Тысяча и одна ночь Эпосы, легенды и сказания

Это было глубокой ночью, и Абу-Гасан, проснувшись и услыхав звуки лютни и пение, закричал:

– Матушка! Матушка!

– К твоим услугам, о царь правоверных! – отвечали ему рабыни.

Услыхав это, он вскричал:

– Сила и власть в руках Господа Всевышнего, Всемогущего! Приди ко мне на помощь, так как сегодняшняя ночь еще несчастнее прошлой!

Он вспомнил о том, что было между ним и матерью, и как он побил ее, и как его посадили в сумасшедший дом, и посмотрел на знаки, оставшиеся от побоев у него на теле. Посмотрев на лица окружавших его, он проговорил:

– Все это шайтаны, принявшие образ человеческий! Аллах, заступись за меня!

Он подозвал к себе одного из мамелюков и приказал укусить его за ухо, чтобы он знал, спит он или нет.

– Как же я могу трогать твои уши, – возразил ему мамелюк, – ведь ты царь правоверных?

– Делай то, что тебе приказывают, или я снесу тебе голову! – крикнул Абу-Гасан.

Мамелюк прокусил ему ухо насквозь, так что Абу-Гасан громко закричал. Эр-Рашид, сидевший неподалеку, и все присутствующие попадали от смеха, он крикнул мамелюку:

– Не с ума ли ты сошел, можно ли кусать так халифа?

– Разве, несчастные шайтаны, – крикнул ими Гасан, – мало вам того, что со мною случилось? Но вы-то не виноваты, а виноват ваш старший шайтан, превративший вас в людей. Я прошу у Господа защиты против вас!

Услыхав это, халиф крикнул из-за занавеси:

– Ты убил нас, Абу-Гасан!

Абу-Гасан узнал его и, поцеловав прах у ног его, обратился к Господу с просьбой усилить славу его и послать ему благоденствие.

Эр-Рашид одел его в богатое платье, дал ему тысячу червонцев и назначил его своим главным собутыльником.

Абу-Гасан сделался любимцем халифа, так что обедал всегда с ним и женою его, султаншей Зубейдех, дочерью Эль-Казима, и женился на ее казначейше Нушет Эль-Фуад. Он зажил со своей женой и ел, пил и веселился до тех пор, пока не промотал всех денег, после чего он сказал жене:

– О Нушет Эль-Фуад!

– К твоим услугам, – отвечала она.

– Mне хотелось бы подшутить над халифом, а ты подшути над султаншей, и мы сейчас же получим двести червонцев и два куска шелковой материи.

– Поступай, как знаешь, – отвечала она, – и что же надо делать?

– Надо нами притвориться мертвыми. Я умру раньше тебя и лягу, а ты покрой меня шелковой салфеткой и разверни на мне чалму, и завяжи ноги, а на живот положи ножик и соль. После этого распусти волосы и иди к султанше, и рви на себе платье, и бей себя по лицу, и кричи. Она спросит тебя: «Что с тобой?», а ты отвечай: «Абу-Гасан Мота приказал недолго жить – скончался!» Она пожалеет меня и заплачет, и прикажет казначейше выдать тебе сто червонцев и кусок шелковой материи, и скажет тебе: «Иди, приготовь тело к погребению и похоронам». Ты получишь от нее сто червонцев и кусок шелковой материи, и приходи домой. Когда ты придешь, я встану, а ты ляжешь на мое место, и я пойду к халифу и скажу ему: «Нушет Эль-Фуад приказала тебе долго жить!» Я разорву на себе платье и дерну за бороду, и ему станет жаль тебя, и он прикажет казначею дать мне сто червонцев и кусок шелковой материи и скажет мне: «Иди, приготовь тело к погребению и похорони его», и я вернусь домой.

Нушет Эль-Фуад была очень довольна этой выдумкой и вскричала:

– Право, это отличная шутка!

