Тысяча и одна ночь Эпосы, легенды и сказания
– Что я за дурак, – говорил он, – что купил этот сундук. Завтра разобью замок.
Он захотел спать, и так как сундук занял в его каморке слишком много места, то он лег на него и уснул. Вдруг среди ночи в сундуке что-то зашевелилось. Халифех в испуге соскочил и совершенно обезумел. Ему представилось, что в сундуке шайтан.
«Слава Богу, – подумал он, – что мне не удалось его отворить, а то бы он выскочил и убил меня».
Он лег и опять заснул, но в сундуке кто-то повернулся во второй раз. Халифех вскочил, и так как лампы у него не было, то он выскочил на улицу и стал кричать; крик его разбудил соседей, и они, высунувшись, стали спрашивать, что с ним.
– Пойдите ко мне с лампой, у меня в сундуке сидит шайтан! – ответил рыбак.
Над ним засмеялись, но лампу ему дали; взяв ее, он пошел домой, разбил камнем замок и открыл крышку сундука, и вдруг увидал девицу, красивую, как гурия. Она выплюнула бендж и стала приходить в себя, открыла глаза, но не понимала еще, что с нею. Халифех помог ей встать и спросил, кто она такая.
– А ты кто такой? – спросила она в ответ. – И где это я?
– Ты у меня в комнате, – отвечал рыбак.
– А разве я не во дворце халифа?
– Зачем тебе быть во дворце? Ты моя рабыня; я купи тебя за сто один червонец и принес домой в сундуке, где ты спала.
Красавица спросила рыбака, как его зовут и нет ли у него чего-нибудь поесть.
– Ни есть, ни пить у меня нечего, – отвечал Халифех.
– Я так давно ничего не ела, – продолжала красавица, – и очень голодна. Нет ли у тебя денег?
Все, что было, я потратил на покупку тебя, и теперь я совсем разорился.
– Ну, так иди и попроси у соседей, – сказала ему красавица.
Халифех выскочил на улицу и стал кричать.
– Что тебе? – спрашивали проснувшиеся соседи.
– О соседи! – отвечал Халифех. – Я голоден, дайте мне что-нибудь поесть.
Один ему принес хлеба, другой – кусок сыру, третий – огурец, и у него набралось еды целая охапка, с которой он вернулся и подал рабыне.
– Да я подавлюсь этим, – сказала она, – чем же это запить?
Халифех взял горшок, и, выйдя на улицу, снова начал кричать.
– Что тебе, Халифех? От тебя сегодня покоя нет! – сказали проснувшиеся соседи, и, узнав, что ему нужна вода, они наполнили ему горшок, который он и принес рабыне.
– Ну, теперь у тебя все есть, – сказал он ей.
– Это правда, – отвечала она.
– Теперь расскажи мне свою историю, – продолжал он.
– Если ты меня не знаешь, – сказала она, – то я тебе скажу, что я Кут-Эль-Кулуб, рабыня халифа Гарун-Эр-Рашида. Царица Зубейдех стала ревновать ко мне царя и опоила меня бенджем, и положила в сундук. Слава Богу, что все еще так кончилось. А ты теперь обогатишься, потому что халиф заплатит за меня большие деньги.
– Не во дворце ли халифа меня задержали? – спросил рыбак.
– Да, – отвечала она.
– Какой он скупой флейтист. Вчера он закатил мне сто ударов палкой и дал мне всего один червонец, хотя я выучил его ловить рыбу и пригласил его к себе в товарищи. А он мне изменил.
– Не говори глупостей, – сказала она ему, – и держи ухо востро, когда увидишь его.
Услыхав этот совет, он точно очнулся и затем посоветовал ей лечь спать. Она легла, и он лег в уголок, и он проспал до утра, когда она просила принести ей чернила и бумаги. Получив чернила и бумагу, она написала царскому ювелиру обо всем, что с нею случилось, и что она находится у рыбака, который купил ее. Затем она отдала записку рыбаку и приказала отправиться с нею в рынок, спросить там лавку ювелира Ибн-Эль-Кирнаса и, ни слова не говоря, отдать ему записку.
Он все так и сделали, а ювелир, думая, что рыбак просит на бедность, записку не прочел, а подал ему монету.
– Мне милостыни не надо, – сказал ему рыбак, – а ты прочти лучше записку.
Ювелир взял записку и, прочитав ее, сначала поцеловал, а потом приложил к голове.
– Где же ты живешь? – спросил у рыбака ювелир.
– А зачем тебе знать, – отвечал рыбак, – уж не думаешь ли ты украсть у меня мою рабыню?
– Нет, но я хочу купить ей что-нибудь поесть.
Халифех рассказал, где он живет, а ювелир кликнул двух черных рабов и приказал им пойти с рыбаком к меняле, просить того выдать Халифеху-рыбаку тысячу червонцев и поскорее вернуться к нему обратно. Рабы свели Халифеха к меняле, от которого он получил тысячу червонцев и вернулся с ними в лавку ювелира, которого застали верхом на муле, окруженного мамелюками и палками. Тут же стоял другой оседланный мул.
– Ну, садись на мула, – сказал ему ювелир.
– Нет, не сяду, потому что я боюсь, как бы он меня не сбросил.
Но ювелир уговорил его, и Халифех сел, только лицом к хвосту, и мул, почувствовав такого всадника, тотчас же сбросил его. Ювелир, оставив рыбака на рынке, сам отправился к царю правоверных и привез ему известие о рабыне, после чего поехал и перевез ее к себе в дом. Халифех же пошел домой посмотреть на свою рабыню и узнал от соседей, что ее увезли приходившие за нею мамелюки. Халифех тотчас же побежал в лавку к ювелиру и стал упрекать его в похищении рабыни. Ювелир свел его в очень красивый отдельный дом, где он увидал свою рабыню на роскошном ложе и окруженную несколькими рабынями. Ибн-Эль-Кирнас поцеловал при входе к ней прах у ног ее, и она спросила, заплачено ли ее новому господину. Ювелир отвечал, что он заплатил тысячу червонцев.
– Да я дам ему еще тысячу червонцев, – сказала Кут-Эль-Кулуб, – да халиф, вероятно, даст столько, что обогатить его.
Во время этого разговора из царского дворца явился евнух за Кут-Эль-Кулуб, которую желал скорее видеть халиф. Отправившись к царю, она взяла с собою рыбака. Халиф радостно приветствовал ее и спросил, кто купил ее и как она себя чувствует.
– Меня купил Халифех-рыбак, – отвечала она, – и вот он пришел со мною и стоит у ворота. Он рассказал мне свою претензию на халифа, своего товарища по рыбной ловле.
– Так он у ворот? – спросил халиф.
– Да, – отвечала Кут-Эль-Кулуб.
Халиф приказал привести рыбака, и его привели, а он поцеловал прах у ног царя и помолился о его долголетии; царь спросил, как он держал себя с Кут-Эль-Кулуб.
Халифех в подробности рассказал ему все, как было, и царь много смеялся над ним и приказал дать ему пятьдесят тысяч червонцев, роскошное почетное платье, мула и подарил ему черных рабов для услуг. Халиф был очень доволен возвращением своей рабыни и понял, что все было сделано царицей Зубейдех, дочерью его дяди. Он страшно гневался на нее и на некоторое время совсем отрекся от нее.
Это ее и огорчало, и бесило. Она осунулась и побледнела, и когда терпение у нее лопнуло, она послала к сыну своего дяди, к царю правоверных, письмо, в котором объясняла все дело, и признавалась в своем преступлении, и говорила так:
- Желаю получить вновь одобренье
- Я прежнее твое, чтобы иметь
- Возможность погасить огонь в груди,
- Зажженный огорченьем и кручиной.
- О господин мой, пожалей избыток
- Моей палящей страсти, так как то,
- Что я из-за тебя перестрадала,
- Вполне достаточно, довольно мне
- Совсем мое терпенье изменило
- Со дня мне отчужденья твоего.
- И буду жить я, если ты исполнишь
- Обет, который был мне дан тобою,
- Но если не даруешь исполненья
- Ты, я умру от скорби и тоски.
- То правда, совершила преступленье
- Я; ты прости его, и как приятно
- Возлюбленной, клянусь Аллахом я,
- Добиться полного прощенья от тебя.
Когда письмо царицы Зубейдех пришло к халифу и он прочел его, он увидал, что она сознавалась в преступлении и просила у него прощения в том, что сделала.
«Господь прощает все прегрешения», – думал он в душе и написал ей ответ, в котором говорил, что прощает ее. Царица была этому очень рада.
Халиф назначил Халифеху ежемесячную пенсию в пятьдесят червонцев, и рыбак прибрел большое значение при царе. Рыбак поцеловал прах у ног царя и ушел из дворца, в воротах которого он встретили евнуха, давшего ему сто червонцев.
– Каким образом, рыбак, – спросил у него евнухи, – все это с тобой случилось?
Халифех рассказал ему все подробно, и евнух был очень доволен, что благосостояние выпало на долю рыбака из-за него.
– А разве ты не подаришь мне чего-нибудь, – сказал ему евнухи, – из доставшихся тебе богатств?
Халифех тотчас же полез в себе в карман и достал кошелек с тысячью червонцев, и подал его евнуху, но евнух сказал ему:
– Бери деньги свои назад. Да благословит тебя Господь.
Халифех сел на своего мула и поехал, подбоченившись, в сопровождении подаренных ему рабов. Он направился в хан, и народ дивился на него и спрашивал, что с ним случилось, а он рассказывал всем свою историю. Халифех купил себе хорошенький дом и разукрасила его, и, поселившись в новом доме, женился на дочери одного из главных начальников города, и наслаждался брачной жизнью. Ему жилось так хорошо, что оставалось только благодарить Бога.
Глава двадцать шестая
Начинается с половины девятьсот тридцатой ночи и кончается в половине девятьсот сороковой
История Абу-Сира и Абу-Кира
Халифех и потом часто посещал Гарун-Эр-Рашида, который не забывал осыпать его своими милостями. Такими образом Халифех жил, пока его не посетила смерть-разлучница.
В городе Александрия жили два человека, из которых один были красильщиком, а другой – цирюльником, красильщика звали Абу-Киром, а цирюльника – Абу-Сиром. Они были соседями, и лавки их на рынке были рядом. Красильщик был мот, лгун и дурной человек. Он имел обыкновение, принимая материи в окраску, просить плату вперед, говоря, что ему не на что купить краски. Заказчик давал деньги, и красильщик проедал их и пропивал, а полученную материю продавал и деньги истрачивал. Он ел только самые вкусные вещи и пил только хорошее вино. Когда же заказчик приходил за материей, то он говорил: «Приходи завтра до заката солнца, когда материя будет готова». Заказчик приходил на другой день в назначенный срок, а красильщик говорил ему:
– Приходи завтра, вчера мне было некогда: у меня были гости, и мне пришлось занимать их, пока они не ушли. Приходи завтра до солнца и получишь свою материю выкрашенной.
Заказчик приходил и на третий день, а красильщик говорил ему:
– Меня можно извинить – вчера жена моя родила, приходи завтра.
Заказчик приходил и в третий раз и выслушивал различные отговорки, и, наконец, начинал требовать свою материю неокрашенной. Красильщик же говорил ему:
– Клянусь Аллахом, брат мой, мне очень совестно, но я скажу тебе всю правду!
– Ну, так говори, в чем дело?
– Я выкрасил твою материю превосходно и растянул ее для просушки на веревку, но у меня ее украли, а кто украл – я не знаю.
Если заказчик попадался добродушный, то он говорил ему: «Ну, Господь с тобой!» А если сердитый, то ругался и даже дрался; но получить от него материи никому не удавалось, даже через судей.
Он поступал так, пока все не узнали, что он за человек, и не предупредили друг друга и пока он не вошел в пословицу. Заказывать ему никто ничего не стал, и в ловушку к нему попадался разве какой-нибудь новичок, но, несмотря на это, брань и побои сыпались на него каждый божий день. Дело его совсем остановилось, и он стал ходить в лавку своего соседа цирюльника, сидеть там и смотреть на двери своей лавки. Если он видел кого-нибудь, подходившего к его лавке с узелком, от тотчас же выходил от цирюльника и спрашивал:
– Что тебе угодно?
– Возьми эту материю и выкраси, – говорил ему незнакомец.
– В какой цвет прикажешь? Я могу выкрасить в какой угодно цвет.
И действительно, несмотря на все свои недостатки, он умел красить очень хорошо, но только постоянно всех обманывал и потому впал в большую бедность. Он брал заказ и деньги просил впереди. Получив деньги, он покупал табаку, плодов и все, что ему надо. И так он проживал много лет. Но однажды к нему пришел с заказом человек суровый и оставил ему материю, которую он также продал; в назначенный день заказчик пришел за материей и не нашел красильщика. Он отправился к кадию и, взяв с собой полицейских служителей, в присутствии свидетелей-мусульман отворил лавку и, не найдя там ничего, кроме глиняных горшков, заколотил дверь и запечатал ее. Полицейские служители взяли ключи и сказали соседями:
– Скажите ему, чтобы он принес материю этому человеку, и тогда получит ключи.
– Что это за несчастье, – сказал Абу-Сир Абу-Киру, – кто бы что ни принес тебе в окраску, ты всегда умудряешься потерять чужое добро! Куда ты дел материю этого человека?
– Ах, сосед, – отвечал Абу-Кир, – у меня кто-то украл ее.
– Это удивительно, что у тебя постоянно воруют. Неужели ты в такой вражде с ворами? Но только я думаю, что ты врешь. Говори лучше правду.
– Ах, соседи, никто ничего не воровал у меня.
– Куда же ты деваешь чужие вещи?
– Я продаю их, а деньги проживаю.
– Да разве это честно?
– Ведь я делаю это по крайней нужде. Занятие мое невыгодное, а я человек бедный, у меня нет ничего.
Красильщик продолжал говорить цирюльнику, как невыгодно его ремесло, и цирюльник, со своей стороны, жаловался на плохой заработок.
– Я превосходный цирюльник, какого нет в целом городе, а у меня никто не бреется, потому что я беден, и теперь я, братец, просто возненавидел свое ремесло.
– Я тоже ненавижу свое ремесло, – сказал Абу-Кир красильщик, – за то, что оно невыгодно. Да стоит ли жить здесь в городе? Уедем куда-нибудь. Ремесла наши останутся при нас, в какую бы страну мы ни пошли. А в незнакомом месте нам жить будет беззаботно.
Абу-Кир так много говорил цирюльнику о путешествии, что и тому захотелось поехать куда-нибудь. Таким образом, они оба порешили ехать, и красильщики выразился так:
- Ты уезжай из родины своей
- На поиски, за возвышеньем там
- И путешествуй, так как пять есть выгод
- При путешествии: забот утрата,
- Приобретенье средств существованья,
- И знание, и держать себя уменье,
- И нахожденье в обществе лиц знатных.
- Но если говорится, что полны
- Все путешествия лишь огорченья,
- Тоски, разъединения с друзьями
- И испытаний трудностей различных,
- Для человека лучше смерть, чем жизнь
- В обители презрения между
- Завистником и злым клеветником.
Когда же вопрос о путешествии быль решен, Абу-Кир сказал Абу-Сиру:
– Слушай, сосед, теперь мы сделались братьями, и между нами не стало никакой разницы: поэтому нам надо дать друг другу обязательство, что тот из нас, у которого будет работа, должен кормить и содержать того, у которого работы не будет, а сбережения мы должны откладывать и, вернувшись в Александрию, поровну разделить.
Абу-Сир согласился, и они дали друг другу торжественное обязательство.
Абу-Сир запер свою лавку и отдал ключи хозяину, а Абу-Кир оставил ключи у полицейского служителя и оставил лавку заколоченной и запечатанной. Они взяли свои вещи и утром сели на судно, выходившее в море. Счастье им благоприятствовало; случилось так, что на корабле не оказалось цирюльника, а ехало на нем сто двадцать человек, кроме капитана и матросов. Когда паруса были подняты, цирюльник сказал красильщику:
– О брат мой, мы вышли в море, нам надо что-нибудь есть и пить, а ведь с собой у нас нет ничего, но, может быть, кто-нибудь захочет у меня побриться, и я побрею его за краюху хлеба или за кружку воды.
– Конечно, – отвечал красильщики, – это будет хорошо.
Он склонил голову и заснул, а цирюльник взял все, что ему нужно для бритья, и, положив вместо полотенца на плечо тряпку, так как он был человек бедный, пошел между пассажирами.
– Иди-ка сюда, – сказал ему один из них, – выбрей меня.
Он выбрил его и получил за это хлеба, кусок сыру и кружку свежей воды. Он взял все это и пошел к Абу-Киру.
– Вот тебе хлеб, поешь его с сыром и запей водой.
Абу-Кир поел и попил, а Абу-Сир взял принадлежности для бритья, положил тряпку на плечо и пошел по палубе, и стал брить кого за хлеб, а кого за сыр. Услуги его принимались охотно, и к вечеру он набрали тридцать хлебцов, сыру, олив и соленой рыбы. Ему давали то, что он просил, так что скоро у него всего стало в изобилии. Он выбрил и капитана и жаловался ему, что у него нет запасов.
– Ну, что за важность, – сказал ему капитан, – приводи твоего товарища ко мне каждый вечер и ужинайте у меня. Так что во время плавания нуждаться вы не будете.
Вернувшись к красильщику, он увидал, что тот все еще спал, и он разбудили его. Проснувшись, Абу-Кир увидал около себя целый ворох хлеба, сыра, олив и рыб.
– Откуда ты это взял? – спросил он у Абу-Сира.
– Мне послал это Господь!
Абу-Кир хотел приняться за еду, но Абу-Сир сказал:
– Не ешь, брат, оставь до другого раза. Знаешь, я брил капитана и пожаловался ему, что у нас нет запасов, а он велел мне приходить с тобой каждый вечер ужинать. И начать ужинать мы можем с сегодняшнего вечера.
– У меня морская болезнь, – отвечал Абу-Кир, – и я не могу подняться с места; поэтому я поем того, что тут есть, а ты иди один.
– Ну, что делать, – отвечал Абу-Сир и стал смотреть, как ест его товарищ, и резал ему кусочки, которые тот глотал с такою жадностью, точно не ел целый день. В это время к ним подошел матрос.
– Послушай, цирюльник, – сказал он, – капитан велел тебе сказать, чтобы ты шел со своими товарищем к нему ужинать.
– Хочешь пойти со мной? – спросили Абу-Сир Абу-Кира.
– Не могу на ногах держаться, – отвечал красильщик.
Цирюльник пошел один и увидал, что перед капитаном поставлен стол с двадцатью различными кушаньями. Как капитан, так и все присутствующие только ждали цирюльника и его товарища.
– А где же твой товарищ? – спросил капитан у Абу-Сира.
– У него морская болезнь, – отвечал он.
– Ну, что же делать. Эта болезнь скоро проходит. Садись, мы ждали тебя.
Капитан взял чашку и наложил в нее всего, так что десять человек могли бы насытиться. Когда цирюльник поел, то капитан сказал ему:
– Возьми эту чашку с собой для твоего товарища.
Абу-Сир пошел с чашкой к товарищу, который, как голодный верблюд, глотал кусок за куском.
– Не говорил ли я тебе, чтобы ты не ел, – сказал он. – Смотри, какие вкусные вещи подавались у капитана. Вот видишь, что он прислал тебе, когда я сказал, что ты болен.
– Ну, давай сюда, – сказал Абу-Кир и, взяв от цирюльника чашку, он, как голодный пес, стал есть все, что в ней было.
Абу-Кир вернулся к капитану и сел с ним пить кофе, после чего он вернулся к Абу-Киру и увидал, что тот съел все, что было в чашке, и пустую отодвинули ее от себя. Он взял чашку, передал ее одному из слуг капитана и, вернувшись к товарищу, заснул до утра. На следующий день Абу-Сир снова начал брить; и все, что получал, он делил с Абу-Киром, который ел, пил и не трогался с места. А Абу-Сир каждый вечер приносили ему целое блюдо кушаний от капитана.
Они прожили так двадцать дней, пока корабль не вошел в гавань какого-то города, где товарищи вышли на берег и заняли комнатку в хане. Абу-Сир купил и принес обстановку и все, что надо, и сварил кушанья; а Абу-Кир спал все время с тех пор, как вошел в комнатку. Он проснулся только тогда, когда Абу-Сир разбудил его.
Абу-Кир сказал товарищу:
– Не сердись на меня, потому что я устал.
Сказав это, он опять уснул. Так они прожили сорок дней. Каждый день цирюльник брал все, что нужно для бритья, и ходил по городу, и работал, а возвращаясь, находил Абу-Кира спящим. Он будил его; Абу-Кир, проснувшись, с жадностью хватался за еду, как человек, давно не евший, после чего снова засыпал. Так прожил он еще сорок дней, и Абу-Сир говорил красильщику:
– Посиди, отдохни и выйди пройтись по городу: это чудный город, другого такого и на свете нет.
– Не брани меня, я утомлен, – отвечал Абу-Кир.
Абу-Сир не хотел огорчать своего товарища и боялся сказать ему что-нибудь обидное. Но на сорок первый день цирюльник захворал и не мог выйти, так что привратник прислужил им. Привратник сделал им все, что нужно, и прислуживал в продолжение четырех дней; но за это время болезнь Абу-Сира так усилилась, что он впал в беспамятство.
Абу-Кира же мучил голод. Он встал и, обшарив карманы цирюльника, нашел у него деньги. Он взял их и, заперев дверь, ушел, не сказав никому ни слова; привратник же был на рынке и потому не видал, как красильщик ушел. Абу-Кир пошел на рынок, купил себе богатую одежду и пошел гулять по городу. Он увидал, что город замечательно хорош и что все жители одеты в белое с голубым и ни в какой другой цвет. Он зашел к красильщику и увидал, что все находившееся у него в лавке было голубого цвета, и, подавая ему носовой платок, он сказал:
– Возьми этот платок, хозяин, выкраси мне его и скажи, сколько за это следует.
– Следует за это двадцать серебряных монет, – отвечал красильщики.
– У нас дома, на родине, – сказал Абу-Кир, – это выкрасили бы за две серебряные монеты.
– Так ты бы шел к себе домой да и красил бы там; а я менее, как за двадцать монет, красить не стану.
– А в какой цвет ты мне выкрасишь?
– В голубой, – отвечал красильщики.
– А я хочу, чтобы ты выкрасил мне его в красный.
– В красный цвет я красить не умею.
– Ну, в желтый?
– И в желтый не умею.
Абу-Кир перечислил ему цвета один за другим, а красильщик ему отвечал:
– Нас здесь, в городе, сорок мастеров, не больше и не меньше, и если кто-нибудь из нас умирает, мы учим нашему ремеслу сына покойного, а если сына нет, то кого-нибудь. Но красить все мы умеем только в голубое.
– Знай, что я тоже красильщик, – сказал ему Абу-Кир, – но только я умею красить во всевозможные цвета. Возьми меня к себе на жалованье, и я выучу тебя красить разными красками, так что ты прославишься перед всеми твоими товарищами.
– Мы не позволяем чужеземцами заниматься нашим ремеслом.
– А если я сам один открою красильню? – сказал ему Абу-Кир.
– Этого тебе не дозволят, – отвечал красильщики.
Абу-Кир пошел к другому красильщику, и тот сказал ему то же самое, что и первый. Он продолжал ходить от одного красильщика к другому, пока не обошел всех сорок. Но никто не брал его ни в работники, ни в мастера. Он отправился к шейху красильщиков, но и тот сказал ему, что чужеземца в свой цех они не примут.
Это привело Абу-Кира в сильное негодование, и он пошел с жалобой к царю этого города, которому сказал:
– О, царь! Я чужеземец, по ремеслу красильщик. От ваших красильщиков я узнал то-то и то-то. Я умею красить и в красную краску, и в розовую, и в зеленую, и в желтую, и в какую угодно. А из здешних красильщиков никто не умеет красить ни в какой цвет, кроме голубого, и все-таки не принимают меня ни работником, ни мастером.
– Ты совершенно в этом отношении прав, – отвечал царь, – но я открою для тебя красильню и дам тебе денег. Тебе нечего обращать на них внимания. Если кто-нибудь вздумает сопротивляться тебе, то я повешу его над дверями его же лавки.
Он призвал плотников и сказал им:
– Пойдите вот с этим хозяином по городу, и если ему понравится какое-нибудь помещение, то выгоните из него прежних хозяев, будь ли это лавочник, или трактирщик; выстройте ему такую красильню, какую он желает. Что бы он ни приказал вам делать, приказание его исполняйте.
Затем царь приказал дать ему хорошую одежду и тысячу червонцев на прожиток. Кроме того, он дал ему двух мамелюков и лошадь с шитым седлом. Абу-Кир нарядился и поехал верхом с важностью эмира. Царь поместил его в отдельном доме, который для него же отделали.
На следующий день он поехал по городу с архитекторами и ехал, пока не выбрал место, которое ему понравилось. Хозяин дома были тотчас же найден и приведен к царю, который заплатил ему за дом, что следует, и даже более того, что он стоил. Устройство красильни началось по указанию Абу-Кира. Красильня была устроена такая, какой и в городе не было, оставалось только купить материал и начать красить.
– Вот тебе четыре тысячи червонцев, – сказал царь Абу-Киру, – купи на них, что надо, и покажи мне, как ты умеешь красить.
Абу-Кир взяли деньги и отправился на рынок, где нашел очень много индиго и даже не очень дорого.
Абу-Кир купил все, что ему было нужно для краски, и после этого царь прислал ему пятьсот кусков материи, которую он выкрасил в разные цвета и развесил на веревках перед дверями лавки. Народ, проходя мимо лавки, видел совершенно необыкновенное зрелище, никогда им еще не виданное; у дверей красильни стали собираться целые толпы зрителей.
– Как называется этот цвет? – спрашивали они у Абу-Кира.
Абу-Кир отвечал: красный, желтый, зеленый, смотря по тому, о каком цвете его спрашивали; и к нему стали носить куски материи и просили окрасить ее в ту или другую краску и платили за это столько, сколько он просил. Окончив окраску материй для царя, он взял их и понес ко двору; царь, увидав окраску, был в восторге и щедро наградил его. Все военные люди тоже принесли к нему материи и просили его выкрасить; он выкрасил их, как они желали, и получил за это много золота и серебра. Слава его широко распространилась, и лавка его была названа красильной лавкой султана. Счастье так и повалило к нему, а все другие красильщики не смели говорить с ним, не поцеловав ему руки и не извинившись в своем прежнем невежестве. Теперь они просили, чтобы он взял их к себе в работники, но он не брал их. У него были черные рабы и рабыни; он составили себе состояние.
Что же касается до Абу-Сира, то он, покинутый, ограбленный и замкнутый Абу-Киром, пролежал в полном беспамятстве три дня. Привратники хана заметили запертую дверь и, не видя никого из жильцов, подумали, не уехали ли они или не случилось ли чего-нибудь с ними. Он подошел к двери и услышал там стоны, а потому тотчас же открыл дверь и, войдя, увидал цирюльника.
– А где же твой сожитель? – спросил привратник.
– Клянусь Аллахом, – отвечал больной, – я только что сегодня пришел в себя; звал его, но он мне не ответил. Прошу тебя, брат мой, посмотри у меня под подушкой, тут ли мой кошелек, возьми из него денег и купи мне чего-нибудь поесть, так как я очень голоден.
Привратник протянули руку и, взяв кошелек, увидал, что он пуст.
– Кошелек у тебя пуст, – сказал они больному, – в нем нет решительно ничего.
Абу-Сир понял, что красильщик взяли у него деньги и скрылся, и потому он спросил у привратника:
– Не видал ли ты моего товарища?
– Дня три уж я не видали его и подумал, что вы оба уехали с ним куда-нибудь.
– Нет, не уехали, – отвечал цирюльник, – но он украли мо деньги и бежал, пока я был болен.
Он горько заплакал. Но привратник сказали ему:
– Ничего, он будет наказан за это Богом.
Привратник изготовил и принес ему поесть. Он ходил за ним целых два месяца и содержал его на свой счет, пока Господь не послал ему выздоровления. Когда он мог встать, то сказал привратнику:
– Если Господь поможет мне, то я вознагражу тебя за то, что ты для меня сделал.
– Слава Богу, что ты поправился, – сказал ему привратники. – Я ходил за тобою ради Господа.
Цирюльник, выйдя из дому, пошел по рынкам; судьба занесла его как раз на тот рынок, где была красильня Абу-Кира. Тут он увидал материи, выкрашенные в различные краски и развешанные у дверей, и он спросил какого-то прохожего, что это за лавка и почему народ толпится около нее.
– А это красильня султана, – отвечали ему прохожие, – принадлежит она иноземцу по имени Абу-Кир; всякий раз, как он окрашивает какую-нибудь материю, мы собираемся полюбоваться на цвет, так как наши красильщики красить так не умеют. Вот что случилось с ним и с нашими красильщиками.
Он рассказал, как Абу-Кир ходил по красильщикам и как пожаловался потом султану, который и помог ему устроить красильню.
«Слава Богу, – подумал Абу-Сир, – что ему удалось так устроиться. Вероятно, вследствие занятий он и забыл меня, и теперь будет очень рад меня видеть».
Он подошел к дверям красильни и как раз увидали Абу-Кира, который сидел на толстом матраце, одетый с царской роскошью и окруженный черными рабами и мамелюками, работавшими по его указанию. Абу-Сир остановился перед ним в полной уверенности, что тот, увидав его, очень обрадуется. Но Абу-Кир, взглянув на него, закричал:
– Ах ты, негодяй! Сколько раз говорил я, чтобы ты не стоял в дверях лавки! Берите этого вора! – прибавил он, обращаясь к рабам.
Рабы бросились на цирюльника и схватили его, а Абу-Кир встал и, взяв палку, сказал, чтобы его положили. Он дал ему сто ударов, приговаривая:
– Ах ты, негодяй! Ах ты, обманщики! Если я еще когда-нибудь увижу тебя, то пойду немедленно к царю, а он передаст тебя вали и тот отрубит тебе голову. Убирайся отсюда!
Абу-Сир пошел, удрученный побоями и неблагодарностью товарища, а присутствующие спрашивали Абу-Кира, что сделал этот человек.
– Это вор, – отвечал он, – он часто воровал у меня материю, но я прощал его, думая, что нужда заставляет его воровать; но теперь если он вернется сюда еще раз, то я отправлю его к царю, чтобы тот смертью наказали его.
Абу-Сир вернулся в хан и все раздумывал о том, как ужасно поступил с ними Абу-Кир; затем он снова вышел, для того чтобы пойти в баню.
– Как мне пройти в баню? – спросил он у первого встречного.
– Что это за вещь баня? – в свою очередь, спросил у него встречный.
– Такое место, где люди моются, – отвечал Абу-Сир.
– Пойди в таком случае на море, потому что никаких бань мы не знаем, и все мы моемся в море, даже царь моется в море.
Когда Абу-Сир узнал, что в города не было бани и что жители даже не знают, что такое баня, они отправился в царский совет и, поцеловав прах у ноги царя и помолившись о нем, сказал:
– Я человек из чужой страны и был содержателем бань. Войдя к тебе в город, я прежде всего хотел отправиться в баню, но ни единой бани не нашел. Как это может существовать такой удивительный город без бани, без этого величайшего наслаждения в жизни?
– Что это такое – баня? – спросил царь.
Абу-Сир начал описывать ему бани и прибавил:
– Город не может быть вполне хорошим городом, если в нем нет бани.
Царь пожаловал ему почетную одежду, подарил ему лошадь, двух черных рабов, четырех рабынь и двух мамелюков и обошелся с ним с большим почетом, чем с красильщиком, и послал с ним рабочих, приказав им выстроить баню на том месте, где пожелает Абу-Сир.
Он выбрал место посреди города и приказал строить здание по указанию Абу-Сира. Когда баня была готова, ее выкрасили так, что от нее можно было прийти в восторг. Придя к царю, он сказал ему, что теперь остается приобрести только обстановку.
Царь дал ему на обстановку десять тысяч червонцев. Абу-Сир взял деньги и убрал всю баню, а перед входом развесил на веревках простыни. Прохожие дивились на окраску здания и спрашивали, что это такое.
– Баня, – отвечал им Абу-Сир.
Царь прислал Абу-Сиру десять мамелюков, красивых как божий день, и тот выучил их мыть мочалкой и снабдил их разными духами и растираниями. Когда все было готово, глашатаи пошли по городу и стали кричать:
– Господа! Идите в баню, в настоящую султанскую баню!
Народ стал собираться, и мамелюки мыли всех по указанию Абу-Сира. Посетители после мытья купались в бассейне и затем ложились на диваны, а мамелюки растирали их. Народ ходил в баню в продолжение трех дней бесплатно.
На четвертый день Абу-Сир пригласил самого царя в баню. Царь приехал со своими приближенными и, сняв платье, вошел в теплую баню, где Абу-Сир сам вымыл его мочалкой и показал царю, до чего был он грязен. Затем он прибавил в бассейн розовой воды, и царь, взяв ванну, почувствовал себя необыкновенно хорошо.
Читать бесплатно другие книги:
