над шелковым, чисто царским ковром, крайний конец которого был украшен изумрудами. Тадж-Эль-Мулук сел, а мамелюки стали кругом него, и к купцам тотчас же было послано приказание принести на показ все товары, имевшиеся с ними. Таким образом, товары были принесены и разложены перед ними, и он, выбрав то, что ему нравилось, дал требуемую цену.

После этого он сел на лошадь и хотел уже уехать, как, окинув взором караван, он увидал молодого человека привлекательного вида, одетого очень чисто и изящно, с высоким ясным челом. Юноша казался печальным, и лицо его было бледно, очевидно, вследствие разлуки с предметом его любви. Он был чем-то сильно огорчен, и со слезами, струившимися по лицу его, говорил следующее стихи:

Сказав это, он поплакал и затем упал в обморок, в то время как Тадж-Эль-Мулук смотрел на него и дивился. Очнувшись, он в недоумении осмотрелся и снова начал говорить стихи, начинавшиеся таким образом:

После этого он тяжело вздохнул и во второй раз упал в обморок. Царевич, увидав его в этом положении, был совершенно поражен и подошел к нему. Молодой человек, придя в себя, увидал стоявшего подле себя царевича, вследствие чего он встал и поцеловал прах у ног его.

– Почему ты не показал нами твоих товаров? – спросили его Тадж-Эль-Мулук.

– О государь, – отвечал он, – у меня нет достойных твоего высочества товаров.

– Все-таки, – сказал ему царевич, – ты непременно должен показать мне все, что у тебя есть. Расскажи мне, что с тобой случилось, так как я вижу, что глаза твои полны слез, а сердце тоскует; и если ты чем-нибудь огорчен, то мы постараемся смягчить твое горе; если тебя тревожат долги, то долги эти мы уплатим. С тех пор, как я увидал тебя, сердце мое болит о тебе.

Тадж-Эль-Мулук приказал поставить стул, и ему поставили стул из черного дерева и слоновой кости, отделанный золотом и шелком, и разостлали шелковый ковер. Царевич сел на стул и, приказав молодому человеку сесть на ковер, сказал ему:

– Ну, раскладывай свои товары.

– О государь, – отвечал молодой человек, – не требуй того, потому что товары мои не достойны тебя.

Но Тадж-Эль-Мулук сказал ему:

– Раскладывай!

И приказал пажам своим принести тюки, которые тотчас же и были принесены, а молодой человек, увидав их, не мог удержаться от слез и начал рыдать и вздыхать. Затем, снова прочитав несколько стихов, он развернул тюки и разложил перед царевичем свои товары, кусок за куском, вынув предварительно из них кусок атласа, затканного золотом, ценою в две тысячи червонцев. Когда он его развернул, из него вывалился кусочек полотна, который молодой человек быстро схватил и положил подле себя. Он растерялся и проговорил смущенно:

Тадж-Эль-Мулука сильно поразили эти слова, причина которых ему была неизвестна, и когда молодой человек, вынув полотно, положил его около себя, царевич сказал ему:

– Что это за полотно?

– О государь, – отвечал он, – это не может интересовать тебя.

– Покажи его мне, – сказал на это царевич.

– О государь мой, – возразил молодой человек, – ведь я отказывался показать тебе свои товары только из-за этого полотна, которое я не могу показать тебе.

Тадж-Эль-Мулук настаивал, сказав: «Я хочу видеть его», – и даже рассердился.

Молодой человек достал из-под колена полотно и стал плакать, стонать и рыдать.

– Судя по твоему поведению, – сказал ему царевич, – я вижу, что ты расстроен, а потому расскажи мне, о чем ты плачешь и почему дорожишь этим полотном.

Молодой человек при упоминании о значении для него этого полотна снова стал вздыхать и сказал:

– О государь мой, история моя удивительна, и судьба моя имеет отношение к этому кусочку полотна и к той, которой он принадлежал, а также к той, что вышила эти фигуры и эмблемы.

Он развернул кусочек полотна и показал изображение лани, вышитой шелком и окаймленной золотом, насупротив этой лани стояла другая лань, вышитая серебром, на спине у нее было кольцо червонного золота и три казабеха[169] из хризолита. Царевич, увидав эту вещь и рассмотрев, как искусно была сделана ее вышивка, вскричал:

– Да прославится совершенство Господа, давшего человеку возможность выучиться тому, чего он прежде не знал!

