Преторианец. Кентурия особого назначения Большаков Валерий

– Да зачем мне этот поджопник?

– Когда отобьешь задницу, – отрезал Искандер, – тогда поймешь! Никаких шансов!

Сергей покорно вздохнул и подложил подушку под седалище.

– Ты смотри, какой баланс! – восхитился Эдик, одним пальцем водя громадное весло. И тут же получил тумака от Гармахиса – прорея, «начальника носа», черного от загара египтянина.

– Брось детством заниматься, транит! – буркнул Гармахис.

Он поднял с пола толстый канат и пошел цеплять его на все весла, соединяя их веревочной тягой.

Болтая и смеясь, под табулат полезли легионеры в одних набедренных повязках, потягиваясь, разминая друг другу бицепсы.

– По местам! – закричал Гармахис. – Разобрались по парам! На весла!

По ряду, пригибаясь под навесом, помахивая плеткой, прошел гортатор, начальник над гребцами. Уселся на табурет, обнял ногами огромный барабан и грохнул в него колотушкой-портискулом.

– Взялись! – рявкнул гортатор.

Смешки стихли, гребцы-траниты ухватились за весла.

– Ты, главное, гортатора слушай, – тихо сказал Искандер, – он ритм гребли задает…

– А как тут… – заерзал Сергей.

Искандер показал, как. Лобанов уперся ногами в низенькую скамеечку, сделал вдох…

– Па-ашли-и! – махнул рукою Гармахис, и гортатор не спеша заколотил в барабан.

Сергей согнул туловище вперед и вытянул руки с веслом над согнутыми спинами впередисидящих. Поднялся с рукоятью, отводя весло для гребка, загреб и с силою бросил тело на скамью-транструм, отгибаясь книзу.

– И… раз! И… два!

«Хорошо хоть подушку подложил!» – мелькнуло у Лобанова. Это тебе не плоскодонка на Клязьме!

Гортатор отложил свою колотушку. Ему на смену пришел флейтист-авлет, пронзительными трелями поддерживая такт гребли, заданный гортатором.

На третьем гребке все мысли и переживания из головы Лобанова выдуло напрочь. Растаял образ Ширака, единственной его жертвы, о смерти которой Сергей сожалел. Остались только два упражнения – жим весла от себя и тяга. Жим и тяга. И… раз! И… два!

В открытом море весла убрали. Свежий ветер быстро остудил разгоряченное, потное тело Сергея. Ух и физзарядочка… На верхнюю палубу выбрались все – и траниты, и гребцы среднего ряда, зевгиты. В духоте и смраде трюма остались одни таламиты, которые гребли веслами в самом низу. Само собой, свободные в таламиты не шли, к веслам нижнего ряда приковывали рабов.

– Хорошо! – сощурился Эдик, подставляя лицо соланусу, ветру, дувшему с востока. Трирема шла ходко, курсом субвесперус, на запад.

– Скоро увидите, где я работал! – радостно сказал Гефестай. – Апшерон! Нефтяные Камни! А на выходные в Баку ездил! Да-а…

– Мы увидим, где ты будешь работать, – поправил Эдик кушана. – Тысячу восемьсот с чем-то лет спустя!

Улыбка Гефестая потускнела. Эдик это заметил и бодро сказал:

– Зато там вода чистая еще! И воздух! «Ночной зефир струит эфир!» Так что, дышите глубже!

Стемнело. Закат догорел до углей и сыпанул звездными искрами, столбом редкого дыма потянулся Млечный Путь. Упала ночь, смутно выбеливая паруса и серебря кильватерную струю. А рано-рано утром, на горизонте, затянутом туманцем, проявилась серо-желтая полоска земли. Триерарх, капитан корабля, кликнул боцмана-карабита, и тот послал на мачту матроса-классиария. Классиарий ловко залез на самый верх, в корзину кархесия, и крикнул оттуда, что видит остров.

– Паруса видать? – заорал Гай Нигрин, вылезший из крошечной каютки на корме.

– Один только! – отозвался классиарий. – Опередили мы остальных, сиятельный, – сказал Гармахис. – Купцы еле тащатся…

– К берегу! – решил Нигрин. – Обождем, пока все не соберутся…

Зазвучали команды, забегали классиарий, спуская паруса. Но на весла никого не сажали, обходились силою несчастных таламитов. Те малым ходом подвели трирему к подветренному берегу острова, а затем весла левого борта погребли вперед, весла правого – назад, и корабль плавно развернулся, тыкаясь в пляж кормой. Носом здешние боевые корабли никогда не приставали – таран мог увязнуть.

Пара матросов спрыгнула на берег и принялась вбивать колья-тонсиллы, с острыми концами, обитыми железом, – чтоб было за что крепить швартовы. Потом спустили сходни, и Волтацилий Пилут, пройдошистый корникулярий Нигрина – помощник то есть, и секретарь, – помог сиятельному сойти на сушу.

– Эй, гладиаторы! – подозвал Нигрин свое движимое имущество. – Что стоите зря? Мигом соорудите костер, чтоб горел долго и чадно! Понимаете меня или нет?

– Будет исполнено! – ответил со рвением Лобанов. – За мной!

Гай Авидий Нигрин проводил его настороженным взглядом – непривычно ему было видеть строптивого раба таким послушным.

– Я со здешней природой вась-вась! – уверил товарищей Гефестай. – Плавали – знаем!

Ярнаев повел всю команду на север острова. Этот клочок суши был почти плоским, покрытым где галькой, где наметами песка. И только конусы грифонов – грязевых вулканов – добавляли острову третье измерение. Иные кратеры превышали двадцать метров в поперечнике. В них вечно бурлила горячая жидкая грязь, пуская вонючие пары, надувая и лопая гигантские пузыри. Шипение, свист, утробное бульканье гуляли по острову, пугая близостью к опасным недрам. Бурые и серые потоки грязи, переливаясь через края жерл, медленными языками стекали в море, мутя прозрачную воду.

– Тут все дно такое, – рассказывал Гефестай, – неспокойное очень! Острова то появляются, то исчезают, землетрясения постоянно, извержения! И на берегу то же самое… Во, сколько дров!

Гладиаторы вышли на северную оконечность острова. Тут весь берег был завален плавником, обточенным волнами и выбеленным солнцем.

– Хазри когда дует, – объяснял Гефестай, – это ветер с севера, бакинский норд, он что угодно натащит!

Споро сложили огромный костер. Искандер достал огниво, пощелкал, запалил труху, подложил сухих водорослей, веточек, и пламя занялось, повалил в безоблачное небо столб серого дыма – далеко его видать…

Исполнив поручение, Лобанов прошелся наветренным берегом, поглядывая на гладкую зеленую поверхность спокойного моря, на пучки желтой травы, похожие на скальпы, снятые с блондинок, долго не мывших голов… «Ну и сравненьице!» – подумал Сергей и отошел к булькающему грифону. Кратер у него был с арену цирка. Сильно воняло тухлыми яйцами и гнилым болотом. Светло-коричневая грязь мокро блестела, ровную гладь ее прорывали пузыри, хлюпавшие и фыркавшие вперебой.

Солнце светило в спину, и Сергей вовремя заметил тень человека, подкрадывавшегося сзади. Тень увеличилась скачками, клацнула галька… В самый последний момент Лобанов резко присел. Тень оборотилась Мир-Арзалом. Нигриновец бросился на Сергея, вытягивая руки, чтобы столкнуть кафира в кратер, и вдруг широкой лобановской спины не стало. А инерция была сильна… Потеряв равновесие, Мир-Арзал плюхнулся в горячую грязь. Тонкий поросячий визг разнесся по всему острову. Мир-Арзал забарахтался, покрываясь грязюкой, как шоколадом, и подвывая от боли и злобы.

– Грязевые ванны принимаем? – с пониманием спросил Сергей. – Правильно, для здоровья это самое то, дюже пользительно! Да ты б разделся лучше, чего ж одетым бухаться?

– Варвар! – вздохнул подоспевший Искандер.

– Не, – сказал Гефестай со знанием дела, – тутошняя грязь хорошо очищает, прям как порошок стиральный!

– Ты осторожнее там! – озаботился Эдик. – А то, если всю грязь счистишь, от тебя ж ничего не останется!

– Почему? – возразил Гефестай. – Туника останется! И сандалики!

На визг прибежала куча народу. Легионеры Назика и Лонг подошли тоже, посмотрели на воющего Мир-Арзала, на карачках выбиравшегося из кратера, на спокойно стоявшего Лобанова, и оба сплюнули.

– Ну вас к Орку, – проворчал Назика, – разбирайтесь сами!

Мир-Арзал, глазурованный грязью, потащился к морю мыться, чиститься, стираться.

– Пошли, Гефестай, – сказал Лобанов, отворачиваясь, – подкинем дровишек, порадуем хозяина… Может, пожрать даст? Гефестай!

Сын Ярная стоял у воды в напряженной позе, будто прислушиваясь к чему-то. Он поднял руку в жесте предостережения, да так и замер.

– Ты ничего не слышишь? – спросил Гефестай.

Сергей напряг слух. С моря доносилось легкое гудение.

– Гудит чего-то… – сказал он неуверенно. – Волны, наверное…

– Это не волны, – проговорил Гефестай, – это подводный грифон! Видишь?! Во-он там!

Лобанов пригляделся. «Во-он там», где плескали зеленые глянцевые волны, вода серела, и эта голубовато-серая область быстро расходилась, занимая все большее пространство, пока не дошла до берега. И тогда Лобанов увидел, отчего померкла веселая зелень волн. На поверхности моря бурлили крупные газовые пузыри, а откуда-то снизу, то ли со дна, то ли из глубин земли, накатывал глухой рокот.

– Газовыделение пошло! – сказал Гефестай озабоченно. – Надо предупредить этих!

Грузной трусцой сын Ярная поспешил к стоянке трирем. На бережку уже вовсю горели костры, огонь лизал котлы на треногах, а коки-параскариты сыпали в кипящую воду крупу, щедро заправляя похлебку рубленой солониной.

– Эй, сиятельный! – окликнул Лобанов Гая Авидия Нигрина, развалившегося на ковре. – На море кое-что происходит!

– Что еще такое? – недовольно повернулся консуляр.

– Подводный грифон! – доложил сын Ярная. – Возможно извержение! Плавали – знаем! Триремам лучше отойти подальше в море, во избежание!

Гай Авидий Нигрин сначала лениво отмахнулся от назойливого раба, потом приподнялся, послушал глухое рокотание, идущее с моря, и подозвал жреца-фламина.

– Любезный Фурий! – сказал консуляр. – Не мешало бы умилостивить Нептуна!

Фламин с достоинством кивнул.

– Мы принесем жертву Нептуну! – произнес он торжественно. – И да пребудет с нами милость богов, и пусть минует нас гнев их!

Гай Нигрин важно покивал, а Фурий Лептин направил стопы к морю. Жертвоприношение выполнили моментом – похлебка исходила ароматным духом, сигнализируя о готовности, некогда было о божественном думать.

Легионеры притащили белого барашка из тех, коими запаслись еще в Антиохии, и спустили на воду скаф, шлюпку на римский лад. Фламин залез в скаф вместе с бараном, и двое воинов усердно погребли. Метрах в десяти от берега, где начиналась глубина, Фурий Лептин воздел руки и заговорил речитативом:

– Нептун Преблагой, Потрясатель Суши и Владыка Вод! Прими эту жертву и смилуйся над нами!

Одновременно букинатор на берегу дул изо всех сил в трубу, чтобы нельзя было услышать ничего, кроме слов произносимой молитвы.

Подтащив к борту блеющего барашка, фламин ловким движением заколол его и поднял, сливая в воду кровь. Авидия Нигрина отвернулась, кривя губы.

– Бог ты или богиня, мужчина ты или женщина, – пропел фламин, – тебе, который простирает опеку над пучинами вод, тебе, который покровительствует плавающим и путешествующим, тебе возношу молитву, тебе воздаю почести! Будь милостив и благосклонен к нам и к кораблям нашим так, как мы этого хотим и как это понимаем!

С этими словами жрец предал барашка воде и поклонился морю. Легионеры дружно налегли на весла, спеша на берег, к похлебке и вину из парфянских хумов, разлитому по мехам.

Подводный рокот резко усилился, из кратеров на острове полезла грязь, бурление грифонов стало грозным.

– Там огромное пластовое давление… – пробормотал Гефестай.

И вдруг рокот стих. Море очистилось от неприятной серости, вновь заиграло обливной зеленью, и даже грязь в кратерах перестала выдувать полусферы громадных пузырей.

Римляне замерли на мгновение и радостно заголосили.

– Нептун принял нашу жертву! – воскликнул фламин.

– Вот и славно… – проворчал Нигрин, поудобней устраиваясь у походного стола.

– Плохо дело… – тихо сказал Гефестай.

– Что? – спросил Лобанов. – Рванет, думаешь?

– Скорее всего!

До самого полудня ничего не происходило. С востока, ориентируясь на сигнальный дым, подошли либурны. Сразу после прандия зачернели камары, набирая скорость с посвежевшим ветром.

– Отправляемся! – скомандовал Нигрин, и все пришло в движение. Сворачивались ковры, убирались навесы, легионеры живо взбирались на борта трирем по приставным лестницам.

Рабам-гладиаторам досталась самая грязная работенка – мытье посуды. Надраив котел песком и ополоснув в набежавшей волне, Лобанов передал его Эдику, а сам принялся надувать опустевшие меха из-под вина.

– Как говорил мой дед Могамчери, – пропыхтел Эдик, подхватывая четыре котла зараз, – «Помогай себе сам, и боги тебе помогут!»

– Это точно…

На палубе триремы Лобанова встретили хохотом. Легионеры надрывали животики, наблюдая за рабом, увешавшим себя надутыми мехами.

– Зачем ты их надул, дубина? – простонал Назика.

– Пригодится… – буркнул Лобанов.

– Ох уж эти варвары, – снисходительно заметил фламин, – все у них не как у людей!

– Рей поднять! – скомандовал губернатор.

Классиарии под чутким руководством Гармахиса потянули снасти, и рей, несущий главный парус, толчками полез на мачту.

– Парус распустить!

Широкое полотнище хлопнуло и выдулось, наполненное ветром. Заплескали волны, колотя в борта. И тут удар чудовищной силы сотряс корабль. Волны прямо по курсу расступились, хороня впереди идущую трирему «Пистрис», а в следующее мгновение ее бросило к небесам. Люди оцепенели. Исполинский столб призрачно-белесого газа взмыл к облакам, раскалывая воздух грохотом. Тут же, надрывая пораженное воображение, от моря к небу рвануло бледное пламя. Колоссальный огненный факел забил вверх с диким ревом. Словно сам Тифон, кошмарное порождение Геи, встал из волн, захлестал руками-змеями, издавая надсадный вой и пугая все живое.

Несчастный «Пистрис», объятый пламенем, рухнул в море, переворачиваясь и ломаясь пополам. Громадная волна ударила в борт «Майи», трирема легла на бок, шлепая по воде лопнувшим парусом. Людей с палубы смело, как крошки со стола.

Отфыркиваясь, Лобанов вынырнул и осмотрелся. Неподалеку плескался Гефестай с Искандером.

– Эдик где? – прокричал Сергей, пытаясь переорать грохочущий рев огня, бьющего из глубин.

– Здесь я! – завопил Чанба, поднимая руку. Эдик отплевывался, держась за ванты подломленной мачты.

– Ловите меха!

Гладиаторы разобрали надутые меха, и жить стало легче. Ветер доносил вопли утопающих. Лобанов чудом разобрал голосок Авидии Нигрины, молящий о спасении. Он поплыл на голос, держа мех под мышкой, мощно загребая свободной рукой.

– Авидия! – проорал он, поднимаясь из воды на манер дельфина. – Где ты?!

– Я здесь! – откликнулся слабенький голосочек.

Дочь консуляра и сенатора била руками и ногами, путаясь в тунике, то и дело погружаясь с головой и снова выныривая, округляя и без того огромные глаза. В глазах этих плескался ужас и отчаяние.

– Сергий!

– Здесь я, здесь! Не бойся! Хватайся за мех! Во!

Бережно поддерживая девушку, Сергей повернул к триреме. Бедный корабль с трудом вставал на киль. Гармахис, бешено работая топором, рубил треснувшую мачту, классиарии резали такелаж. Из трюма доносились крики таламитов, и только тогда до Сергея дошло, что клокочущий рев газа уже не слышен, факел погас. Море еще бурлило, рябое от пузырей, но рокот, сотрясавший тело, стихал.

– Берегись! – крикнул гортатор.

Затрещав, упала мачта, распуская, как щупальца, обрывки штагов и вант. Трирема выпрямилась, закачалась на волне. Крен все еще сохранялся, и довольно сильный, но эти мелочи уже не пугали экипаж, чудом уберегшийся от смерти.

Лобанов подплыл к накренившемуся борту и помог Авидии взобраться на клонящуюся палубу. Мокрая туника красиво облепила бедра девушки, а когда Авидия повернулась, протягивая руку своему спасителю, Сергей жадно вперился в шары грудей, видимые под мокрой тканью, словно сквозь мутноватое стекло. Даже цвет ареол различался, а розовые соски топорщили тунику, набухшие и отвердевшие от холодной воды. У Лобанова, правда, мелькнула мыслишка о чем-то ином… Тут-то он и заметил маленький серебряный крестик, висевший у Авидии на шее и прятавшийся между грудей.

– Ты христианка? – спросил он, выкарабкиваясь на палубу.

Девушка испуганно взглянула на него.

– Д-да… – ответила она с запинкой. – Только ты не говори никому!

– Ну что ты, лапочка! – сказал Сергей ласково.

Авидия на «лапочку» не обиделась, покраснела только.

– Руку! – заорал из воды ее отец, напоминающий в этот момент худого тюленя, смеху ради одетого в тунику.

Лобанов протянул правую руку Нигрину, левой хватаясь за релинги, и потащил бегемота из болота.

– Гефестай… – позвал он задушенно.

Подскочил сын Ярная, и они вдвоем выволокли на палубу своего хозяина. Конечно, про себя они это слово брали в кавычки, но реальность в кавычки не возьмешь…

– Что стоим?! – рявкнул Нигрин, бледный от пережитых страхов. – Воду за вас я буду откачивать?!

– Отец! – прозвенел голос Авидии. – Сергий меня спас!

Гай Нигрин тяжело засопел.

– Все в трюм, – сказал он тоном ниже, – к сентинакуле…[70]

Сотни человек так и недосчитались – видать, Нептун не удовлетворился барашком… Еще человек десять утопших таламитов Лобанов с Гефестаем повытаскивали из трюма, пока Эдик с Искандером качали скрипучую сентинакулу. «Пистрис» выгорел до самого киля, и свинцовые листы, набитые на обшивку, утянули останки корабля на беспокойное каспийское дно. Подобрав убавленный экипаж «Пистриса», триремы потихоньку двинулись к северу. «Майя» шла под косыми парусами на двух мачтах и отставала от более ходких судов. Пришлось садиться на весла, подгонять корабль.

Париться гранитам пришлось недолго. Вскоре мутный горизонт прорезался темной полоской – это завиднелся полуостров Апшерон. Весь флот – и триремы, и либурны, и камары – сбились в кучу и подались в бухту, которую через века назовут Бакинской.

А пока что никакого Баку не было и в проекте. На берегу, примерно там, где в будущем воздвигнут Девичью башню, пластался римский поселочек Романа – большой лагерь, обнесенный частоколом и застроенный бараками. С давних пор в лагере стояли две-три когорты Двенадцатого Молниеносного легиона, а в бухте болталась эскадра либурнов и трирем – играть на нервах парфян.

За последние двести лет лагерь оброс канабом – поселком, где жили гражданские. Жались к лагерю местные албанцы и пришлые саки. Захаживали сюда и армянские купцы, спускались с гор аланы, прибредали даже сарматы. Ибериец Бакур сын Аникета завел в Романе лавку-таберну, армянин Вараздат держал харчевню, а сакская мадам Зарина открыла лупанарий.

Прибытие легионов Гая Нигрина взбаламутило сонное полубытие заброшенного гарнизона, пустая и тусклая жизнь вдруг заиграла красками, на прямых, грязных улочках канаба стало людно, в харчевне у Вараздата стояли очереди, а девочки мадам Зарины ишачили в три смены. Но тонус Романе подняли ненадолго. Гай Авидий Нигрин спешил в Рим, его ждали великие дела. И неделю спустя легионы покинули Роману. Путь их лежал на запад, к столице Албании Хабале, и дальше – по долине Куры, по Алазани, в земли царя Иберийского Фарасмана Квели, что означало «доблестный».

Все разношерстное население Романы собралось проводить войско – топталось на окраине опустевшего, затихшего поселка, глядело вслед топавшим легионерам и слушало походную песню:

И все когорты грянули припев:

4

Пока легионы пробирались горами и долами Северной Колхиды, Гай Авидий Нигрин успел притомиться. И не столько телом, сколько душой. Он извелся весь в думах об упущенном венце императора, все нервы себе повымотал бесконечными сожалениями да рефлексиями.

На дорогах Иберии (хотя какие это дороги? Тропы!) к каравану прибился туземный князек, Радамист сын Фарнабаза. Местная знать прозывалась и вовсе непроизносимо – царчинебулни, и Радамист был как раз из этих, которые на «цар»… Младшим питиахши числился сын Фарнабаза. Правил он какой-то зачуханной долиной и склоном какой-то зачуханной горы, где спокон веку стояла какая-то зачуханная деревушка. Только вот случилось поветрие, и вся тамошняя чернь – цврили эри – переселилась на кладбище. Некому стало кормить Радамиста, а у царька Фарасмана и своих питиахши девать было некуда. Вот и вознамерился Радамист приискать себе нового патрона. И Нигрин пригрел младшего питиахши, как когда-то Мир-Арзала с его головорезами.

Это была давняя и проверенная практика. Вот кто сторожит родовой дом Нигринов в Риме? Германец Малфой по кличке Киклоп. Киклоп верен, как пес, он придушит любого, на кого укажет хозяин, а на Авидию чуть ли не молится. А почему? А потому, что помнит добро! Правда, Киклоп честен, а Мир-Арзал подл, как хорек… Вот и пусть всю эту шушеру строит и школит Радамист! На кого будет зуб точить Мир-Арзал? На Радамиста! А у кого станет справедливости искать? Верно, у хозяина! Вот вам и баланс…

…Солнце еще не встало над горами, скалистые вершины на востоке чернели, а снега отливали розовым, в долинах стаивал туман.

Легионы перевалили горушку и спустились в мрачное ущелье, сырое и узкое. Тропа была набита давно, еще отрядами Гнея Помпея. Ущелье раздвинулось и вывело в самшитник. С веток деревьев, обвитых лианами, свисал мох-бородач, похожий на водоросли, и доставал до самой воды, журчащей в каменном ложе ручейка.

А потом римляне зашагали по настоящему храму природы – вокруг вздымались громадные тисы и буки, забираясь кронами куда выше десятого этажа. В лесу царил особый зеленоватый полумрак, а под деревьями уживались только папоротники и зеленчук.

– И все равно, – сказала Авидия Нигрина, покачиваясь рядом с отцом, в дорогом седле, – я рада, что ты взял меня в поход! Я столько всего увидела!

Нигрин хмыкнул только. Попробовал бы он не взять… Консуляр поморщился. Как же его измучила эта дорога! Подъемы, спуски, подъемы, спуски… Бесконечной чередой. С сырого донышка долин на солнечные склоны. По каменному крошеву осыпи – в «пьяный лес». Деревья, пробыв зиму под тяжестью привалившего их снега, так и не выпрямились, росли вкривь и вкось, гнулись дугою и утыкались в землю верхушками.

– Все! – крикнул Радамист, взявший на себя функции проводника, хотя никто его об этом и не просил. – Это последний переход!

Нигрин кивнул только. Говорить не хотелось, да и окружающий пейзаж не настраивал на праздную болтовню. Горы волнами уходили вдаль – лесистые склоны прикрывали скалистый хребет, а из-за каменистых кряжей выглядывали вечные снега. Море отсюда тоже было видно – тонкая синяя ленточка, прерывистая там, где выступали особенно высокие пики.

Лес тянулся и тянулся, взбираясь на склоны и спускаясь в долины. Широколистые вязы возносились в небо, от них не отставали высокоствольные буки, могучие тисы и клены, даже каштаны и те были в обхват.

«Возраст дает о себе знать… – подумал Нигрин и вяло рассердился: – Рано тебе еще с палочкой шаркать!»

Лес бурлил жизнью. Еще на опушке Нигрин приметил двух барсов, игравших как домашние кошки, – бивших пушистыми хвостами по пятнистым бокам, скаливших зубастые пасти и шипевших. А на берегу ручья здоровущий черный медведь ловил форель – цап рыбину когтями, и на бережок. И ну лакомиться!

Лес гремел и звенел птичьими голосами, взревывал и подвывал.

Внезапно все стрекоты и взвизги перебил громкий рыкающий звук, похожий на хриплое, харкающее «А-у-ум!».

Нигрин замер. Что за зверь? Медведь? Да какой там медведь… Впереди, на прогалине, заросшей высокой травой, замелькало гибкое тело, желто-оранжевое в черную полоску. Тигр?!

Тигр остановил свое бесшумное стекание по склону и поднял усатую морду, обнажил клыки.

– А-у-умм!

– Ки-иса… – прошептала Авидия Нигрина и нервно хихикнула. – Ки-исонька…

– Как даст такая «кисонька» лапкой, – проворчал Нигрин, – голову махом оторвет…

Но, видать, усатый-полосатый был сыт и доволен жизнью. Зверь зевнул, ощеривая пасть, тряхнул головой и потек дальше, змеясь по траве.

За прогалиной лес поредел, рос отдельными чащами, предоставляя травоядным обширные луговины. Шумно сопя и косясь круглыми коровьими глазами, прошествовала семейка зубров. Зубры окунали косматые слюнявые морды в густую траву, срывали ее пучками и громко хрупали, задумчиво глядя вдаль. Поодаль паслись олени, бдительно посматривая вокруг. Щипанут травы и вскидывают головы, вертят рогами – все чисто? Сжуют в спешке, и опять – нырь в траву. Мимо пугливых оленей, даже не глядя в их сторону, пробрел давешний тигр. А может, это другой был.

– Счастливой охоты! – шепнул Нигрин и шлепнул коня, понукая.

Богатая, нерастраченная природа этих мест подействовала на него как легкое вино. Все путем!

И вот последний склон. По правую руку, за зеленевшими макушками гор невозмутимо белела вершина Стробил,[71] а впереди во всю ширь открывалось море.

– Понт! – прошумело по рядам и шеренгам. – К Понту вышли!

– Как тут красиво! – воскликнула Авидия Нигрина.

– А воздух какой, чуешь? – с гордостью спросил Нигрин, будто он хозяин тому воздуху. Питиунтские сосны наполняли воздух дивным ароматом, и Авидия глубоко вдохнула дурманящий хвойный дух.

– Да-а… – признала она, и отец довольно хмыкнул.

Питиунт поднимался от гавани вверх, террасами по склону. Белые и желтые домики с красными черепичными крышами тонули в зеленых садах. На берегу видна была строящаяся кастелла – квадратная крепость с башнями прямоугольными и шестигранными по углам и у ворот. На валу плавно кланялись стрелы подъемных машин и суетились мураши-строители, облицовывая плитняком закругленный массивный фасад. Но одно большое каменное здание было уже «сдано в эксплуатацию» – это была претория, где разместилось центральное командование группы гарнизонов Северной Колхиды и Южной Сарматии.

– Метелл! – кликнул Нигрин. – Разместишь легионы, накормишь, потом доложишься… Кто там сейчас в командирах?

– Фавст Медуллий! – подсказал трибун.

– Вот ему… И свободен. Да! Узнаешь еще, какие корабли стоят в порту и какие ожидаются.

– Все исполню, сиятельный!

– Я буду в городе, в доме Леонтиска, что напротив фонтана Нимф!

– Я понял, сиятельный!

– Исполняй…

Леонтиск Афинянин был легионером-ветераном, прошедшим с Нигрином все Дакийские войны. И сирийцев бивший, и парфян гонявший, и германцам внушавший страх и уважение к римскому орлу. Выйдя в отставку, Леонтиск удалился в Питиунт. Прикупил домик с садиком, обжился, женился, а на следующий год собирался выдвигать свою кандидатуру в городские магистраты.

– Командир! – просиял он, выйдя на порог. – Клянусь Белой Собакой Геракла! Сам Гай Нигрин!

– Сальве, сальве, старый мошенник! – добродушно бурчал консуляр. – Эк тебя разнесло!

– Зато ты, сиятельный, никак жирком не обрастешь!

Нигрин захохотал.

– Познакомься, Леонтиск, – сказал он, – дочь моя, Авидия Нигрина! Таскалась со мной на войну, представляешь?

– Ай-ай-ай… – с укором покачал головою Леонтиск. – Война не для женских глаз и не для женского сердца… Проходи, Авидия, в гинекеум, отдохни хоть… Таис! – трубно взревел он. – Приветь гостью!

Полная эллинка выплыла из дверей, позыркала на гостей, на галлов, набранных в охрану, и подбоченилась.

– И что теперь? – спросила она прохладным голосом. – Мне кормить всю эту ораву? Может, у тебя в Афинах твоих так принято – кормить стольких проглотов, а у нас для этих делов харчевни имеются!

– Таис, успокойся! – побагровел Леонтиск. – Не позорь меня перед гостями!

Женщина даже обрадовалась, получив отпор.

– Ах, гостями… – протянула она. – А я лично никого не звала! Ты их пригласил? Вот сам и готовь для них! Убирай потом за ними! Вонь разгоняй! О, боги! Кого вы послали мне в мужья?! Чем я заслужила это наказание?! Пойдем, девочка!

Таис гордо удалилась, ведя за собою растерянную и смущенную Авидию. Авидий Нигрин едва сдерживал смех.

– Да, Леонтиск, – выговорил он, – попал ты в окружение!

– А-а! – сморщился Афинянин и сказал таинственно: – У меня в доме и другие гости… Думаю, сиятельный, ты рад будешь встрече…

– Попробовал бы он не обрадоваться! – донесся до Нигрина знакомый голос, и из вестибула шагнул темнокожий человек, покрытый татуировкой, невысокий и сухопарый, в роскошном белом хитоне, перехваченном золотым шнуром.

– Лузий?! – воскликнул Нигрин. – И ты здесь?!

– Как видишь! – ухмыльнулся темнокожий.

Да, это был Лузий Квиет, неподражаемый Квиет, вождь мавров, герой Дакийской войны, один из любимчиков императора Траяна. Великий варвар, выбившийся в сенаторы и даже добившийся консульского звания! Жестокий варвар! «Палач Кирены»! Его нумидийские эскадроны всюду сеяли смерть, а когда Траян велел примерно наказать восставших жителей Кирены, Эдессы и Селевкии, черные всадники стали карателями, и даже видавшие виды содрогнулись, став свидетелями их злодеяний.

– Это случайная встреча? – сощурился Нигрин. – Или?..

– Или! Мы ждали тебя!

– Мы?

Квиет улыбнулся так, как мог лишь он один, – зловеще.

– Со мною Пальма и Цельс! – сообщил Лузий.

– О-о! – только и смог вымолвить Нигрин. – Верно, сами боги свели нас! Как тебе наш новый принцепс?

Черное лицо Луция посерело от ненависти.

– Принцепс?! – прошипел Квиет. – Адриан первым же актом распустил мои нумидийские отряды! Лишил меня поста в Иудее! Когда он охотился в Мизии, в тамошних густых лесах, я попытался превратить его в ежа с помощью стрел, но у меня ничего не вышло… За что мы боролись, Гай?!

– За что боролись, на то и напоролись… – угрюмо проговорил Нигрин. Лицо его вдруг исказилось. – Это я, я должен быть на его месте! Я, а не этот выскочка из Иллирии!

Нигрин закрыл глаза и глубоко вдохнул, стараясь взять себя в руки.

– Адриана нужно убить! – четко и ясно проговорил он и пристально посмотрел на Квиета. – Ты со мной, Лузий?

Мавр протянул ему темную руку.

– До конца! – твердо сказал он. – Пойдем!