Завязала ему глаза, связала ноги, покрыла салфеткой, сделала все, что он велел ей; после этого она разорвала платье, распустила волосы и пошла с плачем к султанше Зубейдех. Султанша, увидав ее, сказала:

– Что с тобой? Что случилось? О чем ты плачешь?

Эль-Фуад продолжала плакать и восклицать:

– Голубка моя, Абу-Гасан Мот приказал тебе долго жить. Он умер!

Султанша Зубейдех пожалела его, проговорив:

– Бедный Абу-Гасан Мот!

Затем, поплакав немного, она приказала казначейше выдать Нушет Эль-Фуаде сто червонцев и кусок шелковой материи и послала Нушет Эль-Фуаду приготовить тело к погребению и похоронить его. Взяв сто червонцев и кусок шелковой материи, она вернулась домой очень довольная и, придя к Абу-Гасану, рассказала ему все, что случилось. Он встал и, опоясавшись на радостях, заплясал и, взяв деньги и материю, спрятал их.

После этого он положил Нушет Эль-Фуад и сделал с нею то же самое, что она сделала с ним; затем разорвал на себе рубашку, растрепал бороду, распустил чалму и побежал к халифу, заседавшему в зале суда, куда прибежал, ударяя себя в грудь.

– Что с тобой, Абу-Гасан? – сказал ему халиф.

– Лучше бы твоему собутыльнику не родиться на свет Божий, – рыдая, проговорил он.

– Говори же, что случилось?

– О государь! Нушет Эль-Фуад приказала тебе долго жить! – вскричал Абу-Гасан.

– Нет Бога, кроме Аллаха! – проговорил халиф, всплеснув руками.

Он стали утешать Абу-Гасана и говорит ему:

– Не горюй, я дам тебе вместо нее наложницу.

Халиф приказал казначею своему дать ему сто червонцев и кусок шелковой материи. Казначей немедленно исполнил приказание, а халиф отпустил Абу-Гасана, сказав ему, чтобы он приготовил тело к погребению и похоронил его. Абу-Гасан, взяв деньги и материю, пошел домой и, подойдя к мнимой покойнице, сказал ей:

– Вставай, желание твое исполнилось.

Она встала, а он положил перед нею деньги и материю. Они их спрятали и стали смеяться и весело болтать.

После ухода Абу-Гасана, отправившегося приготовлять тело к погребению, халиф очень пожалел его и, распустив совет, встал и, опираясь на Месрура-палача, пошел утешить Зубейдех в потере ее рабыни. Он застал ее в слезах и готовую утешать его в потере Абу-Гасана.

– А твоя рабыня Нушет Эль-Фуад, – сказал халиф, – приказала тебе долго жить.

– О государь мой, – отвечала Зубейдех, – рабыня-то моя жива, а Абу-Гасан приказал тебе долго жить; ведь это он умер!

Халиф улыбнулся и сказал своему евнуху:

– О Месрур, как женщины бестолковы. Разве Абу-Гасан не был сейчас у меня?

Султанша Зубейдех сердито засмеялась и проговорила:

– Что теперь за шутки? Разве тебе мало еще смерти Абу-Гасана, ты еще хочешь меня уверить, что умерла и моя рабыня, и обвиняешь меня в бестолковости?

– Да в самом же деле Нушет Эль-Фуад умерла, – сказал халиф.

– Ты не мог видеть теперь Абу-Гасана, и он быть у тебя не мог, потому что сейчас у меня была Нушет Эль-Фуад. Она плакала и горевала, и раздирала на себе одежду, а я утешала ее и дала ей сотню червонцев и кусок шелковой материи, а теперь я сидела и ждала тебя, желая тебя утешить в потере твоего любимого собутыльника Абу-Гасана Мота, я даже хотела посылать за тобою.

Услыхав это, халиф засмеялся и сказал:

– Умерла Нушет Эль-Фуад.

– Нет, нет, государь, – возразила Зубейдех, – умер Абу-Гасан.

Эти слова вывели халифа из себя, жила на лбу у него надулась, и он подозвал Месрура и сказал ему:

– Иди сейчас в дом Абу-Гасана Мота и узнай, кто из них умер.

Месрур пустился бежать бегом, а халиф сказал султанше:

– Хочешь побиться об заклад?

– Хочу, – отвечала она, – и стою на том, что умер Абу-Гасан.

– А я, – сказал халиф, – предлагаю заклад и говорю, что умерла Нушет Эль-Фуад, и побьемся мы вот на что: я ставлю «сад восторгов» против твоей «картинной беседки».

Они стали ждать Месрура.

А Месрур бежал, не останавливаясь, и завернул в переулок, где стоял дом Абу-Гасана Мота. Абу-Гасан сидел, прислонившись к окну, и издали увидал Месрура.

– Должно быть, халиф, – сказал он жене, – после того как я ушел от него, распустил двор и пошел утешать султаншу, а она при появлении его встала и начала утешать его, и сказала ему: «Абу-Гасан Мот приказал тебе долго жить!» – На это халиф отвечал ей: «Умерла Нушет Эль-Фуад. Она приказала тебе долго жить». А Зубейдех продолжала: «Нет, умерла не она, а Абу-Гасан Мот, твой собутыльник!» А он опять говорил ей: «Нет, умерла Нушет Эль-Фуад!» Так они поспорили, и халиф вышел из себя, побился с нею об заклад и послал сюда Месрура, чтобы узнать, кто умер. Поэтому лечь теперь надобно тебе, для того чтобы он видел тебя и пошел бы сказать об этом халифу.

Нушет Эль-Фуад легла, а Абу-Гасан прикрыл ее изаром и сел у нее в головах, заливаясь слезами. В это время евнух Месрур вошел в дом, поклонился Абу-Гасану и, увидав лежавшую Нушет Эль-Фуад, открыл ее лицо и вскричал:

– Нет Бога, кроме Аллаха! Сестра наша Нушет Эль-Фузд умерла! Как быстро судьба ее свершилась! Аллах да помилует ее и избавит тебя от ответственности.

Он ушел и рассказал халифу и Зубейдех то, что видел, и при этом засмеялся.

– Ах ты, несчастный! Разве теперь до смеха? Расскажи хорошенько, кто же из них умер?

– Клянусь Аллахом, о государь мой, что умерла Нушет Эль-Фуад, и Абу-Гасан сидит у нее в головах и плачет. Я открывал лицо Нушет Эль-Фуад и видел, что оно распухло, и потому я сказал ему: «Похорони ее скорее, для того чтобы мы могли помолиться о ней», а он отвечал мне: «Хорошо». Я оставил его приготовляющим тело к погребению.

Халиф засмеялся и сказал:

– Ну, расскажи это еще раз твоей бестолковой госпоже.

Султанша Зубейдех, услыхав рассказ Месрура, вышла из себя и сказала:

– Бестолков тот, кто верит рабу.

Она набросилась на Месрура, а халиф принялся от души хохотать. Месруру это очень не понравилось, и он сказал халифу:

– Справедлив тот, кто сказал, что у женщин ум короток.

– О царь правоверных, – вскричала Зубейдех, – ты смеешься, а этот раб обманул меня, для того чтобы угодить тебе, но я сама пошлю кого-нибудь, чтобы узнать, кто из них умер.

– Посылай, – отвечал халиф.

Султанша позвала старуху и сказала ей:

– Пойди поскорее в дом Нушет Эль-Фуад и посмотри, кто там умер, и сейчас же вернись.

Она дала ей денег, и старуха тотчас же пошла и бежала вплоть до переулка, где Абу-Гасан увидал ее и сказала, жене:

– О Нушет Эль-Фуад, по-видимому, султанша прислала посмотреть, кто из нас умер, и не поверила тому, что Месрур рассказывал, поэтому-то она и прислала сюда старуху. Теперь притвориться мертвым нужно мне, для того чтобы султанша не обвинила тебя во лжи.