Он страстно захотел услыхать историю молодого человека и сказал ему:

– Ну, расскажи мне историю как твою, так и той, кому принадлежали эти лани.

Вследствие этого молодой человек начал так:

История Азиза и Азизех

Знай, о государь, что отец мой был крупный купец; детей у него, кроме меня, никого не было. У меня была двоюродная сестра, дочь моего дяди, с которой я воспитывался в доме моего отца, так как ее отец умер, но перед смертью он условился с моим отцом выдать дочь свою за меня. Таким образом, когда мы с нею и выросли, нас не разлучали. Отец мой обратился к моей матери и сказал ей:

– В нынешнем году нам надо заключить брачное условие между Азизом и Азизех.

Сговорившись с матерью, он стал готовиться к пиршествам.

Все это делалось, когда мы жили с сестрой без всякого стеснения и ничего не подозревая. Но она была умнее и опытнее меня. И когда отец мой приготовил все к празднествам и оставалось только заключить условие моего брака с двоюродной сестрой, отец предложил назначить свадьбу после пятничных молитв. Он пошел к своим приятелям-купцам и к другим знакомым и сообщил им о своем намерении. К назначенному дню приемная комната была вымыта для гостей, мраморный пол был вычищен, ковры разостланы, и весь дом был убран как следует, и стены завешаны тканями, сотканными с золотом. Гости должны были собраться в пятницу после молитвы. Отец мой пошел и заказал сладких кушаний и лакомств; оставалось только заключить условие. Мать моя отправила меня в баню и послала мне туда платье в высшей степени богатое. Выйдя из бани, я надел новую одежду, сильно надушенную, и в то время как я ее надевал, кругом меня распространился чудный запах.

Теперь мне следовало отправиться в мечеть; но, вспомнив об одном своем приятеле, я вернулся поискать его и просить его присутствовать на церемонии подписания условия, думая: «Я займусь этим, пока не наступило время молитв». Для этого я вошел в переулок, в котором еще никогда не бывал до тех пор. От бани и от новой одежды меня прошиб пот, вследствие этого запах духов распространился от меня еще сильнее. Дойдя до конца переулка, я сел там на скамейку, положив под себя бывший со мной вышитый платок. Жар был нестерпимый; со лба моего капали капли пота, но я не мог стереть его, потому что платок лежал подо мною. Только что собирался я вытереть лицо полою своего фараджееха, как вдруг сверху ко мне упал белый платок. Платок этот был легче ветерка, и человеку взглянуть на него было приятнее, чем больному почувствовать облегчение. Я взял его и поднял голову, чтобы посмотреть, откуда он упали. Глаза мои встретились с глазами женщины, которой принадлежали эти лани: она выглядывала в окно с медной рамой. Такой красивой женщины я никогда не видывал: красота ее была не поддающаяся никакому описанию.

Увидав, что я смотрю на нее, она приложила палец к губам и, соединив средний палец с большим, приложила их к своей груди. После этого она отодвинулась от окна и закрыла его. В сердце мое упала искра и разгорелась пламенем. Образ ее вызвал у меня тысячу вздохов, и я пришел в полнейшее смущение, ничего не слыша, от нее и не понимая того, что она подразумевала под своими знаками. Взглянув снова на окно, я увидал, что оно закрыто, и стал ждать солнечного заката, но ничего не услышал и никого не видел. Не надеясь более увидеть ее, я встал со своего места и взял с собою платок. Развернув его, я почувствовал запах мускуса; запах этот так очаровал меня, что, казалось, я находился в раю. Когда я совершенно развернул платок, то из него выпала тонкая бумажка, также сильно надушенная роскошными духами и с написанными на ней следующими стихами:

После этого я взглянул на платок и увидал, как он хорош, и прочел любовное стихотворение на одном из его концов, и точно такое же стихотворение на другом конце.

Прочитав стихи на платке, я почувствовал, что в сердце у меня запылала любовь, и желание мое и смущение усилились; взяв платок и бумажку, я отправился с ними домой, не зная, каким образом добиться исполнения своих желаний и как поступать по отношению к своей любви. Домой я пришел уже в половине ночи и застал сестру свою в слезах, но, увидав меня, она тотчас же вытерла глаза и, подойдя ко мне, сняла с меня верхнее платье и спросила о причине моего отсутствия. Она рассказала мне, что в дом к нам собрались гости: эмиры, вельможи, купцы и другие, что приходил кади со свидетелями и, пообедав, все сидели в ожидании меня, чтобы заключить брачное условие, а когда убедились, что меня не дождутся, они откланялись и пошли по домам.

– Отец твой, – сказала она, – страшно на это рассердился и поклялся, что не обвенчает нас раньше, как через год, так как затратил на сегодняшний день крупную сумму денег. Что такое случилось с тобой сегодня, – прибавила она, – что могло задержать тебя до сих пор? И что за причина твоего отсутствия?

Я объяснил ей, что со мной случилось, и показал ей платок, рассказав ей все с начала до конца. Она взяла записку и платок и прочла все, что было написано; слезы полились у нее по щекам, и она спросила у меня:

– Что она тебе говорила и какие делала тебе знаки?

– Она слова не сказала, – отвечал я, – но только приложила палец к губам и затем, сложив средний палец с большим, приложила их к груди, потом указала на землю, и после того она отодвинулась и закрыла окно, и более я уже не видел ее. Она унесла с собой мое сердце, я сидел до заката солнца и ждал, не выглянет ли она еще из окна, но она не показывалась; не надеясь более увидать ее, я встал и ушел. Вот и вся моя история; я прошу тебя помочь мне в этом случае.

Выслушав меня, она подняла голову и сказала:

– О сын моего дяди, если бы ты потребовал моего глаза, то я вырвала бы его и подала тебе. Я считаю своим долгом помочь тебе в исполнении твоего желания, как желаю помочь и ей, так как она любит тебя так же, как и ты любишь ее.

– Как же объясняешь ты знаки, которые она подала мне?

– Приложив палец ко рту, – отвечала сестра, – она хотела сказать, что любит тебя, как свою душу, и что жаждет соединиться с тобой; что же касается до платка, то он служит знаком приветствуя влюбленной предмету своей страсти; записка же доказывает, что душа ее пленена тобою; приложив пальцы к груди, она говорила тебе: через два дня приходи сюда, для того чтобы тоска моя разлеталась при виде тебя. Знай же, сын моего дяди, что она любит тебя и уповает на тебя. Вот как объясняю я ее знаки, и если бы я могла выходить и действовать самостоятельно, то я очень скоро соединила бы вас и прикрыла бы вас своей одеждой.

– Услыхав то, что она говорила мне, – продолжал молодой человек, – я поблагодарил ее за то, что она сказала мне, и подумал, что буду ждать два дня. Два дня просидел я дома, никуда не выходя, ничего не ел и не пил. Я положил голову на грудь своей двоюродной сестры, и она утешала меня своим разговором и говорила мне:

– Развеселись и успокойся, а в назначенный день, одевшись, иди к ней.

Она встала, одела меня и вспрыснула духами. Я же, собравшись с духом и с силами, пошел и, войдя в переулок, сел на скамейку; после чего вскоре отворилось окно. Взглянув наверх и увидав девицу, я упал в обморок; затем, очнувшись и собравшись с духом, я второй раз посмотрел на нее и снова лишился чувств. Придя же в себя, я увидал у нее в руках зеркало и красный платок. Заметив меня, она засучила рукава, а открыв все пять пальцев, ударила ими и ладонью себя по груди; затем она подняла руки и убрала сначала зеркало, а потом взяла красный платок и ушла с ним. Она вскоре вернулась и опустила его три раза из окошка, навертывая его на руку и домахивая им и повертывая кругом головы; затем она втянула его в комнату, заперла окно и ушла, не сказав ни слова, оставив меня в совершенном недоумении и непонимании, на что она намекает. Я просидел там до ночи и в полночь вернулся домой.

Двоюродную сестру свою я застал сидевшей, опершись щекой на руку, и со слезами, бежавшими по щекам. Увидав это, я встревожился и огорчился и упал в другом угле комнаты. Но она вскочила, подняла меня и, сняв с меня верхнюю одежду, рукавом своим вытерла мне лицо и спросила, что со мной случилось. Я рассказал ей обо всем, что делала девушка; на что она сказала мне:

– О сын моего дяди, ее знак пятью пальцами и рукою я могу объяснить тебе так: приходи сюда чрез пять дней; что же касается до зеркала и того, что она высунула голову в окошко и вертела красными платком[170], то это означает: сядь у лавки красильщика и жди, пока не придет мой посланный.

