Красный рассвет Березин Федор

47. Пластик, железо и прочее

Сейчас все пять огромных модулей собрались наконец в одном районе. Теперь эти пять стотысячетонных чудовищ должны были совместно породить воистину огромного монстра. Он будет столь значителен, что при очередном великом противостоянии Марса сможет наблюдаться оттуда. Разумеется, при хорошей погоде и сквозь солидный телескоп. Но уж импульс-засветку на локаторе сходного с ним размера, расставленного даже где-нибудь на орбите Юпитера, он выдаст наверняка. Так что с астрономической точки зрения модульный авианосец вполне можно рассматривать как принципиальное достижение всей цивилизации Земли в целом. Ну что ж, в какой-то мере это так и было. Подготовка к вероятным конфронтациям и болезненная тяга к повсеместному контролю породили его к жизни. И опять же, породили через ресурсы, выкачанные из подконтрольной части планеты, то есть практически со всей планеты. Так что радуйтесь, земляне, сейчас идет очередная сборка технического чуда, причем первый раз в истории в Южном полушарии. И значит, очень скоро, через считаные часы, им смогут любоваться далекие жители созвездий не наблюдаемых с севера. Точнее, через считаные часы фотонная картинка о его создании понесется через космос. Инопланетным зевакам придется подождать, меньше или больше, в зависимости от расстояния. Десять — пятьдесят, а может, и сто лет потребуется свету для донесения информации. Удивительно! К тому времени сам искусственный остров, точнее, все его модули наверняка сгниют или обретут вторую жизнь через переработку в домнах. А может, кто-нибудь из новых, только поднимающих головы гегемонов планеты умудрится наконец потопить всю конструкцию. Ну а там, на Тау Кита, только-только начнут любоваться происходящей сейчас «стыковкой».

Вообще-то в глубине души адмирал Лигатт очень опасался именно этой стадии — когда вся группа гигантских машин только концентрируется для будущего совокупления. Нет, он нисколько не опасался за сам процесс «стыковки». Здесь все было отработано, и мигающие пурпуром экранные векторы заблаговременно подсказывали, как и что делать. Но Арчи Лигатт считал, что именно при «обжитии» новой акватории с еще не собранной «большой линейкой» и могут случиться всяческие неприятности. Да, разумеется, чисто теоретически при «стыковке» силы противовоздушной, а также противолодочной обороны каждого из авианосных соединений умножались впятеро. Опять же теоретически ракетный щит становился абсолютно непробиваем. «Но тогда объясните мне, — спрашивал сам себя адмирал Лигатт, — почему, если оборона так изумительно надежна, из одного океана в другой все соединения двигаются раздельно?» — «Здесь виновата секретность», — сразу же подсказывал ему внутренний собеседник — привычный спутник любого большого начальника, в силу должности не имеющего возможности поделиться своими сомнениями вслух. «Да, — соглашался Лигатт, — секретность имеет место. В наше время не получится скрыть движения по океану такой силищи — спутники и все прочее. Но можно до последнего момента путать недругов. Пять независимых авианосных соединений могут произвольно, периодически и не в ритм, менять направления. Попробуй разберись, куда они бредут и где хотят склеиться в единое целое. Тем более что, может, вообще не хотят». Ведь каждый из гигантов, доработавшись когда-то под «модуль», не потерял своих боевых качеств как отдельная единица. Внутри него имеются истребители, бомбардировщики и штурмовики, и все подвесное оборудование к ним — в полном наборе. Так что…

Но все-таки Арчи Лигатт волновался. Суперсоединение только сошлось, сгрудилось в кучу. И хотя все расписано заранее, может, где-то и как-то имеется брешь в защите — кто-то не успел занять положенного в ордене места, а кто-то понадеялся на еще не готового к бою соседа. Разумеется, компьютерный контроль всего и вся, но все же. И потому адмирал Лигатт волновался. Ясное дело, никто из окружающих офицеров не должен был об этом догадываться. Может, мимикрия действительно срабатывала и привычно маскировала чувства контр-адмирала.

Сейчас каждый из боевых модулей занял предварительную позицию перед будущим маневром. «Большая боевая линейка» собиралась последовательно. Вначале позицию занимал самый молодой из «старичков» — «Авраам Линкольн». Именно на нем размещался адмиральский штаб. Из истории Лигатт ведал, что значится на авианосце далеко не первым адмиралом. Арчи Лигатт был всего лишь на три года старше «Линкольна» и, естественно, не попал сюда прямо с ясельного возраста. К тому времени, как задумчивый мальчик Арчи дождался своих первых летних каникул, корабль спустили на воду. Он получил свою первую команду и своего первого кэптена. Вообще-то кэптен номинально соответствует званию полковника, но любой человек во флоте и авиации понимает, кто командир авианосца — это намного больше. Но тем не менее кэптен все-таки не адмирал и даже не контр-адмирал. И все-таки за пробежавшие десятилетия «Авраам Линкольн» несколько раз становился флагманским кораблем соединений, а значит, на его борт поднимались люди с большими погонами, а на флагштоке взвивался адмиральский флаг. Так что Арчи Лигатт был не первой шишкой на его борту.

Так вот, в начале операции «стыковки» «Линкольн» центровался в нужном ракурсе. Это делалось не просто шаляй-валяй — учитывалось все. К примеру, даже преимущественное направление ветров в этом районе в данный период времени. Ведь собранная в целое «линейка», к сожалению, теряла одно из большущих преимуществ любого авианосца — дармовую скорость, прилагаемую каждому взлетающему самолету. «Большая линейка» — это огромная, но неподвижная взлетная полоса. А до того авианосцы класса «Нимитц» во время запуска летательных аппаратов разворачивались к ветру, да еще сами перли вперед со скоростью тридцать три узла. Это давало солидную прибавку подкрыльевому воздушному напору. Искусственный остров терял это преимущество, ибо никакие теоретические расчеты не позволяли синхронно тянуть по воде массу в полмиллиона тонн. Контр-адмирала Лигатта когда-то ознакомили с компьютерным моделированием процесса. Оно показало, что при использовании «толкача», то есть когда хвостовой авианосец напирает на «поезд» сзади, сверхпрочные крепления и стальная палуба сминаются напрочь, словно листы бумаги. Если же разгон пытается давать передовой корабль, происходит обратное — разрыв утвержденных Конгрессом стыкующих узлов и палубы вплоть до некоторого растягивания корпуса корабля. От такой «растяжки» ничего хорошего ждать не следовало. Каждый авианосец класса «Нимитц» делится на двадцать один водонепроницаемый отсек. Как минимум «растяжка» вела к нарушению стыков. Так что «большая боевая линейка» была вынуждена покоиться там, где собрана. Благо у каждого судна имелись не только штатные, но и добавочные якоря весом по двадцать пять тонн каждый. Их, между прочим, тоже пришлось «проталкивать» через такие же «добавочные» статьи бюджета.

После того как адмиральский авианосец фиксировал свое тяжелое тело цепями — каждое из звеньев которых, в свою очередь, весило по пятьдесят килограмм, — к нему, осторожно урча реакторами, подруливал следующий корабль. Поскольку он подруливал сзади и выполнял при операции активную роль, то легко догадаться, как веселились морячки, комментируя это события. «Наш «Теодор» вогнал «Линкольну», — говорили они. И это, разумеется, был не самый хлесткий из комментариев. Поскольку после этого в дело вступали другие «президенты», ибо именно их имена носила группа кораблей, названные действия породили целую серию анекдотов, доступных, правда, только военно-морским спецам, тем, кто знал, о чем идет речь. Поскольку среди фамилий Линкольн, Рузвельт, Винсон и Эйзенхауэр имелась еще и Нимитц, это порождало свою подсерию народного фольклора. Мало того, что Честер Вильям Нимитц был адмиралом и никак не вписывался в череду президентов, так еще в силу случайности (хотя кто знает?) он еще и стыковался самым последним. То есть именно к нему никто из «президентов» никогда не подбирался с кормы. Этого не могло произойти даже теоретически — у авианосца «Честер Нимитц» просто не имелось задних стыковочных узлов. Конгресс экономил деньги налогоплательщиков как мог. Представьте ликование флота по этому поводу. Даже у старших морских офицеров данное событие вызывало улыбку. В этом «совокуплении», или, мягче, «стыковке», «президентов» за «героем-адмиралом» оставалось последнее слово.