Абу-Гасан лег, а Нушет Эль-Фуад закрыла его и связала ему ноги и глаза, и села плакать у него в головах. Старуха вошла в дом и увидала Нушет Эль-Фуад в слезах и перечисляющей все достоинства покойника. Увидав старуху, Нушет Эль-Фуад зарыдала и сказала:

– Ты посмотри, что со мной случилось! Абу-Гасан умер и оставил меня одинокой!

Она снова заплакала и разорвала на себе одежду.

– О матушка, – продолжала она, – какой он был добрый!

– Тебе простительно горевать, – отвечала старуха, – ведь ты уж привыкла к нему, а он привык к тебе.

Подумав, как Месрур наврал халифу и султанше Зубейдех, она прибавила:

– А ведь Месрур-то поссорил было халифа с царицей.

– Из-за чего, матушка?

– Он пришел к ним и рассказал, что умерла ты, а Абу-Гасан жив и здоров.

– Ах, тетушка, я ведь только что была у царицы, и она дала мне сто червонцев и кусок шелковой материи, и я ей рассказала, какое несчастье со мною случилось. Я совсем растерялась, и что я буду делать одна-одинешенька? Лучше бы умереть мне, а не ему!

Она опять заплакала, и старуха заплакала вместе с нею, и, подойдя, открыла лицо Абу-Гасана, и увидала перевязанные и распухшие от тугой перевязки глаза. Она снова прикрыла его и сказала:

– Поистине ты бедная, Нушет Эль-Фуад!

Она принялась утешать ее и потом бегом пустилась обратно к султанше, которой рассказала все, что видела. Зубейдех засмеялась и сказала:

– Расскажи все это халифу, назвавшему меня бестолковой и позволившему этому противному рабу говорить мне дерзости.

– Уверяю, что старуха эта лжет, – сказал на это Месрур, – так как я сам видел Абу-Гасана живым и здоровым, а Нушет Эль-Фуад лежала мертвая.

– Врешь ты, а не я, – отвечала старуха, – потому что ты хочешь поссорить царя с царицей.

– Нет, врешь ты, злонамеренная старуха, – крикнул Месрур, – и царица верит тебе, потому что у нее голова не на месте.

Услыхав это, султанша Зубейдех крикнула на него, рассердилась и заплакала.

– Я вижу, ты лжешь, мой евнух лжет, старуха твоя лжет, – сказал, наконец, халиф. – И, по моему мнению, мы сделаем всего лучше, если все четверо пойдем туда и узнаем, кто говорит правду.

– Ну, идемте же, – сказал Месрур, – я докажу, как старуха эта врет, и отдую ее за это.

– Ах, ты, дурак! – крикнула старуха. – Где тебе тягаться со мною. Ведь у тебя куриные мозги.

Месрур страшно обозлился и хотел избить ее, но султанша заступилась и, оттолкнув его, сказала:

– Вот сейчас правдивость ее будет доказана, как будет доказана твоя лживость.

Все четверо они встали, условились в закладах и, выйдя из дворцовых ворот, прошли к переулку, где жил Абу-Гасан Мот. Абу-Гасан, увидав их, сказал жене:

– Видно, не всегда можно выйти сухим из воды, видно, повадился кувшин по воду ходить, так ему и голову сложить. Очевидно, что старуха рассказала своей госпоже то, что она видела, и сцепилась с Месруром, и все они побились об заклад, и все четверо идут к нам.

– Что же нам делать? – сказала Нушет Эль-Фуад.

– Нам надо обоим притвориться мертвыми, лечь и затаить дыхание.