Услыхав ее слова, я почувствовал, как огонь вспыхнул у меня в сердце, и я отвечал ей:

– Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты верно передаешь значение ее знаков, так как в этом же переулке я видел еврейскую красильную лавку.

Я заплакал, а сестра сказала мне:

– Будь же тверд и решителен; ведь другие целые года мучатся любовью и довольствуются только одним своим чувством, а тебе надо потерпеть только неделю. Не погибнешь же ты от нетерпения.

Она продолжала утешать меня своими разговорами и принесла мне поесть. Я взял кусочек и хотел съесть, но не мог. Я отказался от питья и еды и от сладости сна; лицо у меня побледнело, и я сильно изменился, так как я до сих пор не знал, что значит любовь, и не испытывал сильных страстей. Я стал совсем болен, и сестра моя, глядя на меня, тоже заболела. Она рассказывала мне о страданиях влюбленных, для того чтобы придать мне бодрости и усыпить меня. Когда я просыпался, то находил ее бодрствующей и со слезами на глазах. Так провел я данный мне срок в пять дней, когда сестра моя нагрела мне воды, вымыла меня, одела и сказала:

– Иди к ней, и да исполнит Аллах твое желание и дарует тебе счастье с твоей возлюбленной.

Таким образом, я вышел из дома и прошел в переулок, а так как это была суббота, то лавка красильщика была закрыта, и я просидел около нее до послеполуденных молитв. Солнце пожелтело; по городу раздался призыв к вечерним молитвам. Наконец, наступила ночь, но я не видал ее, не слышал ее голоса и не получил никакого послания. Я испугался за себя, сидя тут в одиночестве, и, встав, пошел, как пьяный, и пришел домой.

Войдя в комнату, я увидал сестру свою Азизех, державшуюся одной рукой за вбитый в стену гвоздь, а другая ее рука была прижата к груди, и при этом она стонала и декламировала стихи. Закончив стихотворение, она обернулась ко мне и увидала меня, после чего тотчас же вытерла рукавом как свои слезы, так и мои и, улыбнувшись мне, сказала:

– О сын моего дяди, да ниспошлет Аллах тебе наслаждение тем, что он даровал тебе! Почему ты не остался ночевать у своей возлюбленной?

Услыхав то, что она сказала, я ткнул ее ногой в грудь, и она, падая, попала на гвоздь и поранила себе лоб. Взглянув на нее, я увидал, что лоб у нее рассечен и что кровь сочится из раны, но она молчала и не произносила ни слова; потом она встала, сожгла тряпку и, приложив пепел к ране, перевязала себе голову и вытерла кровь, набежавшую на ковер, как будто ничего особенного с нею не случилось. Затем она подошла ко мне и, улыбнувшись мне ласково, сказала:

– Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я сказала это вовсе не для того, чтобы подшутить над тобой или над ней. У меня сильно болела голова, и я была занята уничтожением кровяных следов; но теперь голова прошла, и лоб больше не болит, а потому скажи мне, что случилось с тобой сегодня.

Я рассказал ей все, что сделала со мною в этот день моя красивая незнакомка, и, сказав это, я заплакал, но она сказала мне:

– Радуйся, потому что желания твои осуществятся и ожидания твои исполнятся. Поистине она выражает тебе свое согласие и только хочет испытать тебя и посмотреть, терпелив ты или нет, и искренно ли ты любишь или нет. Завтра отправляйся к ней и, став на самом видном месте, посмотри, какие знаки она будет тебе делать, так как счастье твое близко и горе твое миновало.

Она продолжала утешать меня, но я не успокаивался и горевал по-прежнему. Она поставила передо мною еду, но я оттолкнул ее ногою и разлил все, что было поставлено, и сказал:

– Все влюбленные больны и теряют охоту к еде и желание спать.

– Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, – сказала она. – Это верные признаки любви.

Слезы ее вновь потекли, и она, собрав, что было разлито из кушаний подле меня, стала развлекать меня в то время, как я молил Бога, чтобы поскорее наступило утро.