Несмотря на все усилия сосредоточиться на проведении операции, за время многочасовых маневров у любого принимающего в ней участие человека, от простого оператора до командира соединения, хоть раз мелькали в голове знакомые из скабрезных анекдотов образы. Однажды кто-то из особо тупых чиновников министерства пытался протолкнуть директиву о запрете на подобные пошлости по отношению к «стыковке». Слава богу, более прозорливым коллегам удалось отговорить его от инициативы, ибо рассылка таковой бумаги с неизбежностью родила бы новую волну пошловатых смешинок.

Сейчас, после занятия «Линкольном» позиции, шевелящий винтами «Рузвельт» должен был его… В общем, пристроиться сзади. Это было воистину смешно, однако водруженные на плечи контр-адмирала Лигатта погоны не давали ему права не то что на бурное веселье, но даже на тень улыбки. Он должен был командовать процессом «стыковки» со всей серьезностью, без всякого налета юмора.

Что он и делал.

48. Морские песни

Вообще-то, кроме выявленной, но скрытой неприязни команды пакистанского транспорта, у командира Бортника не имелось против них почти ничего. Даже по пиратской этике этого не хватало для посыла под днище «Пенджаба» торпеды. Кроме того, неплохо бы все же получить на борт «положенный по разнарядке» груз. За «почти ничего» стоял маленький пунктик, нарушающий принцип «торговли» с пиратами. Пародируя американский авианосный флот, который любит делать все на ходу, в том числе заправку и даже перегрузку боеприпасов, Бортник требовал от своих «снабженцев» постоянного движения. «Пенджаб» покоился. Это было нарушением договора. Ведь по замороженной в меридианально-широтной сетке цели можно попасть не только самонаводящейся, но даже просто движущейся по указанным координатам ракетой. Тем не менее обстоятельство покоящихся винтов транспорта тоже не обеспечивало довеска, годного к давлению на кнопку «пуск» и закрутке лопастей торпеды. Кто знает, может, местный капитан считает неприемлемым риском для своего недостаточно обученного, сборного экипажа параллельное движение борт в борт с атомной махиной «Индиры Ганди»?

Однако «предупрежден» — уже само по себе значит «вооружен». А бывший «Шестидесятник», по сальным шуточкам моряков, сменивший пол и ставший трансвеститом после переименования, имел к тому же славную крейсерскую оснастку. Уже его габариты внушали уважение. Находящиеся на палубе мусульмане наверняка испытали трепет в момент, когда его гигантская рубка вспучила море и, низвергнув потоки воды, выволокла на обозрение свою черную сущность. Близкое, почти борт в борт, всплытие воздействовало без слов. Оно демонстрировало — этим атомным монстром командуют отчаянные сорвиголовы, не стоит искушать судьбу, вступая с ними в конфронтацию.

Наряду с этим демонстративным, освежительным душем для мозгов Бортник предпринял ряд невидимых глазу маневров. Куча аппаратуры и людей на борту находилась в наивысшей степени готовности. А через носовой торпедный аппарат и через специальный шлюз на корме в воду нырнули боевые пловцы Румянцева. В общем, пять человек, в том числе сам Владимир Михеевич. Задача, стоящая перед ними, показалась бы любителю боевых сериалов до скуки тривиальной, а специалисту пенсионного возраста принципиально невыполнимой, однако техническая оснастка десантников всех сред шагнула вперед. Это было отчаянное усилие последнего броска рассчитанной на человека тактики перед окончательной сдачей позиций наступающему на пятки компьютерному разуму и боевой робототехнике.

Еще до того, как имитирующий командира Сергей Прилипко появится на вершине рубки, люди Румянцева должны были поднырнуть под транспортом и оказаться по другую его сторону. Затем, пока Прилипко со своей верхотуры будет обмениваться с капитанским мостиком любезностями, пловцы обязаны бесшумно штурмовать борт и занять предусмотренные планом позиции. Подъем на пятиметровый бак и восьмиметровую носовую часть осуществлялся с помощью выстреливаемой клейкой нити. Ну что же делать, известный из мультсериалов «человек-паук» давно обрел прописку в реальности!

Практически все действия своего десанта командир Бортник мог контролировать. По-прежнему барражирующий в небе микропланер продолжал передавать картинку чужой палубы. Так что, когда пловцы показались наверху, находящийся в боевой рубке Бортник сразу же их увидел. Кроме того, в самой воде их отслеживали пассивные гидролокаторы. К тому времени, когда с борта «Пенджаба» перекинули сходни, аквалангисты-стрелки уже заняли позиции. Теперь вместе со своими коллегами, сидящими на корточках за ограждениями рубки, они могли простреливать все вооруженные фигуры, обнаруженные с воздушного разведчика.

Помимо всего этого, как только рубка «Индиры Ганди» вырисовалась над водой, питание пошло на несколько затаившихся в ее чреве электрических шкафов. Будучи далеко не последним словом техники, эти старые транзисторные «лошадки» тут же забили помехами все частотное окно, пригодное для спутниковой связи в радиусе по крайней мере полутора километров. Но пока они работали не на всю мощь, так, страховали от варианта, в котором сухогруз «Пенджаб» являлся только блесной для какого-то серьезного, затаившегося в огромных далях охотника. Правда, не слишком продвинуто умного, ибо для слишком грамотного уже само наличие помех, без всякого телефонирования, могло сказать чрезвычайно много.

Ложный командир атомохода уже неторопливо взошел по сходням на борт и раскланивался с капитаном транспортного корабля, когда одновременно произошла серия вроде бы независимых, но сводящихся к единому выводу событий.

49. Паровоз воспоминаний

Вообще-то с флотом все было поставлено еще хитрее, чем с сухопутной армией. Ведь по Новому брестскому миру — уже не восемнадцатого года прошлого века, а восемнадцатого нынешнего — Россия обязывалась не иметь военных судов более определенного тоннажа, а также вообще судов некоторых типов, способных к океанским переходам, а кроме того, боевых кораблей принципиально новых технологий — экранопланов и прочего и, конечно же, подводных лодок каких-либо марок. Наивные дяди Североатлантического союза, видимо, несколько размечтались, подзабыли историю. Может, из-за того, что в школе ее не изучали, поскольку она не входила в число обязательных предметов, в отличие от экзаменационной «методики удовлетворения половых инстинктов», из-за чего они знакомились с ней между делом, неожиданно принимая высокие должности, связанные с политикой, а не только с чистым бизнесом. Однако внезапно поумневшая Россия, продолжая прикидываться валенком, извернулась. Почему бы ей не использовать в свою пользу раздробленность, серьезно закрепившуюся все тем же Брестским? Что и кто помешает отпочковать от себя еще пару — тройку анклавов? Мы все еще не можем разворачивать моря, но…

Почему бы, например, Кольскому полуострову, оставаясь таковым физически, не обратиться внезапно независимой республикой? Вместе с Мурманском, а главное, Североморском? И почему бы свободной от произвола Старшего Брата республике не снять с себя тягостно-угнетающие оковы каких-то иноземных договоров? И почему бы потихонечку, а в принципе — вскачь не продолжить строительство заброшенных Россией атомоходов нового поколения? Двадцать первый век — это время ускоренного до предела прогресса. Куда до него неторопливому двадцатому. Умело манипулируя потоками сырья и финансов, можно сотворить такое…

И сотворили. Правда, экипажи для новоиспеченной соседней страны набирали почему-то здесь, в России. Но ведь она признает международные обязательства, а главное, принципы демократии! Нельзя, не положено привязывать своих граждан к месту жительства насильно. Каждый может жить там, где захочет, хоть на Луне. А уж тем паче в соседней добропорядочной стране. А какое у них имелось образование перед отъездом? Да какая разница, это ведь тоже их личное — демократическое дело.

Ну, разумеется, обмен нотами, то-се. И даже какие-то норвежские истребители-бомбардировщики какой-то старой марки пытались… Может, даже и не норвежские, а просто под них замаскировавшиеся, пытались… Но, видимо, после десятикратной смены министров обороны вместе с нижестоящим эшелоном какие-то нужные лейтенанты снизу додвигались до полковников. А вот полковники — до министров. Короче, ПВО, ПРО и ПКО бдит. Кто-то там, потом, в свободной прессе кричал: «Верните хоть тела вдовам и сиротам!» — «Какие тела? В соответствии с утвержденным ранее планом Кольская Карельская Республика провела учения гражданской обороны. Сбито несколько беспилотных мишеней. Все достойные участники награждены, повышены и отпущены в отпуск — с надежными визами, через много-много границ — в Крым».

50. Морские песни

Настоящий командир атомохода, Бортник, который с точки зрения теории электрических цепей имитировал сложную микросхему, к контактам коей сходились десятки периферийных устройств, очередной раз в жизни убедился, что интуиция существует и является не каким-нибудь дополнительным, а самым важным из припаянных контактов. Бортник сидел перед большим монитором, искусственно разделенным на несколько виртуальных. В каждый виртуальный дисплей шла по возможности обобщенная и отселектированная информация. Его периферийные системы представляли собой маленькие человеко-компьютерные сообщества. С точки зрения биологии Бортник был сравним с пауком, чутко реагирующим на колебание натянутой паутины. Естественно, за ним оставалось право опознавать их как трепыхание добычи или как имитацию этого трепыхания, дабы заманить самого добропорядочного хозяина паутины в ловушку. В данный момент Бортник уловил несколько сигналов, могущих предположительно трактоваться как трепыхание добычи или скорее как шанс опередить готовое вонзиться жало.

Понятие одновременности, несмотря на кажущуюся точность, благодаря некоторой растянутости во времени любого процесса, а уж тем более присущему человеку, ретроспективному восприятию мира — сложная штука. Тем паче существовало некоторое запаздывание, ведь не видел же Бортник непосредственно пучины вод и наведенные на делегацию «Индиры Ганди» дула. Информация шла к нему по цепи, и это тоже вносило свою лепту в толкование одновременности. Так вот, тревожные сообщения пришли к нему по нескольким паутинам и цепям сразу.

Гидроакустический пост доложил об обнаружении двух пловцов, координаты которых не совпадали с местонахождением посланников «Индиры Ганди». Точнее, двух объектов, которые с вероятностью восемьдесят два процента опознавались как аквалангисты. По этому поводу командир субмарины тут же передал распоряжение все еще находящемуся под водой Румянцеву. Распоряжение кодировалось и пересылалось через систему специальных гидрофонов.

Кроме этого, пришел тревожный перехват голосовой информации, ведь торчащую в перископной трубе «ушастую» антенну никто не выключал, а поскольку расстояние сократилось до минимума, то теперь она могла улавливать даже перешептывания за стеклами капитанского мостика, причем без всякой лазерной струны. Тут имелись и свои минусы. Теперь из-за близости узконаправленная антенна не могла охватить все судно. Пришлось вмешаться человеку. В очередной раз доказывая роботам, что без него они покуда ничто, мичман Синийчук указал программе приоритеты. Естественно, капитанский мостик значился первостепенным объектом для прослушивания, и это несмотря на то что, по сути, сам капитан «Пенджаба» находился сейчас возле сходней, в составе встречающей делегации. А там, на мостике, за стеклом, на языке урду произносилось следующее:

— «Вот их хваленый корсар.

— Точно он?

— Но ведь капитан.

— То есть представился капитаном, да?

— Ну?

— А вдруг они тоже?..

— Что, как и мы? (Смех — 3 секунды.) Этого не может быть. Ну и рассмешили, капитан.

(Уже этого Бортнику было достаточно, чтобы сделать выводы о подозрительных намерениях сухогруза, но поскольку он не слушал последовательность изложения, а читал текстовый файл, то мог видеть, что произносилось дальше. А там следовало еще более захватывающее продолжение.)

— А не слишком ли он молод для главного пирата?

— Почему вы думаете, что он молод? Он же с бородой.

— Все они с бородами, шайтан забери! Ладно, пусть пройдет вперед по палубе. Сколько прошло времени?

— Думаете, наши водяные люди (дословный перевод) еще не закончили?

— Дадим им еще время.

(У командира Бортника волосы встали дыбом. Он понял, что вовремя отдал команду Владимиру Михеевичу.)

— Дадим. Аллах велик и щедр! (Смех — 2 секунды.)

— Но неужели за этого сморчка дадут миллион двести новых?

— Прекрати, не дразни шайтана. Он только приработок — основную сумму дадут за эту плавучую скалу…»

У Тимура Дмитриевича Бортника больше не имелось никаких сомнений ни в самих вершащихся событиях, ни в подоплеке происходящего. Его большущий, с пролысинами лоб мгновенно покрылся бусинками пота. Однако он был боевым командиром атомохода, он знал, что такое время, знал цену секунд и ведал, что главное командирское качество — это не визжать благим матом, соревнуясь в выбивании перепонок с сиреной, а последовательное и заблаговременное назначение целей. Кроме того, еще большее значение имеет момент перехода от состояния высшей готовности к действу. Но до этого апогея существовало еще несколько дискретов времени, которые требовалось заполнить до отказа.

51. Паровоз воспоминаний

Так вот, на этом фоне, и даже несколько раньше, Тимур и попал в мореходку. Он прошмыгнул ту же мясорубочку, что и Герман, поскольку тоже предварительно прошел навылет «суворовку». Однако и здесь он опередил его на несколько лет. Временные метки рождения несколько расходились в годах и даже в веках — на целую единицу. Он успел вылупиться в жизнь в двадцатом!

Первые два года их обучали тайно. Они прозябали под вывеской какого-то судостроительного техникума, формы не носили и даже разучились салютовать при встрече широкопогонистым старшим офицерам. Нет, не здесь, в «техникуме», — преподаватели маскировались в пиджаки и свитеры. Но ведь учились они в Питере, а тут военные встречались на каждом шагу, даже после Нового Бреста. Иногда попадались моряки в форме. И Тимур с сокурсниками хоть и не прикладывали руки к не обремененной беретом голове, все же внутренне подбирались, когда по дороге попадался седоусый, но еще подтянутый лейтенант. Можно было догадаться, что ранее, до Бреста, он значился капитаном третьего, а то и второго ранга: дабы не разгонять, а хоть как-то сохранить человеческий фактор военно-морской мощи, смекнувшей, что к чему, стране пришлось пойти на хитрость. Вероятно, кого-то и провели.

В принципе с некоторых пор бороться со шпионажем стало легче. Демократия демократией, но вот как-то однажды кто-то в правительстве развернул борьбу с малолетней проституцией. (После признания Нового Брестского Запад не решился сразу пережимать палку в других областях, то есть слать ноты по поводу нарушения прав женщин свободных профессий.) Естественно, не обошлось без стрельбы. Сутенеров всех уровней объявили вне закона и заодно отлучили от отделенной от государства церкви — причем всех концессий и видов. Теперь каждый встречный-поперечный мог попрактиковаться на них в метании ножей или просто пристрелять личное оружие. Иногда их даже судили. Это случалось редко, поскольку демократия так демократия — все равны. А чем милиционер хуже простого жителя Питера или Москвы? Ему тоже пострелять хочется. Так вот, когда судили, то защита обычно не очень упиралась. Само то, что закон распространен на тех, кто от него отлучен, уже и так достижение адвокатуры. А поскольку ворам в соседних ханствах рубили руки, то сутенеры обычно приговаривались к отрубанию… Ну, в общем, гетер на улицах поубавилось, а малолетки, этим промышляющие, и вовсе пропали. Разве это связано со шпионажем? А как же? Теперь туристам издалека стало в России много-много скучней. Тем более борьба шла не только с женской, но и с мужской проституцией. Да, некоторые туристские фирмы разорились. Но что страшного, обычно их начальники уже имели честь побывать в суде, приняли соответствующее наказание и теперь несколько восстановились в гражданских правах. Вот с физической формой у них появились проблемы, но ничего, целей будут оставшиеся деньги, и тем с большим жаром они станут описывать достопримечательности Исаакиевского собора (у них самих теперича появилось время его осмотреть!).

Так вот, Тимур мог спокойно, без шпионской опеки заниматься в техникуме чем пожелает. Он, все окружающие его сотоварищи, а также помолодевшие погонами преподаватели желали изучать подводные атомоходы. Было у них всех такое странное увлечение.

52. Морские песни

Превентивное нападение считалось в данных обстоятельствах лучшей формой защиты. Тем более что даже в случае ошибки — то есть «неправильной», ненужной агрессии против экипажа сухогруза — бывший «Шестидесятник» только крепил свою «добропорядочную» пиратскую репутацию. В теперешнем раскладе вероятность ошибочного нападения исключалась. Ведь из диалога предположительно настоящего капитана явствовала вся подоплека происходящего. Видимо, команда «Пенджаба» решила мгновенно разбогатеть. Договорившись с некими спецслужбами, занимающимися, кроме всего прочего, еще и борьбой с пиратством, они подрядились уничтожить «Индиру Ганди». Однако вместо того, чтобы спокойно сидеть, то бишь, не торопясь и согласно договору, перегружать на борт лодки положенный груз, покуда, под шумок переноски ящиков, таинственные и дословно переводимые «водяные люди» сделают нечто важное — скорее всего установку часовой мины, эти бравые пакистанцы, коим обещанное злато помутило разум, решили прибарахлиться сверхурочно. Почему бы действительно не рискнуть и не прихватить в трофей пиратского вождя Тимура Дмитриевича Бортника? Ведь за его голову действительно обещана хорошая награда.

Жадность — плохое чувство. Оно ставило подножку многим начинаниям. Похоже, эти пакистанские мусульмане не явились исключением.

За имеющиеся в распоряжении секунды оцененная в более чем миллион новых долларов голова Бортника — разумеется, посредством покуда присовокупленного к ней тела — сделала очень многое. Вполне может случиться, что в ее распоряжении имелись даже минуты, но Бортник ведь был в большой мере максималистом и, значит, действовал соответственно. В дополнение к своей воистину золотой голове он инициировал еще и боевую компьютерную программу. Уже за доли этих же секунд она окончательно распределила цели таящимся в ожидании стрелкам. Один из них — гранатометчик — получил задание обработать капитанский мостик вместе с не в меру говорливым капитаном. Другие лишь обрели подтверждение ранее выданным распоряжениям.

Зато связаться с Владимиром Михеевичем Румянцевым не удалось. Возможно, там, в глубине, уже происходил бой. Соединенная с гидрофонами ЭВМ не могла дать ни подтверждение, ни опровержение — в ее гигантской аудиотеке не имелось записи соответствующей перестрелке и тем более рукопашной под водой.

Однако первое, что сделал Тимур Бортник, — это задействовал мощь «радиоглушилки» в еще нескольких диапазонах. Этим он гарантированно резал по коммутационным возможностям противника. Теперь его снайперы могли тщетно тискать свои не обремененные информацией динамики и уши. Они стали разобщены, а значит, пока стрельба не начнется всерьез, они вряд ли решатся вклиниться. По крайней мере если они организованные стрелки. Если же нет? Ну тогда совсем непонятно, на что рассчитывал уже обреченный и имеющий назначенного палача капитан «Пенджаба»?

Потом отведенные Бортником секунды кончились.

53. Паровоз воспоминаний

Потом их признали официально. Полинявшая вывеска техникума свалилась, как потоптанные когда-то немецкие стяги (им показали об этом черно-белый, и уж, конечно, не стерео, фильм). Сразу выдали новехонькую форму — для кого-то все случилось явно не так внезапно, как вторжение 22 июня. Этот кто-то достойно подготовился. Откуда-то из тайного склепа выплеснуло, взвилось по ветру давно исчезнувшее училищное знамя с орлами, якорями и звездами; ударил непривычный, но тревожащий сердце барабанный праздник; сверкнуло на расправленных плечах мигом помолодевших преподавателей погонное золото. А там, за возведенным в неделю забором и караульным периметром, тысячи девичьих глаз вспыхнули, сраженные наповал. Это уже что-то значило.

Им пришлось проучиться лишний год по сравнению со следующими призывами. Ну что же, за предыдущие таинства приходилось платить сторицей — нагонять. Зато никакой курс после не занимался строевой выправкой с таким упоением. Им было не понять. Ну что ж, они встретятся с передовиками там, за границей, на Кольском полуострове, в незамерзающих гаванях Севера.

И в наверстывание лишнего года выпуск Тимура первым ступит на выпущенные с ремонтных доков запретные атомные левиафаны. Но это потом, а пока, до грядущего погружения в машинное чрево, учиться, учиться и учиться, как завещал великий…

Это покуда под запретом.

54. Морские песни

Время вышло. Штырек, сдерживающий пружину — даже не одну, а десяток взведенных сразу, — выскочил. И сразу включились таящиеся где-то в виртуальности боевых программ процессы. Время ускорилось, а кое-где растянулось, давая ведающим ему цену выкроенные откуда-то лимитные моменты, так нужные для перебежек и постройки идеальных прямых, связующих глаз, мушку и чужие таящиеся от кого-то тела. Пространство же, наоборот, спрессовалось, совмещая во взаимодействующие системы дотоле независимые объекты. Что это было? Механическая имитация таинства «черных дыр», где время тянется жвачкой, а пространство слоится? Никто об этом не думал. Когда пружины действия спущены и извиваются, выпрямляясь, философия меркнет, хотя, может, в свою очередь прессуется, впитывает люминофор для грядущих понимателей.

Время вышло. Курки вдавились пальцами. Пули бесшумно воспроизвели прямую. Кто-то вскрикнул, роняя неиспользуемое оружие. Гремя винтовкой по ступеням, покатился куда-то. Полыхнуло двойным отсветом, рубя воздух стеклянным порохом внутри капитанского мостика. Отвлекло сиянием взгляды стоящих вокруг Сергея Прилипко арабов. И сразу заработали выдрессированные навыки предупрежденного ушным динамиком сопровождающего. Ножная мельница срубила ближних, а громкие тупые пистолетные пули вскрыли черепные крышки стоящим поодаль. Приклонил трепанированную голову и лег у ног первого помощника атомохода пакистанский лжекапитан, только что так радушно тискающий протянутую руку. А капитан-лейтенант Прилипко еще только отшатнулся, механически отстраняя ногу, дабы не попасть в фонтанирующий багряный поток. Его правая рука, еще не забывшая потливость аналогичной конечности араба, до сей поры шарила, нащупывая кожух собственной кобуры, уже не слишком понимая зачем — все чужие вокруг обрели статику. Она все еще шарила, когда громадный десантник рядом перехватил у грудной клетки, собрат его прикрыл спереди, и они вместе шагнули назад… Нет, не на познанный алюминий сходней — прямо через бортовую хлипкость в трехэтажность секундного гравитационного разгона. Он сумел сообразить и слабо, из-за сдавленности груди, вдохнуть, прежде чем Индийский океан принял их совместный вес и объем.

Где-то далеко, за световые годы отсюда, за тройной титано-стальной оболочкой, перевел дух командир Бортник — самые уязвимые фигуры вывелись из зоны огня. Остались только подвижные, бесшумные снайперы, каждое мгновение вырезающие из экрана очередные меченные машиной тени. Их можно было уже уводить, но, во-первых, отступать по старому пути, с приводнением по ту сторону «Пенджаба», стало уже не с руки. Мало ли, вдруг какой-то, чудом выживший на мостике механик сейчас запустит машины, и транспорт дернется, рубя винтами ныряльщиков. А во-вторых, какой-то из оставшихся, меченных электроникой призраков поливал лодочную рубку короткими автоматными плевками, и его никак не удавалось достать встречным огнем. С ним нужно было что-то сделать, дабы спокойно собирать плавающих в воде своих.

И потому Тимур Бортник делал коррекцию боя. Впившись в разбитый ячейками экран, он вносил штрихи в эту симфонию смерти, оттачивая ее в достойную классики палитру. Потом, в глубоководном покое будущего, они смогут не торопясь перемотать сначала и сколь угодно долго искать изъяны в проведенной партии.

55. Морские песни

Там, наверху, сумрак тропической ночи скрашивали наведенные на палубу прожектора, указывали цели наглазные тепловизоры, демонстрировал общую панораму парящий в небе разведчик, в конце концов, срезал лишние векторы решений Бортник. Здесь из всего этого не оставалось почти ничего. Там действовала согласованная мощь абордажной команды. Здесь он был всего один.

Владимир Румянцев не просто так остался в воде. Наверху, по расчетам, четверка стрелков однозначно брала под контроль ситуацию. Он был прикрытием, звеном страховки в той стадии, когда официально отосланная на палубу чужака делегация спешно ретируется прочь; когда, вовсе не исключено, там обнаружатся раненые, и эти раненые к тому же окажутся в воде. И значит, его обязанности в сравнении с остальными — не бей лежачего, плавай себе, принимай морские ванны. Разумеется, ванны в открытом море Бенгальского залива ночью — дело не предельно умное, да еще возле покоящегося судна. Акулы, они такие — не только рыбой сыты. Не прочь и отбросы поглотать. Так вот, перекусят пакистанскими объедками, аппетит разгуляется, а тут — на тебе — большая вялая рыба о двух хвостатых ногах.

Но плескаться без дела у Румянцева все равно не получилось. Зашипел, зачихал в ухе передающий водостойкий динамик. И тогда Владимир Михеевич принял позу торпеды и отправился вниз, прочь от трехметровой детсадовской мелкости. Да, командир атомохода отправлял его на корму, но ему нельзя было идти к неизвестности напрямую, выпятив грудь. Кто его прикроет, если этот развернутый, лихой выпад остановит бьющая на сотню метров пятнадцатисантиметровая водяная пуля? И потому Румянцев ушел вниз, в глаз выкалывающую тьму, под двадцатиметровую толщу «Индиры Ганди». Ну а там, в этой непроглядности, он сменил вектор на горизонталь.

Он увидел их приблизительно с семидесяти метров. Покуда это было просто неясное сияние. Румянцев перестал грести руками, теперь они требовались для другого. Где-то в ухе ожил выстукивающий азбуку Морзе наушник. Кто-то из спрятавшихся за прочностью корпуса интересовался происходящим. Сейчас было не до них. Румянцев тронул ухо, и отвлекающий звук исчез. Очень осторожно он рулил ластами дальше. Уже с пятидесяти он узнал, сколько их — этих чужих «мирных» водолазов, приплывших сюда на гражданском судне для каких-то исследований и совершенно случайно обнаруживших «живую» пиратскую субмарину.

Он узнал, сколько их, потому как их выдали фонари. Как положено, у каждого по одному. Аквалангистов было двое, и они занимались чем-то очень серьезным. Занимались с таким напряжением, что совсем не заметили, как он сократил дистанцию и даже поднялся с глубины до их уровня. Подходить снизу было опаснее: ночью, плескаясь в верхней корочке океанской бездны, человек невольно ожидает сюрпризов именно оттуда. Все было правильно, Владимир Румянцев и являлся их Кракеном, явившимся из мрачных морских кошмаров.

Теперь, с расстояния двадцать метров, он прекрасно видел, чем они так сосредоточенно занимаются. Они ставили мину.

Мина почти наверняка была магнитной, ибо весьма маловероятно, что кто-нибудь решился бы производить крепление заряда с помощью сверления прочнейшего внешнего корпуса из высококачественной нержавеющей стали. Здесь Румянцев ошибся — мина закреплялась посредством специальной клейкой ленты. Серьезное изобретение — скотч! Правда, эти детали прояснились позже. Сейчас было не до них.

Поскольку Румянцев обладал полной внезапностью, решение «как?» оставалось за ним. Однако, если подумать, диапазон решений был очень-очень невелик. Бой в воде имеет специфические черты. Здесь не рявкнешь на всю округу: «Руки вверх! Бросай оружие, гад!» Можно плеснуть в них светом фонаря. Но поди догадайся, что это значит? Могут просто пальнуть прямо на свечение. А могут, если достаточно отчаянны, сразу же инициировать мину. Да и было ли у Владимира Румянцева время на долгие взвешивания и размышления? Кто знает, вдруг в эту секунду они выставляют детонатор? И тогда, после всего, еще придется возиться с разминированием и подвергать риску весь корабль. Может, стоило подплыть ближе и, скрутив руки, произвести захват языков? Бросьте! Оставьте эти трюки для киношников. Рукопашная в воде — что может быть смешнее? И что может быть опаснее? Любое повреждение дыхательной трубки или маски и… А там, над головой, еще пятиэтажка черной воды. А тут, под носом, невидимый, нормально дышащий враг. Да и вообще, зачем на борту лодки пленные? Выяснять, кто послал? Какой задаток выдали и сколько пообещали? Разве на «Индире Ганди» размещен филиал ФСБ? Ясно, что кто-то из врагов. Но ведь для пирата, а тем более подводного, каждый встречный-поперечный представляет потенциальную угрозу. Так что…

Что делает с человеком пуля длиной с ладонь? А с пятнадцати метров? Если в секунду она нарезает пятьдесят?

В данном, конкретном случае неизвестно. Никто не делал вскрытие. И даже не пытался вылавливать. Что-то у этих чужаков оказалось неправильно с балансирами веса: они сразу начали погружение в глубину. Единственный свидетель — Румянцев — видел, как туманятся в сумраке их непогашенные фонари. Затем он включил свой собственный и осмотрелся.

Чужаки оставили багаж — незакрепленную до конца мину. Внутри у Румянцева похолодело. С хлебную буханку — вот каких размеров она была. И похожей формы. При современном развитии взрывного дела такой штуковины вполне хватало проделать в родной «Индире» дыру три на три, а то и более метров. Сейчас эта «буханка» баюкалась обтекающими лодку течениями на одной толстой крепежной ленте. Одним боком мина терлась о корпус. Румянцев извлек нож. Он был убежден, что и без этого трофея, и даже без фотодокументирования внутри «Индиры Ганди» ему поверят и так.

С лентой пришлось повозиться. Он едва не лишился ножа, так плотно она клеилась ко всему металлическому. Затем мина ушла вниз, вслед за забывшими ее минерами. А Румянцев внимательно осмотрел «окрестности». Кто знает, вдруг мина была не одна?

После был доклад Бортнику, ибо, пока он возился, бой наверху затух.

Среди своих потерь не имелось. Разыскивать в кавардаке транспорта адресованные атомоходу ящики было совсем не с руки. И уж тем паче грузить. Время поджимало. Все знают, как быстро летают противолодочные вертолеты и как они получают спутниковые целеуказания напрямую. Когда экипаж занял места, «Индира Ганди» отошла на минимально допустимую дистанцию.

Пуск торпеды прошел на «ура».

Хорошо, как-то при доработке один из новейших 650-миллиметровых аппаратов был заменен на старый — уменьшенный калибр. Торпеда 406 мм гораздо более экономична. А больше для транспортника и не требуется.

56. Пластик, железо и прочее

Контр-адмирал Лигатт распекал подчиненного. Распекаемым значился кэптен Марджори, командир самого старого авианосца группы «Честер Нимитц». Поскольку вся группа уже составляла единое целое, то для доставки провинившегося Марджори на глаза контр-адмиралу не пришлось гонять вертолет — хватило штатного электромобиля.

— Послушайте, кэптен, чем вы там занимались во время «стыковки»? — скрежетал сталью контр-адмирал. — Маникюрили ногти? Или, может, дремали?

— Мы занимались «стыковкой», сэр! — чеканил в ответ кэптен Марджори. Он был командиром корабля и тоже умел ставить голос на нужную октаву. — Виновные в происшествии будут наказаны.

— Вы что, назначили комиссию для разбирательства? — Контр-адмирал скривил какое-то подобие саркастической улыбки.

— Никак нет, сэр, — пожал плечами Марджори. — Ведь я же командовал процессом и тоже косвенно виновен.

— Косвенно?! — рявкнул Арчи Лигатт. Он явно перегибал палку, все-таки перед ним находился старший офицер.

— Разумеется, косвенно, сэр, — щурился Марджори. — Пока вина не доказана, я не виноват.

— Послушайте, кэптен, бросьте эти адвокатские штучки. Вы что, действительно хотите, чтобы я привлек к делу военную полицию?

— Решение за вами, контр-адмирал. — Марджори явно издевался. Он знал, что номинально за происшествие несет ответственность не только он, но и сам Лигатт: ведь он значился старшим всей проводимой операции.

— Издеваетесь, кэптен?

Марджори снова пожал плечами.

— Кто вам, черт возьми, дал кэптена?

— Звание мне присвоили те же учреждения, что и вам, сэр. — Марджори улыбался.

— Нет, я все понимаю, — сжимал в бессилии кулаки Арчи Лигатт. — Но у вас перед глазами имелась целая куча мониторов, мультиизображение, видеокамерная съемка, визуальная видимость, наконец. И вы…

— Так уж получилось, сэр. Но ведь никто не убит.

— А техника? Ущерб?

— Но ведь ерунда, адмирал. Согнули несколько стоек, раздавили три — четыре электронных глаза. Ни пожара, ничего похожего нет. Судовые ремонтники решат все эти мелочи.

— Господи помилуй, Марджори, — тер виски контр-адмирал. — Вам должно быть по крайней мере стыдно перед личным составом. За все времена «стыковок» это первое ЧП?

— Адмирал, мы ведь с вами в курсе, что это не так, — нагло подмигнул начальнику Марджори. — Аварии бывали, только их, как всегда, задвигали под сукно. Кто мешает сделать это сейчас?

— Значит, по-твоему, сукин сын, мы должны обманывать родное командование?! — вспылил контр-адмирал.

— Ну, во-первых, я не «сукин сын», сэр, — ничуть не изменившись в лице, произнес Марджори, — а во-вторых, мы его что — никогда не обманывали? Мы никогда не заминали некоторые ЧП?

— Да, разрази меня гром, кэптен! Но если даже мы маскировали какие-то казусы официально, мы все равно доводили о происшествиях вышестоящим. И даже если так, почему вы — старший офицер — сейчас не ощущаете своей личной вины? При чем здесь доказано — не доказано? Вы хотите прикрыться тем, что по официальной линии дело замнут, а следовательно, вам не за что будет повесить служебное несоответствие?

— Вы абсолютно правы, сэр, — оскалился Марджори. — И ведь так оно и будет, правда? Не дай бог сейчас, во время продолжения лоббирования программы создания еще нескольких «линеек», всплывет история с сегодняшним столкновением.

— Вас и меня, разумеется, съедят с потрохами, так? Или вообще растерзают весь проект «больших линеек».

— Был бы рад, контр-адмирал, ибо мне хочется управлять боевым кораблем, а не заякоренной стоянкой. Да и к тому же не всей, а только ее частицей.

— Вы так красиво поете, кэптен, — поддел его Лигатт, — что мне становится вас жалко. А вы по-серьезному способны сейчас руководить отдельным авианосцем?

— Раз назначен, то могу, — надменно процедил Марджори. — Разумеется, если большую часть года мы будем по-прежнему стоять склеенными в большое корыто, то тут любые навыки атрофируются.

«А ведь он, по сути, прав, — констатировал Арчи Лигатт. — Но, правда, не в отношении себя лично. Он-то как раз моряк нулевой».

— Знаете, за что мне обидно? — прокомментировал он вслух. — Мне обидно за ваше поколение, которое идет на смену нам — старым перечницам. Вы совершенно не переживаете за дело. Хорошо бы вас немножечко полупцевать.

— Ну, тут у вас руки коротковаты, контр-адмирал Лигатт, — почти хохотнул в лицо прямому начальнику Марджори.

Арчи Лигатту очень захотелось броситься на него прямо через служебный стол. Он подавил в себе зверя. Во-первых, было абсолютно неясно, кто победит в поединке, а во-вторых, он совсем не хотел иметь потом дело с какой-нибудь комиссией, направленной сюда по жалобе кэптена Марджори. С него станется сделать такую подлянку.

— Ладно, стерпим, — сказал он вслух. — Минуем и пойдем дальше. Как вы считаете, кэптен, повреждения не помешают проведению взлетов и посадок? — Он знал ответ не хуже того, кто сидел напротив, но ведь надо было каким-то образом продолжать сотрудничество.

— Никаких проблем, сэр. Ремонтные работы будут проводиться параллельно. Не стоит разворачивать уже вылетевшие из Каролины транспорты.

— Держите ремонт под контролем, кэптен.

— Само собой, сэр.

— И не забывайте о противоракетной обороне, мы с вами на войне.

Прозвучало это несколько банально.

57. Морские песни

— Может быть, стоило дать им шанс? — не слишком уверенно спросил Сергей Прилипко, представляя, как лодочный форштевень опрокидывает снаружи утлые спасательные шлюпочки. Они шли не на слишком высокой скорости, но, учитывая габариты «Индиры Ганди», волну она поднимала приличную.

— Вы считаете, мой милый коллега по ремеслу, что наши методы слишком пиратские? — спросил Бортник без всякого намека на улыбку. И поскольку «коллега» замялся, продолжил мысль: — Знаете, пока вы подставляли свою голову под пули вместо моей — «бесценной», — я прочел до конца ту недослушанную вами запись. При случае рекомендую. Так вот, мне, как пирату, особо приятно топить работорговцев. Возможно, это чересчур, поскольку мы наказываем всех — правых и виноватых, и наверняка в мире до сей поры радуются жизни те, чья голова в «пэршу чэргу», то есть в первую очередь, дослужилась до гильотины, но… — Командир корабля глянул на помощника в упор. — Я обладаю теми возможностями, которые имею. Не требуйте с меня большего, того, что не в моей власти, но и меньше того, что могу, я делать не собираюсь. Эти люди обидели наших соотечественников, точнее, соотечественниц. Следовательно, теперь судьба свела меня с ними не просто так. Стечение обстоятельств дало мне право совершить возмездие. Я просто обязан им воспользоваться, иначе тот, кто наблюдает за мной с орбит гораздо более высоких, чем геостационарные, или, может быть, прямо изнутри, обидится и более никогда не предоставит мне подобную возможность. А шанс? Я ведь его оставляю. Мы ведь могли полить их из пулемета или дать нашему десанту право потренироваться в стрельбе по плавающим арбузам. Головы над водой примерно такого размера, да?

— Скажите, Тимур Дмитриевич, вы специально натягиваете на себя маску циника?

— Смелый вопрос, Сергей Феоктистович, — Бортник состроил на лице улыбку-модель. — Передряга на транспорте пошла вам на пользу, без шуток. Так вот, о цинизме попозже. Сейчас о другом. Кроме всего вышеназванного по поводу мести и предназначения, я еще наказал этих людей за нападение на нас. Если их выловят — это урок для других. А если даже не выловят, то все равно, для других, тех, кто знал, куда и зачем они плыли. Касательно предназначения и прочего. Здесь, на командном мостике, слишком много чрезмерно молодых ушей. Им еще рано знать некоторые философские истины. Они их не так поймут. Продолжим этот разговор как-нибудь после, в каюте, когда нас не будут отвлекать проявления внешнего мира. А сейчас передайте по отсекам, что мы погружаемся.

И они занялись своими служебными обязанностями: игрой в прятки и запутыванием следов.

58. Пластик, железо и прочее

Контр-адмирал Лигатт злился совершенно не просто так. Нервной нагрузки в его работе хватало и без всяких ЧП. А тут пятый модуль — авианосец «Нимитц» — умудрился при «стыковке» с модулем «четыре» — авианосцем «Эйзенхауэр» — допустить превышение скорости. Следствием, разумеется, оказалось столкновение. Ранее, на учениях и даже при недавней сборке «большой линейки» в Гренландском море, все проходило на «ура». Более того, проходило на «ура» в гораздо худших погодных условиях. Гренландское море, граница пакового льда, рубеж, с которого когда-нибудь в нездоровом будущем далеке планету примется окольцовывать ледник, — это вам не сегодняшняя яркость жаркой южнополушарной зимы. Нет, разумеется, «Честер Нимитц» не врезался в «Дуайта Эйзенхауэра» со всей своей тридцатитрехузловой дури. Это б была воистину катастрофа с сотней — другой трупов, с битыми и свернутыми в узлы самолетами, со вскрытыми консервными крышками палуб, с разборкой в Конгрессе, со снятыми адмиральскими регалиями и, вполне вероятно, долгой скукой одиночной камеры. Здесь случилась гораздо более милая вещь. Превышение скорости при ударе оказывалось совсем крохотным. Но все же при статысячетонном водоизмещении вовсе не мелочь. Свернутые крепежные балки, выдавленные буферы, сцепившиеся клочья десятисантиметровых плит. Теперь все это надо слизывать, жечь автогеном, стыковать по новой лазерной сваркой. Не требуется чрезмерно развитого воображения, дабы угадать, в каких именно терминах, пристегнутые страховочными линями, бортовые механики костерят сейчас засевшее в островной настройке начальство. И они правы — есть за что. Надо быть кретинами, чтобы в сегодняшние компьютеризированные времена допустить столь глупую оплошность, причем при идеально спокойном море. Что, кстати, в этих местах, на меже океанов, достаточная редкость.

Адмирал Лигатт съездил на место аварии — полюбовался лично. Толку от этого не имелось никакого, он прекрасно пронаблюдал все в мониторах. В разных ракурсах и в мультипликационном исполнении, видел даже схемные разрезы распределения напряжений и растяжек металла брони. Что нового получилось бы обнаружить собственными глазами? Тем не менее это была демонстрация активности перед подчиненными и вымученный пример озабоченности перед старшими офицерами. Толку не было и потому, что не удалось даже вволю вдохнуть свежего ветра: езда туда и обратно мало того что осуществлялась на электромобиле, так еще не по верхней палубе, а, следуя предписаниям, по внутренней — Галерейной. Приятно было бы вообще прогуляться пешком. Туда-обратно — два с половиной км. Красота! Но что говорить о том, на что нет ни времени, ни возможности? Главная обязанность командира «большой боевой линейки» — постоянно бдить. Чем мы и занимаемся.

59. Морские песни

Однако, несмотря на любые игры в прятки, не глядя на полукилометровые слои воды наверху, то, что предназначено конкретно для ваших ушей, найдет вас всегда. Даже находись вы хоть где, как, например, в данном случае, на одну шестую земной окружности в стороне. Где-то там, в далеких сибирских просторах, по сию пору не отданных княжествам и ханствам, а главное, «Стандарт Ойл», напряглись проводные сечения, ибо по ним побежал, без удержу, переменный электрический ток. Он запитал мощную подстанцию, а в параллель ей рявкнули, прокашливаясь, несколько застоявшихся дизелей, ибо линии электропередач длинны, мало ли что может стрястись на их стокилометровых отрезках. И ожила… Да, официально несуществующая. Правда, постоянно демонстрируемая на каких-то совещаниях Атлантического блока в Стокгольме на спутниковых фото. Но мало ли, что там на этих странных фото, в каких-то там лучах, в каких-то там резонансных потоках… Может, вы, господа, имеете в виду тот, когда-то строящийся и недоделанный радиотелескоп? Да, тот самый, построенный по программе «SETI-3», когда наши доблестные ученые, бесстрашные наследники Циолковского, доказали, что инопланетные сигналы нужно и должно ловить в сверхдлинных волнах? Ну понятно, не совсем, так сказать, доказали… В том плане, что ясных сигналов от сверхцивилизаций Андромеды получено не было… Да, понятно, не только с этой туманности, а вообще… Главное, тот сверхдлинноволновик мог ведь работать только на прием. Да и то… Ведь его же не достроили!

Ладно, это все возня на визуальном уровне, отображаемом в прессе.

Раскинутую в просторах — точнее, под просторами — сибирской тайги антенну запитали. Это было великанское, хоть и невидимое под вновь поднявшимся лесом, сооружение. Его диаметр составлял 98 километров, так что антенна только совсем чуть-чуть уступала американской, распластавшей свою дугу в пустынной области Калифорнии. Общая длина такого сооружения определяется просто — «два-пи-эр». Но в данном случае нас не интересует не только это, а также общий вес растраченных на ее создание алюминия, меди, бетона или количество угробленных во время землеройных работ экскаваторов и кранов «Като». Так, распылив интересы, мы доберемся до судеб конкретных дизелистов и жизненных перипетий лесорубов, корчующих пни в этих все еще диких местах. Но нас интересует функция. Функция, произведенная этим исполинским сооружением.

Напитавшись электрической энергией, оно излучило в окружающее пространство некоторую последовательность импульсов. Поскольку длина излучаемой волны в среднем превосходила параметры самой антенны, то эти сигналы огибали любые препятствия и преграды. Они уподоблялись всепроникающим частицам нейтрино, только не несли в себе материальной составляющей, за исключением поля. Ни одно живое существо планеты на них не среагировало, и они не сказались на здоровье ни в худшую, ни в лучшую сторону. Зато сигнал, мгновенно опоясавший Землю, вызвал оживление в одном из отделов американской технической разведки АНБ.

Так же запросто он прошел через водную толщу и возбудил длинноволновый приемник гарцующего на трехсотметровой глубине подводного крейсера «Индира Ганди».

«Итак, что мы имеем?» — спросил сам себя командир корабля Бортник, когда перед ним материализовалась дешифрованная компьютером телефонограмма.

— Понятное дело, — сказал он, прочитав совсем короткое послание, ибо из-за использования сверхдлинных волн даже передача маленьких сообщений требует длительности. — Значит, подвсплываем.

Затем он коснулся нескольких сенсорных клавиш. В былые времена он бы просто поднес ко рту микрофон и рявкнул: «Выбросить на поверхность радиобуй!»

Но то были другие годы, и отработанный командный голос требовался не слишком часто.

60. Паровоз воспоминаний

Так вот, тысячи девичьих глаз сражены навылет, но ведь ты же не султан? Только одну ты сможешь забрать с собой в полярные страны-города. Только одну ты сможешь заворожить окончательно и бесповоротно. Ибо хоть сам ты тоже гипнотизируешься этими тысячами, жизнь одна и к тому же уже отдана на плаху большущим атомным монстрам. Может быть, эти чудовищные стометровые сигары — выпрыгнувший из бездны веков отголосок поклонения фаллосу? Все возможно. Ибо очень часто даже сквозь их многоэтажные схемы прорываются девичьи контуры и ожидающие чего-то глаза.

А вообще-то ты живешь в мире, где заокеанские стерео получается наблюдать только случайно, в домашнем просмотре где-нибудь в гостях. Но ведь жалко тратить на эту плоскость, пусть даже развернутую в объем, вырубленные топором предписания увольнительной записки. Что потом расскажешь тоскующим в наряде? Смотрел кино? Ну даже и не расскажешь, что вспомнишь? Вот подержался за настоящую девичью плоть, пусть даже и через юбку, платье или что там еще под ним, — вот это «о-го-го». Ведь прямо через это платье и угадываемо-представимое кружево под ним бьет тебя наповал электрическая молния. Она замыкает цепи, производит что-то там на химическом уровне, и ты уже зомбирован, и глаза твои отслеживают в толпе только знакомый силуэт. Возможно, и она тоже поражена, генетическая программа введена в фокус. Как узнать? Ведь ты же еще и ослеплен.

И сумасшедшее мельтешение дней. Сдвинутые из восприятия учебные программы, голографические ракетные модели с тестированием слушателя, виртуальные торпедные атаки. Все это так мелко, даже ЗОМП (защита и оружие массового поражения). Ты поражен всюду — в сердце, в центральную нервную систему, в каждую клеточку кожи. Разве способен затмить этот огонь блеск навигационных звезд в училищном планетарии? Словно прихода ударной волны, открыв рот, ты ждешь объявления списка отпущенных в увольнение. Если фамилия не расслышана — сухость во рту и мерцающие соринки в глазах, как при поражении световым импульсом.

И фиксация единичных секунд, попытки поймать каждую падающую в песочных часах времени песчинку там, в увольнении или в самоволке — не столь важно. И если в прощальных «обнимашечках» платьице случайно (может, и нет, кто знает?) задралось повыше, то… Там, в груди, пожарная тревога высшей степени — просто пылающий реактор с возможностью детонации и заражения акватории. На «физо» (физической подготовке) руки без причины потеют так, что турниковая гладкость соскальзывает под пальцами — сплошные незачеты с повтором пересдач.

И какие-то мерзопакостные, прикидывающиеся дружескими советы: «Да не убивайся ты так. Посмотри, сколько их еще вокруг. Представь, что будет, когда нацепят золотой погон». Но разве тебе есть дело до того, что будет после? У тебя внутри настоящий атомный двигатель, и он нацелен на достижение.

Годы спустя это будет выглядеть полубезумием, или даже без приставки. Но тогда…

Ну что ж, ты почти наверняка будешь не одинок там, в северных городах-государствах. Ты притащишь с собой живое воплощение мечты. И главное, это воплощение будет уже окольцовано. Разумеется, если тебе сейчас снова повезет угодить в списки отпущенных в увольнение.

Придирчивый дежурный по училищу осматривает внешний вид. Он встречается с тобой своими уставшими глазами. Наверное, ему все ясно, ибо твой лазерный огонь бьет навылет. Нет смысла цепляться за невыровненную брючную стрелку: разве отсутствие подписанной бумажки остановит твой бросок? На хмуром лице капитана-лейтенанта расплывается ребяческая улыбка. Господи, эти милые дядьки с многозвездными погонами, оказывается, видят тебя насквозь.

Распахиваются ворота. И теплая метель курсантской юности берет тебя в оборот…

61. Морские песни

— Итак, что мы имеем? — сказал командир атомохода Бортник, вглядываясь в монитор. Там высветилась картинка, созданная симбиозом компьютеров и техников.

— Солидно, — прокомментировал он наблюдаемое. — Крейсер «Современный», эсминец «Гроза», три индийских фрегата. Ходят в восьмидесяти километрах, как будто не имеют отношения к делу.

— Совместные учения, — подсказал Прилипко.

— Да знаю я, Сергей Феоктистович. Готов биться об заклад, не далее чем в двухстах км авианосец «Вирата». Держит под контролем небо. Да еще где-то затаились наши подводные коллеги-соотечественники.

— Все может быть, Тимур Дмитриевич. Думаете, такой эскорт неспроста?

— Есть два варианта, Сергей Феоктистович. Первый, наиболее вероятный, нам передают нечто весьма серьезное. А второй… — Командир корабля замолк на полуслове.

— А второй? — все-таки не удержался от вопроса помощник.

— Нас продали с потрохами. — Это была шутка, но Бортник не улыбался.

— Судя по участникам, не слишком дешево, — подыграл Прилипко.

— Это обнадеживает, — наконец выдавил улыбочку командир лодки. — Наши соотечественники учатся торговать. Ладно, нет времени любоваться, всплываем поближе к транспорту.

Бортник не ошибся. Не в том плане, что их продали, а в том, что эскорт из боевой мощи отирался поблизости неспроста. С частного индийского транспорта на «Индиру Ганди» перегрузили весьма интересные предметы.

Это были четыре атомные ракето-торпеды. Плюс — один инженер сопровождения.

Но, судя по переданной тем же транспортом инструкции (закодированной и автоматически уничтожаемой при несовпадении отпечатков), даже этот груз был не самым главным.

62. Пластик, железо и прочее

Его совершенно не прикрывали эсминцы. С таким лихим сопровождением вся затея потеряла бы смысл. Нет, не только с этим походом. Вообще вся задумка с проектом корабля. Эсминцы — дети далекой эпохи мачт и труб — оказались в новую эру слишком выпуклыми и угластыми деталями моря. Слишком просто и издалека их могли засечь локаторы. И даже ставшие легендарными гиганты суши — загоризонтные РЛС — и те ловили их лапти за многие тысячи километров.

А потому он двигался по океану в гордом одиночестве. Смелый левиафан, не любящий компании. И к тому же очень скромный. Он совсем не старался выпячивать свои габаритные пропорции. Правда, малосведущий наблюдатель вообще бы не заметил этих габаритов — утопленная в море часть солидно превышала надводную. Кроме того, оттенки раскраски подбирались так, чтобы линейные размеры плавно вписались в шелестящее волнами окружение. Да и саму форму выбрали не только из соображений обтекаемости. Она обманывала, маскировала, превращала огромный плавающий предмет в нечто призрачное и легкое, почти нереальное.

Здоровенный, похожий на подводную лодку корабль назывался «Громовержец». Это нарушало некогда привившуюся традицию присваивать новым военно-морским единицам имена прославивших себя кораблей прошлого. Однако со времен равного противоборства Второй мировой миновало почти столетие. Названия, пришедшие оттуда, прокрутились во флоте по два — три раза. Они несколько поистерлись, потеряли былую привлекательность, пробуксовывающую привычку требовалось заменить чем-то равноценным. Что интересно, принимая в свои ряды имена типа «Громовержец», «Решительный», «Неустрашимый» и прочее, американский флот повторял, а быть может, намеренно, но тайно перенимал, опыт давно исчезнувшей страны — Советского Союза. Однако тот не мог использовать названия из прошлого типа «Александр Первый», так как находился с ними в антагонистическом противоречии. Кроме того, флот СССР раздулся в размерах и превысил все, до того построенное царской Россией, — имен и кличек оттуда попросту бы не хватило. Получается, теперь военный флот США успешно подхватил традицию некогда бескровно поверженного врага. Между прочим, подобные казусы в истории не редкость.