Оба они легли, связали себе ноги, закрыли глаза, затаили дыхание и лежали спокойно, закрытые изаром. Тут в дом к ним вошли халиф и Зубейдех, Месрур и старуха и нашли хозяев вытянутыми, как мертвые. Султанша Зубейдех, увидав их, заплакала и сказала:

– Вы до того настаивали на том, что рабыня моя умерла, что она в самом деле умерла. Я уверена, что смерть мужа так огорчила ее, что она умерла вследствие нее.

– Не серди меня своей болтовней и предположениями, – сказал халиф, – потому что она умерла раньше Абу-Гасана, а иначе как мог он приходить ко мне, рвать на себе одежду и бить себя в грудь, после чего я дал ему сто червонцев и кусок шелковой материи и сказал ему: «Иди, приготовь тело к погребению, а я дам тебе наложницу, которая займет ее место». И по-видимому, потеря жены так на него подействовала, что он умер. Из этого следует, что я одержал верх и выиграл заклад.

Султанша не оставила этого заявления без ответа, и между ними начался спор.

Халиф сел в головах мнимоумерших супругов и сказал:

– Клянусь могилой апостола Аллаха (да помилует и спасет его Господь) и могилой моих предков, что если кто-нибудь скажет мне, кто из этих двух людей умер раньше, то я дам ему тысячу червонцев.

Услыхав эти слова халифа, Абу-Гасан быстро поднялся и, вскочив на ноги, сказал:

– Первым умер я, царь правоверных! Дай мне тысячу червонцев и исполни данную тобою клятву.

После этого приподнялась и Нушет Эль-Фуад и села перед халифом и царицей Зубейдех, обрадовавшейся их пробуждении, но тем не менее побранившей свою рабыню.

Халиф и Зубейдех поздравили супругов и поняли, что они выкинули эту штуку, для того чтобы выманить денег.

– Ты лучше попросила бы у меня сколько тебе нужно, – сказала султанша Нушет Эль-Фуаде, – а не пускалась бы на такие штуки и не мучила бы меня.

– Мне было стыдно, госпожа моя, – отвечала она.

Что же касается до халифа, то он хохотал до беспамятства и сказал:

– О Абу-Гасан, ты не отучился от мотовства, ради которого готов на всякие штуки.

– О царь правоверных, – отвечал Абу-Гасан, – ведь я сыграл эту штуку, потому что промотал все, что получил, от тебя, а просить еще посовестился. Когда я был один, так не дорожил деньгами, а с тех пор, как женился на этой рабыне, мне не хватит какого угодно состояния. И, прожив все, что у меня было, я и пошел на выдумки, как бы получить от тебя сотню-другую червонцев и шелковую материю. А теперь поторопись отдать мне тысячу червонцев.

Халиф и султанша, выслушав его, оба захохотали, и, вернувшись во дворец, халиф дал Абу-Гасану тысячу червонцев и сказал:

– Возьми их в виде награды за то, что ты остался жив.

Точно с такими же словами и султанша дала Нушет Эль-Фуаде тысячу червонцев. После этого халиф назначил Абу-Гасану крупное содержание, и он зажил с женою счастливо и весело, пока его не посетила разлучница со счастьем – смерть.

Глава двенадцатая

Начинается с половины двести семьдесят первой ночи и кончается на двести восемьдесят пятой

История Аладина Абу-Шамата

Мне рассказывали, о счастливый царь, что в былые времена в Каире жил купец по имени Шемс-Эд-Дин. Он был самым лучшим и красноречивым из всех купцов, и у него было много прислуги, служащих черных рабов, рабынь и мамелюков. Шемс-Эд-Дин, кроме того, был старшиной купечества и весьма богатым человеком. С ним жила жена, которую он очень любил и которая любила его; но он жил с ней сорок лет, и у него не было ни дочерей, ни сыновей. Сидя в своей лавке, он постоянно видел других купцов, у каждого из которых был сын или два, и сыновья эти сидели в лавках, подобно своим отцам.

Однажды в пятницу старшина пошел в баню, сделал общее омовение и, взяв зеркало, стал рассматривать свое лицо и проговорил:

– Я верую, что нет Бога, кроме Аллаха, и что Магомет – пророк Его.

Осмотрев свою бороду, он увидал просвечивавшуюся седину и подумал, что седина есть признак близости смерти.

Жена его, зная время его обычного прихода, вымылась и приготовилась принять его, и, встретив, сказала:

– Доброго вечера!

– Ничего доброго я сегодня не встретил, – отвечал он.

– Принеси ужинать, – приказала жена рабыне.

Рабыня подала ужин, а жена купца обратилась к нему со словами:

– Поужинай, господин мой!

– Я есть ничего не хочу, – отвечал он и отвернулся от стола.

– Это почему? И кто тебя так огорчил?

– Ты причина моего горя.

– Как так? – вскричала она.

– Когда я отворил сегодня свою лавку, я увидал, что у всех купцов есть по сыну или по два, и большая часть этих сыновей сидят, по примеру отцов своих, в лавках. Я же, увидав это, в душе проговорил: «Тот, Кто взял моего отца, не оставит и меня». Когда я в первый раз посетил тебя, – продолжал он, – ты взяла с меня клятву, что я не возьму себе другой жены, и не возьму в наложницы ни гречанки, ни абиссинки и никакой другой рабыни, а между тем ты оказалась бесплодной.

В ответ на это жена его высказала ему упрек в таких выражениях, что он, проснувшись утром, горько раскаивался в своих словах, как она раскаивалась в своем упреке. Вскоре после этого жена его сообщила ему, что желание его будет исполнено.

Сын действительно родился, повитуха для устранения бедствия прошептала ему на ухо имена Магомета и Али, прочла молитву и, завернув его, подала матери, которая накормила его грудью, и они заснули. Повитуха пробыла с родильницей три дня, после чего на седьмой день было изготовлено для угощенья сладкое блюдо и совершено обычное торжество посыпания соли. Купец пришел к жене, поздравил ее с выздоровлением и спросил:

– А где же благодать Господа?

Родильница в ответ на это представила ему поразительной красоты семидневного ребенка, которого можно было принять за годовалого. Купец, взглянув на него, увидал, что мальчик красив, как ясный месяц, с родинками на щеках.

– Как ты назвала его? – спросил он у жены.

– Если бы это была девочка, – отвечала она, – я сама могла бы дать ей имя, но ведь это мальчик, и имя должен выбрать ты.

В те времена имена для детей выбирались зачастую по какому-нибудь случайному указанию; так и тут: в то время как шел совет, какое бы дать мальчику имя, один из купцов, обращаясь к своему товарищу, сказал:

– О господин мой Аладин.

– Мы назовем его Аладином Абу-Шаматом, – сказал купец своей жене.

Он поручил ребенка нянькам, и мальчик два года сосал грудь, после чего его отняли, и он подрос и стал ходить. Когда ему минуло семь лет, его поместили в подземную комнату с подземной дверью. Родители его боялись для него дурного глаза, и отец его говорил:

– Этот мальчик не выйдет в эту дверь, пока у него не вырастет борода.

Старшина назначил для ухода за ним рабыню и черного раба. Рабыня подавала ему кушать, а черный раб приносил к нему стол. После обрезания отец задал великолепный пир и затем привел к нему законоучителя, и тот начал обучать его всему, чему нужно.

Но случилось, что однажды черный раб принес к нему стол и оставил по нечаянности подземную дверь отворенной, вследствие чего Аладин вышел и прошел к матери, где застал целое общество знатных дам, беседовавших в ней. Дамы, увидав его, предположили, что к ним ворвался пьяный мамелюк, и все, закрыв лица, закричали его матери:

– Аллах над тобою, как могла ты пустить к себе такого странного мамелюка? Разве ты не знаешь, что скромность есть один из догматов веры?

– Аллах с вами! – отвечала мать. – Ведь это сын мой, радость моей души, сын старшины купцов и зеница нашего ока!

– Никогда в жизни не видали мы такого сына, как твой, – отвечали они.

– Отец боялся для него дурного глаза, – продолжала мать, – и потому поместил его в подземную комнату под подземной дверью, а раб, вероятно, нечаянно оставил дверь незакрытой, и он вошел в нее; но мы не желали вообще, чтобы он выходил прежде, чем у него вырастет борода.

Женщины поздравили ее с таким сыном, а юноша прошел в беседку и сел там. В это время рабы вошли во двор с мулом его отца, и Аладин сказал им:

– Куда водили вы мула?

– Мы возили на нем твоего отца в лавку и привели его обратно.

– А чем торгует мой отец? – спросил он.

– Отец твой, – отвечали они ему, – старшина купечества в Египте.

Аладин пошел к своей матери и сказал ей:

– О мать моя, чем торгует мой отец?

– О сын мой, отец твой купец и старшина всего египетского купечества. Рабы его не продают без его спроса вещей ценою свыше тысячи червонцев. Что же касается до вещей в девятьсот червонцев или менее, они продают без его ведома. И нет таких товаров мелких или крупных, которые не проходили бы через его руки, и вся торговля находится под наблюдением твоего отца. Господь (да святится имя Его) дал твоему отцу такое богатство, какое и сосчитать нельзя.

– Ну так, о мать моя, – сказал он ей, – я благодарю Бога, что я сын старшины купечества. Но зачем заставляете вы меня жить в неволе в подземной комнате?

– О сын мой, – отвечала она, – мы поместили тебя в подземную комнату, боясь, чтобы тебя не сглазили, так как дурной глаз действительно опасен.

– О мать моя, – сказал он ей, – от судьбы разве уйти можно? Предосторожность не помешает провидению исполнить свое решение. Поверь, что Тот, Кто взял моего деда, не оставит моего отца; и если он жив сегодня, то может не быть живым завтра, а если бы отец мой умер, и я пошел бы и сказал: Аладин, сын купца Шемс-Эд-Дина, то никто не поверил бы мне, и старики сказали бы: во всю свою жизнь мы никогда не видывали ни сына, ни дочери Шемс-Эд-Дина, и правительственные чиновники явились бы и взяли состояние отца. Да помилует Аллах того, кто сказал: «После смерти легкомысленного человека состояние его пропадает, и самые низкие люди разбирают его жен». Поэтому-то, мать моя, поговори с отцом и попроси его взять меня с собой на рынок, открыть мне лавочку и выучить меня продавать и покупать, отдавать и получать.

– Когда отец твой, о сын мой, – отвечала мать, – вернется домой, то я передам ему о твоем желании.

Купец, вернувшись домой, нашел сына своего Аладина у матери.

– Зачем это, – сказал он ей, – вывела ты его из подземной комнаты?

– О сын моего дяди! – отвечала она ему. – Я вовсе не выводила его; но прислуга по неосторожности оставила подземную дверь незакрытой, и в то время как я сидела с несколькими гостями, он вдруг вошел к нам.

Тут она передала все, что сын ее говорил, вследствие чего отец обратился к нему с такими словами:

– О сын мой, завтра, если на то будет воля Аллаха, я возьму тебя с собой на рынок. Но, сын мой, занятия на рынке требуют во всяком случае вежливого и ловкого обхождения.

Аладин пошел спать в эту ночь совершенно довольный и осчастливленный словами отца, а утром отец взял его в баню и одел в богатое платье. Позавтракав и выпив шербета, купец сел на мула, сына посадил на другого, и они поехали на рынок. Купцы тотчас же увидали своего старшину в сопровождении юноши, красивого, как ясный месяц. По обычаю того времени, когда старшина садился перед своей лавкой, то один из служащих рынка подходил к купцам и читал молитвы, желая каждому доброго утра, после чего все расходились по своим лавкам. Но в этот день, несмотря на обычай, купцы к нему не собрались, хотя он уже сел перед своей лавкой. Он подозвал к себе служащего, обязанного читать молитвы, человека весьма бедного, по имени Магомета Симсон, и спросил у него:

– Почему купцы не собрались, как всегда, около меня?

А служащий отвечал ему, что купцы теперь спорят об юноше, что проехал с ним, не зная, мамелюк он или родственник его жены?

– Это мой сын, – сказал ему купеческий старшина.

– Но мы в жизни не видали твоего сына.

– Из боязни дурного глаза, – отвечал старшина, – я воспитывал его в подземелье и не хотел, чтобы он вышел оттуда прежде, чем обрастет бородой, но мать его на это не согласилась, и он просил меня открыть ему лавку, купить товаров и научить торговать.

Служащий пошел к купцам и сообщил им, в чем дело, после чего все они встали и пошли к старшине вслед за служащим, который прочел молитвы. Купцы поздравили старшину с сыном.

– Да сохранит Господь и ствол, и ветви! – сказали они. – А знаешь, – прибавили купцы, – если родится сын или дочь, то даже самые бедняки делают угощение и призывают своих знакомых и родных, а ты ведь этого не сделал до сих пор.

– Я угощу вас, – отвечал купец, – и приглашу в сад.

На следующее же утро он послал убрать беседку в саду и бывшую там же гостиную. Кроме того, он купил всякой провизии, и баранины, и очищенного масла, и всего, что нужно для угощения, и приготовил два стола: один в беседке, а другой в гостиной. Затем купец опоясался, как опоясался и Аладин.

– О сын мой, – сказал отец, – когда придут почтенные гости, то я встречу их и посажу в беседку, а когда придут безбородые юноши, то тебе надо встретить их, провести в гостиную и усадить за приготовленный там стол.

– Зачем же это, о отец мой? – спросил Аладин. – Зачем ты приготовил два стола: один для взрослых, а другой для безбородых юношей?

– Разве ты не знаешь, что юношам неприлично есть в присутствии зрелых людей?

Таким образом, когда пришли гости, то Шемс-Эд-Дин встретил почтенных людей и усадил их в беседку, а сын его провел юношей в гостиную и усадил их там. Слуги поставили кушанья, и гости принялись есть, пить, веселиться и прохлаждаться шербетом, а рабы постоянно курили духами, после чего люди почтенные стали говорить об искусствах и преданиях.

Юноши же уселись в конце комнаты вместе с Аладином, и один из них сказал своему товарищу:

– О господин Гасан, расскажи мне, как ты покупаешь и продаешь и каким образом этому выучился?

– Когда я вырос, – отвечал Гасан, – то сказал своему отцу: «Дай мне товару»; но он отвечал мне: «Товару у меня нет; сам научись приобретать на товар деньги и торгуй и учись продавать, покупать, отдавать и получать». После этого я отправился к одному из купцов и занял y него тысячу червонцев. Купив на них материи, я поехал в Сирию, где вернул деньги червонец на червонец. Купив товару в Сирии, я поехал с ним в Багдад, где его продал опять-таки вдвое дороже, и таким образом и продолжал торговать, пока не приобрел капитала в десять тысяч червонцев.

Другие юноши рассказывали про себя почти то же самое, пока не дошел черед до Аладина Абу-Шамата.

– Ну, рассказывай теперь ты, господин Аладин, – сказали ему гости.

– Я воспитывался, – отвечал он, – в подземной комнате и вышел оттуда только на этой неделе, и ездил в лавку, и вернулся домой.

– Ты привык, – сказали они ему, – сидеть дома и не знаешь прелести путешествия, доступного только мужчинам.

– Я не чувствую потребности к путешествию, – отвечал он, – и думаю, что лучше покоя ничего быть не может.

Страницы: «« « ... 2526272829303132 » ... »»