И лишь только наступило утро и стало совершенно светло, я отправился к своей девице; быстро войдя в переулок, я сел на вышеупомянутую скамейку, и скоро окошечко отворилось, и она, высунув свою головку, засмеялась. Затем она ушла и вернулась с зеркалом, с мешком и с горшком, в котором росло зеленое растение; кроме того, в руках у нее была лампа. Прежде всего она взяла зеркало, положила его в мешок и, завязав мешок, отбросила его назад в комнату. После этого она спустила волосы себе на лицо и поставила лампу на минуту на зеленое растение; затем, захватив с собой все эти вещи, она ушла с ними и закрыла окно. Сердце мое сжалось от ее тайных знаков и таинственных намеков, так как она не сказала мне ни слова, и страсть моя возросла, и волнение усилилось.

Я пошел со слезами на глазах и с печалью в сердце и, придя домой, застал сестру, сидевшую, обернувшись лицом к стене; сердце ее изнывало от тревоги, горя и ревности, но привязанность ее ко мне не допускала ее сознаться в страсти и в мучениях, которые она испытывала, видя мою сильную любовь и безумие. Взглянув на нее, я увидал, что голова у нее была перевязана двумя повязками: одной была завязана рана на лбу, сделанная по моей вине, а другой был завязан глаз, разболевшийся у нее вследствие ее постоянных слез. Она находилась в самом жалком положении, плакала и говорила следующие стихи:

Окончив стихи, она взглянула на меня и, увидав меня сквозь слезы, вытерла глаза и встала; но от чрезмерной любви она не могла говорить и молчала в продолжение некоторого времени, после чего обратилась ко мне с такими словами:

– О сын моего дяди, скажи, что с тобою сегодня произошло.

Я сказал ей все, что со мною случилось, и она отвечала мне:

– Потерпи, так как время твоего счастья близко и ты достиг предмета твоих надежд. Что же касается до знаков, которые она делала тебе зеркалом, и затем положила его в мешок, то этим она сказала тебе: подожди, пока солнце не закатится. Тем же, что она опустила волосы на лицо, она сказала тебе: когда наступит ночь и темные тени ее опустятся на все, что озарял дневной свет, приди сюда; знак же, который она тебе сделала горшком с зеленым растением, означает следующие слова: когда ты придешь, то войди в сад, который выходит в переулок; а знак лампой означает следующее: когда войдешь в сад, то иди туда, где увидишь свет лампы, сядь там и жди меня, так как любовь к тебе сводит меня с ума.

Услыхав это объяснение сестры, я заплакал от полноты страсти и сказал:

– Сколько раз ты обещала мне, что я буду иметь успех; я ходил к ней, но ничего из этого не выходило, и объяснения твои оказывались неверными.

Сестра засмеялась и отвечала:

– Тебе остается только потерпеть до конца дня, до сумерек и до тех пор, пока не спустится мрак ночи; тогда ты насладишься любовью, и надежды твои осуществятся, а слова мои окажутся верными без тени обмана.

Она подошла ко мне и начала утешать меня ласковыми словами, но не смела более предложить мне еды, боясь, что я рассержусь на нее; в надежде, что я буду к ней милостив, она только подошла ко мне и сняла с меня верхнюю одежду, после чего сказала мне:

– О сын моего дяди, посиди со мною, чтобы я могла с тобою поговорить и занять тебя до вечера, и если будет милость Божия, то ночь не пройдет без того, чтобы ты не соединился с твоей возлюбленной.

Но я не обратил на нее внимания, ожидая ночи и говоря: «О Аллах, пошли скорее ночь!»

Когда стало смеркаться, двоюродная сестра моя горько заплакала и, подавая мне горошину мускуса, сказала:

– О сын моего дяди, положи это зернышко в рот, а когда ты встретишь твою возлюбленную и она примет твою любовь, скажи ей следующие стихи:

После этого она поцеловала меня и взяла с меня клятву, что стихи эти я скажу лишь тогда, когда буду уходить:

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.

Я пошел, когда совсем стемнело, и шел, пока не нашел сада. Калитка оказалась отворенной; войдя в нее, я увидал вдали свет, к которому и направился, а подойдя к нему, нашел большой макад[171], с куполом из слоновой кости и черного дерева, посередине под куполом висела лампа. В макади лежали шелковые ковры, вышитые золотом и серебром, а под лампой стоял большой золотой подсвечник с горевшей большой свечой. Посреди комнаты находился фонтан, отделанный различными рисунками[172], и рядом с ним стоял стол, уставленный мясными блюдами и покрытый шелковой салфеткой. Рядом со столом стояла большая китайская бутыль с вином и хрустальный кубок в золотой оправе; тут же стоял большой покрытый серебряный поднос. Я открыл его и увидал множество фруктов, как фиги, гранаты, виноград, апельсины, различных сортов лимоны, перемешанные с цветами: розами, жасминами, миртами, нарциссами и разными душистыми травами. Меня все это поразило и восхитило, тревога моя и горе миновали, но в этом приюте я не нашел ни единого создания Аллаха (да прославится имя Его), не видал даже ни единого раба или рабыни, ни лица, приготовившего все это.

Я сел в этой комнате в ожидании прихода возлюбленной души моей и жаждал, пока не миновал первый час ночи, затем второй и третий, но она не появлялась. Меня вначале мучил голод, так как вследствие сильной страсти я уже давно ничего не ел. Теперь же, придя в сад и убедившись, что двоюродная сестра моя совершенно правильно объясняла мне знаки, подаваемые моей возлюбленной, я совершенно успокоился и почувствовал голод, в особенности дававший себя знать вследствие запаха кушаний, стоявших на столе. Предвидя, что исполнение моих желаний близко, и желая съесть что-нибудь, я подошел к столу и, подняв салфетку, увидал посреди стола фарфоровое блюдо и на нем четыре жареные и заправленные пряностями птицы, окруженные четырьмя соусниками, в одном из которых было сладкое кушанье, в другом – гранатовые зерна, в третьем – баклавех[173], а в четвертом – катаиф; таким образом, в этих соусниках было и сладкое, и кислое. Я поел катаифа, съел кусочек мяса и, протянув руку к баклавеху, наелся им досыта, затем обратился к варенью и сел его ложку, две, три, четыре. Кроме того, я взял кусок дичи и кусок другого кушанья, и, съев все, я почувствовал, что желудок у меня наполнился, и я весь ослаб, так что не мог более сидеть, и, вымыв руки, я положил голову на подушку и заснул, не помня, что со мною. Я проснулся от палящих лучей солнца (так как я не спал уже несколько дней); очнувшись совсем, я наделал у себя на животе кучку соли и углей и, встряхнув свою одежду, встал и осмотрелся кругом, но ничего не увидал. Тут я заметил, что спал на голом мраморном полу, ничего не подостлав под себя. Это меня сильно смутило, и я так огорчился, что слезы потекли у меня по щекам и мне стало жаль самого себя.

Я направился домой и, вернувшись, застал свою двоюродную сестру, ударяющую себя в грудь рукой и заливающуюся слезами, как дождем из грозовой тучи. Но, увидав меня, она быстро встала и, вытерев глаза, заговорила со мной нежным голосом; она сказала:

– О сын моего дяди, Аллах оказал тебе милости, свое покровительство твоей страсти; особа, которую ты любишь, любит тебя взаимно, в то время как я сижу тут, плачу и горюю о разлуке с тобой, так как ты отвергаешь меня. Молю Господа, чтобы Он не наказал тебя за меня!

Она улыбнулась улыбкой человека разгневанного и приласкала меня, и, сняв с меня верхнюю одежду и повесив ее, сказала:

– Клянусь Аллахом, от тебя не пахнет, как от человека, проводившего время со своей возлюбленной. Скажи мне, что с тобою случилось, о сын моего дяди?

И я рассказал ей все, что со мною случилось, после чего она второй раз улыбнулась улыбкой разгневанного человека и сказала:

– По правде говоря, мне жаль тебя. Да погибнет та, что огорчает тебя. Однако женщина эта не дается тебе. Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я боюсь, чтобы она тебе чего-нибудь не сделала. Знаешь, что соль означает следующее: ты погружен в сон и имеешь такой глупый вид, что душа смотрит на тебя с проклятием, и ты стоишь быть посоленным, для того чтобы желудок не выбросил тебя. Ты претендуешь числиться среди влюбленных; но влюбленные спать не должны, и твоя претензия на любовь фальшивая. Это она хотела тебе сказать; но я скажу, что ее любовь фальшивая, потому что, увидав тебя спящим, она не разбудила тебя; если б ее любовь к тебе была искренней, то она разбудила бы. Что же касается до угля, то этим она хотела сказать тебе: «Пусть Господь начернит тебе лицо[174] за то, что ты говоришь о любви, а сам еще дитя, думающий только о еде, питье и сне». Вот как объясняю я ее знаки, и да спасет тебя Аллах (да святится имя его) от нее.

Услыхав то, что она говорила, я ударил себя в грудь и вскричал: