Как Китай стал капиталистическим Коуз Рональд

9 сентября 1976 года умер Мао Цзэдун, основатель Китайской Народной Республики и председатель Коммунистической партии Китая с 1943 года. В то время страна переживала разгар «культурной революции», которую Мао начал десятилетием ранее[3]. Она была задумана как первая в череде революций, ведущих к обновлению социализма, избавлению его от буржуазных пороков и бюрократической косности[4]. «Культурной революции» предшествовал ряд жестких социально-политических кампаний, развернутых с целью приблизить наступление социалистического рая в Китае. Мао верил, что, невзирая на бедность, Китай совершит «большой скачок вперед» и пойдет «золотой дорогой» коммунизма при одном условии – если его граждане, сплоченные общей идеей и общим делом, направят все свои таланты, всю свою энергию на достижение единой цели[5]. Бескорыстному не знавшему частной собственности китайскому народу предстояло переродиться. Отбросив бремя истории и феодализма, с одной стороны, а с другой – презрев материальные интересы и капиталистические приманки, нация должна была откликнуться на зов социализма и слышать только его. Но глубоко ошибочная идеология и непродуманные революции привели страну не к раю, а к массовому голоду – самому страшному в истории человечества. Более того, ее жители утратили связь с культурными корнями и последними достижениями прогресса[6]. Предприимчивые китайцы быстро превратились в безликие шестеренки социалистической машины.

Это, возможно, не укладывается в сознании, но грандиозные достижения Мао по своим масштабам не уступают бедствиям, которые он навлек на китайский народ. «В конечном счете, – пишет журнал The Economist, – Мао следует признать одним из величайших деятелей в истории человечества. Он разработал стратегию аграрной революции, которая позволила Коммунистической партии Китая захватить власть, опираясь на поддержку крестьянства вопреки учению Маркса. Под его руководством феодальный Китай, разрушенный войной и обескровленный коррупцией, превратился в единое эгалитарное государство, в котором никто не голодал. Мао возродил национальную гордость и веру в то, что, по его словам, Китай сможет „встать на ноги" и стать вровень с величайшими державами»[7]. The Economist серьезно ошибся насчет голода, но так или иначе революция, во главе которой стоял Мао, оказала огромное влияние не только на Китай, но и на весь мир. Ричард Никсон, возобновивший в 1972 году дипломатические отношения Соединенных Штатов с КНР, отзывался о Мао как об «уникальном представителе поколения великих революционеров»[8]. Премьер-министр Пакистана Зульфикар Али Вхутто, последний из иностранных государственных деятелей, кто видел Мао, назвал его «сыном революции, самим ее духом, ритмом и воплощением революционной романтики, главным архитектором нового порядка, потрясшего мир своим великолепием». «Такие люди, как Мао, рождаются раз в столетие», – сказал Вхутто[9].

Мао оставил неоднозначное наследие. После его смерти Китай развивался без стратегического плана, не имея понятия о конечной цели. Никто и не представлял, что спустя три десятилетия Китайская Народная Республика подойдет к своей 60-й годовщине как мощная рыночная экономика. Чтобы понять, какой путь проделал Китай и как он добился столь невероятных перемен, необходимо вернуться к отправной точке – КНР при Мао Цзэдуне.

Успех рыночных реформ после смерти Мао поражает воображение – особенно если учесть, что попытки перестроить социалистическое хозяйство предпринимались в Китае еще при жизни «великого кормчего». В 1958 году Мао собственнолично дал старт смелой кампании по децентрализации экономики и политической системы страны (Wu Jinglian 2005: 46–49; Hu Angang 2008: 244–253). Но решительные попытки Мао уйти от сталинской модели закончились катастрофой «большого скачка» (1958–1961). После краткой передышки и выхода из кризиса в начале 1960-х Мао начал «культурную революцию» (1966–1976), в ходе которой он вновь попытался децентрализовать и экономику, и политическую структуру (Hu Angang 2008: 512–515). Обе попытки провалились.

Китайское правительство рассматривало реформы как продолжение великих начинаний Мао Цзэдуна. 28 марта 1985 года во время встречи с делегацией Либерально-демократической партии Японии Дэн Сяопин впервые назвал экономические реформы в Китае «второй революцией»[10] (первая – та, что осуществлялась под руководством Мао и привела к созданию Китайской Народной Республики). Дэн Сяопин, которого часто называют «архитектором экономических реформ в Китае», позже неоднократно возвращался к этому определению, пока оно не стало частью официальной терминологии, описывающей преобразования в экономике в постмаоистский период. Возможно, отзываясь о реформах как о «второй революции», Дэн Сяопин тем самым признавал, что первая революция потерпела неудачу – хотя она и объединила Китай, дольше века раздираемый войнами и смутами. Но если вторая революция продолжила дело Мао, что именно он не успел завершить? И что ему помешало? В чем видел Дэн Сяопин недостатки первой революции и какие ошибки он хотел исправить?

1

Когда 1 октября 1949 года, выступая на площади Тяньаньмынь, Мао Цзэдун со свойственным ему хунаньским акцентом произнес слова о том, что китайский народ сумел «встать на ноги», всю нацию захлестнули восторг и энтузиазм. Прославленный литературный критик и поэт Ху Фэн, незадолго до того вернувшийся из Гонконга, воспел этот исторический момент[11], написав поэму «Пришло время» из четырех тысяч строк с лишним. После затянувшегося насильственного и постыдного падения династии Цин в 1911 году, после десятилетий разрушительных войн между милитаристами, после страшной японской оккупации, продолжавшейся восемь лет, и кровавой трехлетней гражданской войны Китай наконец стал единым и независимым государством.

Его народ, измученный вековой смутой н военными конфликтами, мечтал о мире, о лучшей доле.

Но стремление к миру и благоденствию заставило Китай ступить на опасный путь. Как и многие другие страны, обретшие независимость после Второй мировой войны, Китай подпал под влияние социализма, идеи которого в ту пору витали в воздухе. Коммунистическая партия Китая (КПК) исповедовала коммунистическую идеологию с 1921 года, когда она была основана при поддержке Коммунистического интернационала с центральным руководством в Москве[12]. Однако для КПК отношения с Советским Союзом всегда были палкой о двух концах[13].

Изначально Москва оказывала предпочтение Китайской национальной партии («Китайский Гоминьдан»), которая превосходила по численности Коммунистическую и возникла раньше ее, будучи основана Сунь Ятсеном в 1919 году как революционная организация. Москва призывала китайских «единоверцев» примкнуть к Гоминьдану, а возглавлявшаяся Сунем партия охотно принимала коммунистов в свои ряды. Но 12 марта 1925 года Оунь Ятсен умер, и его преемник Чан Кайши усомнился в том, что Гоминьдану следует налаживать сотрудничество с Коммунистической партией. Менее чем за два года до описываемых событий Чан Кайши провел в Москве три месяца, изучая советскую систему. Он встречался с Л.Д. Троцким и другими советскими государственными деятелями и в результате пришел к выводу, что советская модель его стране не подходит[14]. В 1927 году, укрепляя власть в Гоминьдане, он начал борьбу с коммунистами. Спустя год было учреждено Национальное правительство в Нанкине, что вынудило Коммунистическую партию уйти в подполье. Москва посоветовала коммунистам взяться за организацию массовых выступлений в китайских городах – в соответствии с учением Маркса и большевистской практикой. Однако эта стратегия оказалась равносильна самоубийству, поскольку города в Китае охранялись правительственными войсками. КПК выжила в отдельных «советских» – находившихся под контролем коммунистических вооруженных формирований – районах далеко в горах, куда не могла проникнуть Национально-революционная армия. В октябре 1934 года войска коммунистов потеряли один из крупнейших, дольше всех продержавшихся районов в провинции Цзянси. Командовал ими Отто Враун (известный Ли Дэ) – военный советник, направленный в Китай Исполкомом Коминтерна и занявший руководящую должность в КПК[15]. Оставшиеся в живых коммунисты вынуждены были отступить. Целый год они продвигались с юга на север – через тщательно охранявшиеся гоминьдановцами области, через территории, которыми управляли враждебные этнические меньшинства или милитаристы, через горы, снега и зыбкие травяные болота, куда редко ступала нога человека. Когда в октябре 1935-го они дошли до провинции Шэньси, Мао Цзэдун быстро окрестил поход «Великим»[16]. Год спустя к войску под командованием Мао присоединились еще две части Красной армии. Вслед за этим коммунисты заняли Яньань – старинный обветшалый город на севере Шэньси – и превратили его в свой административный центр. Яньань стал символом надежды для многих прогрессивно мыслящих китайских студентов и западных интеллектуалов, сочувствовавших коммунистическим идеям. Яньань оставался столицей китайской революции до 1948 года[17].

Именно во время Великого похода – в январе 1935 года после совещания в городе Цзуньи – Мао Цзэдун возглавил Коммунистическую партию Китая, потеснив Отто Врауна, проигравшего сражение Гоминьдану. Хотя Мао стал вождем КПК, советскому руководству он никогда не нравился. Так, Сталин называл его «пещерным марксистом»[18], поскольку в Яньане коммунисты жили в пещерах.

С Великого похода началось перерождение Коммунистической партии Китая в собственно китайскую партию, независимую от Москвы[19]. Мао Цзэдун редко бросал прямой вызов CCCF, однако с его выдвижением Коминтерн больше не мог диктовать КПК, что ей делать. Во время Великого похода Красная армия потеряла более 90 % состава, но выжившие бойцы были преданы делу коммунизма, исполнены решимости и настроены на победу; позже они станут верными солдатами революции[20]. Кроме того, на севере Китая коммунистам было гораздо легче найти сторонников. Если до Великого похода им приходилось сражаться в отдаленных, малонаселенных горных районах на юге страны, то после марша, уже на севере, коммунисты, успешно конкурируя с соратниками Чан Кайши, расширили свою политическую базу. Они вели пропаганду среди населения и с легкостью пополняли свои ряды. Близость границы позволяла наладить связь с советскими коммунистами и заручиться их поддержкой. К тому же на севере действовали милитаристы, а значит, правительственные войска не играли здесь доминирующей роли. Но главное, вторжение Японии в Китай заставило правительство Чан Кайщи перейти в оборону, а позже – бежать из Нанкина, так что коммунисты получили возможность усилить свои военные и политические позиции. После капитуляции Японии в 1945 году Чан Кайши обнаружил, что бывший соперник окреп и гораздо лучше прежнего готов к гражданской войне, которая не заставила себя ждать. Гоминьдановское правительство было поражено коррупцией, армия утратила боевой дух, экономика находилась в плачевном состоянии, и через три года Чан Кайши потерпел окончательное поражение и бежал на Тайвань, оставив материковую часть Мао Цзэдуну

Отношения между Коммунистической партией Китая и Москвой не менялись вплоть до создания Китайской Народной Республики в 1949 году. После этого Сталин уже не мог ни игнорировать Мао Цзэдуна, ни вбивать к собственной выгоде клин между китайскими коммунистами и Гоминьданом. Не прошло и двух месяцев с момента образования КНР, как Мао поспешил отправиться в свою первую заграничную поездку. В середине декабря 1949 года он прибыл в Москву[21]. Там, в первый и последний раз в жизни, Мао встретился со Сталиным – человеком, который еще недавно не желал признавать в нем главу КПК, предпочитая работать с Чан Кайши. Предчувствуя скорое окончание гражданской войны, понимая, что экономика лежит в руинах, а международное сообщество настроено недружелюбно, Мао Цзэдун стремился обрести политического и военного союзника[22]. Ради этого он и приехал в Москву, однако принимающая сторона встретила его без особого энтузиазма. Хотя во время первой встречи с Мао Сталин сделал жест примирения, китайский лидер провел в Москве два месяца, пытаясь убедить советское руководство установить дипломатические отношения с Пекином. В конце концов Сталин смягчился, и 14 февраля 1950 года стороны заключили Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи. Мао Цзэдун вернулся в Китай, торжествуя. Возможно, он еще не осознал, что в обмен на договор ему предстоит копировать опыт сталинизма, от влияния которого он будет пытаться освободиться до конца жизни.

Тем не менее за первые три года своего существования (1949–1952) Китайская Народная Республика быстро восстановила порядок, опираясь на дисциплинированных, сознательных чиновников и сильную смешанную экономику. Китай переживал период стремительного экономического подъема, несмотря на спровоцировавшую всплеск ненависти и насилия аграрную реформу, в ходе которой новые власти усиленно разжигали классовую борьбу в деревне. Однако дальнейшему восстановлению экономики препятствовала коммунистическая доктрина – неизбежное следствие того, что КПК играла ведущую роль в революции, породившей Китайскую Народную Республику. Китай продвигался по пути социализма, и за первую пятилетку (1953–1957), план которой был разработан по советскому образцу и выполнен с помощью Москвы, руководство страны узнало на практике, как, обладая полнотой централизованной власти, можно мобилизовать ресурсы и добиться быстрого роста экономики[23]. Однако коллективизация привязала крестьян к земле, а рабочих – к коммунам, разом покончив с расцветом свободного предпринимательства в городах и сельской местности. В последующие годы фатальные недостатки плановой экономики – отсутствие стимулов и безынициативность на низших ступенях социальной пирамиды, нехватка информации и неподотчетность обществу на высших – усугубились неизбежными ошибками в управлении новой всеобъемлющей социальной системой, а также завистью и соперничеством в борьбе за власть как в самом Китае, так и на международной арене.

Самое печальное, что слепое следование иностранной теории превратило последнюю в окаменелую догму, которую китайское руководство принимало безоговорочно как панацею от всех бед. Даже такой своевольный и независимый политик, как Мао Цзэдун, попался в эту ловушку, поверив, что коммунизм – единственный способ даровать Китаю мир и процветание. Безусловная приверженность коммунизму, а в более поздний период – самоидентификация с ним постепенно превратили Коммунистическую партию Китая из проводника идеологии в ее заложницу. В то же время коммунизм переродился из средства достижения благоденствия в высшую, не подлежащую обсуждению цель[24]. Это двойное самоотчуждение затянуло КПК вместе со всем китайским народом в темный тоннель закрытой идеологической системы. Только после смерти Мао Цзэдуна Коммунистическая партия, выбросившая за борт все китайские традиции в стремлении приобщиться к марксизму, вновь обратилась к конфуцианскому прагматизму с его практикой поиска истины в фактах.

Как гласит китайская пословица, тощий верблюд все равно больше лошади. Ни трагедия «большого скачка», в результате которой миллионы китайских крестьян умерли от голода, ни катастрофа «культурной революции» не смогли полностью разрушить заложенную при Мао экономическую инфраструктуру. Эта инфраструктура и стала основой для реформ после смерти «великого кормчего».

В академической среде продолжаются споры о том, как оценивать достижения Китая в области экономики во времена Мао Цзэдуна[25]. Принято считать, что экономические реформы в Китае стали возможны благодаря полному отказу от наследия Мао. Один автор даже назвал их «великим поворотом назад» (Hinton 1990). К чести ревизионистов, они выявили скрытую или не принимаемую во внимание преемственность между экономикой времен Мао и дальнейшими реформами. Этот подход позволил по достоинству оценить успехи китайской экономики в годы председательства Мао (см., например: Meisner 1999; Hu Angang 2008; Bramall 2009). Тем не менее существует огромный разрыв между реальными достижениями и тем, что Мао обещал рабочим и крестьянам в случае победы социализма. Когда Мао Цзэдун лежал на смертном одре, размышляя о судьбе «культурной революции» и о возможном преемнике, высокий моральный дух китайского общества ослаб, присущие ему динамизм и бурлящая энергия стали угасать, ясное видение социализма померкло. Хотя подавляющее большинство китайцев, казалось, смирились с бездеятельностью и впали в апатию, в глубине души они чувствовали разочарование. Китайцы не могли самостоятельно сформулировать новые идеи, но готовы были прислушаться к тем, кто их предложит. Л думающие люди – среди правящего класса и не только – все чаще задавались вопросом: «Если это не тот Китай, за который мы сражались вместе с нашими соратниками, то каким он должен быть?»

2

Удивительной особенностью социализма – как преимуществом, так и (при дурном управлении) роковым недостатком – по иронии является изначально присущий ему антипопулизм. Если демократическое государство вынуждено прислушиваться к среднему избирателю, то социалистическое правительство, напротив, порой игнорирует интересы большинства и даже вредит им, часто оправдывая свои действия громкими, но пустыми лозунгами. Свой классический труд «Экономическая теория контроля» (1944), написанный в защиту социалистической экономики, Абба Лернер начал с утверждения: «Основополагающая цель социализма заключается не в отмене частной собственности, а, скорее, в расширении границ демократии» (Lerner 1944: 1). Китайский социализм во времена Мао не отвечал этому определению. Крупнейшим социальным классом в КНР было крестьянство, составлявшее в ту пору более 80 % населения. Однако именно крестьяне больше всех пострадали от коллективизации. В 1953 году Китай перешел на систему централизованных заготовок сельскохозяйственной продукции, что позволило правительству субсидировать индустриализацию[26]. Введение системы хукоу (регистрации домохозяйств) в 1958 году в значительной степени ограничило мобильность населения и в первую очередь миграцию из деревни в город[27]. Обе эти меры сильно ударили по крестьянству. Единственной популистской программой Коммунистической партии Китая стала кратковременная аграрная реформа (1947–1952), в ходе которой земли, конфискованные у богатых помещиков, передавались бедным крестьянам в обмен на политическую поддержку нового режима[28]. Тем не менее практически сразу же после завершения аграрной реформы правительство приступило к процессу коллективизации. Крестьяне потеряли свои земли: их наделы отошли сначала сельским кооперативам, а затем коммунам. В 1956 году Мао радостно заговорил о «приливной волне социализма в китайской деревне»[29]. Однако во времена «большого скачка» от голода умерли от 30 до 40 миллионов китайцев – в основном в сельской местности. Хотя в последующие годы сельское хозяйство страны представляло собой более упорядоченную картину благодаря системе коммун, одно оставалось неизменным – повсеместный голод. Как заметил Ян Цзшпэн, старший корреспондент государственного информационного агентства «Оиньхуа», с тех пор как в Китае ввели централизованную заготовку зерна, большинство крестьян «никогда не ели досыта» (Tang Jisheng 1998: 17). В результате различных социально-экономических кампаний с явным антикрестьянским уклоном две трети крестьян в 1978 году имели меньший доход, чем в 1950-х; у одной трети уровень дохода оказался даже ниже, чем в 1930-х годах перед вторжением Японии в Китай (Tang Jisheng 2004: 40).

Голодные, недовольные, но бесправные крестьяне не слишком беспокоили правительство, несмотря на их колоссальную численность. Однако в самом центре китайского общества находилась еще одна социальная группа, которая была разочарована проводимой Мао политикой ничуть не меньше крестьян, а может быть, и больше. Ветераны Красной армии и старые партийцы один за другим становились жертвами «чисток» в ходе многочисленных политических кампаний. Немало опальных партийцев пострадали вследствие борьбы за власть, которую они вели с Мао Цзэдуном или с его приближенными, действовавшими от лица своего патрона в собственных интересах. Некоторые имели достаточно смелости, чтобы высказывать мнение, противоречившее позиции Мао; кто-то даже лично вступал с ним в спор; отдельные кампании, инициированные Мао, оказывались столь невероятны, что любому независимо мыслящему человеку было, по видимости, крайне сложно удержаться от заявления о своем несогласии. Поскольку терпимость не входила в круг почитаемых Мао добродетелей, а в эпоху диктатуры пролетариата и вовсе находилась под запретом, в Китае были выявлены миллионы «правых уклонистов» и «агентов капитализма».

Лю Шаоци, бывший вторым человеком в партии после Мао Цзэдуна в 1949 году и занимавший пост председателя КНР в начале «культурной революции», был заклеймен как «сторонник капитализма номер один»[30] и не смог ничего сказать в свою защиту. «Номером два» оказался не кто иной, как Дэн Сяопин, в ту пору – генеральный секретарь Центрального комитета КПК (после смерти Мао Цзэдуна он вновь появится на политической арене, чтобы стать инициатором рыночных реформ в стране)[31]. Стоя перед толпой хунвейбинов, готовых расправиться с любыми врагами социализма, Лю Шаоци держал в руках Конституцию: он надеялся защитить свои права, но все было напрасно. Его отстранили от работы, поместили под домашний арест, а затем тайно вывезли из Пекина и бросили в тюрьму без суда и следствия. 12 ноября 1969 года Лю, лишенный какой-либо медицинской помощи, умер после очередных издевательств в тюрьме провинции Хэнань – в полном одиночестве и под чужим именем.

Чжу Жунцзи, будущего премьера Госсовета Китайской Народной Республики (1998–2003), объявили правым уклонистом и уволили из Госплана КНР в 1958 году за критику политики «большого скачка»[32]. В 1962-м Чжу был восстановлен в должности, чтобы в 1970 году, во время «культурной революции», снова подпасть под «чистку». Следующие пять лет он провел в ссылке в деревне и был реабилитирован только в 1978-м.

В ходе «культурной революции» погибли многие представители партийной верхушки. Шестеро из десяти китайских маршалов (высший чин в Народно-освободительной армии Китая) были убиты, в том числе Пэн Дэхуай – первый министр обороны КНР (1954–1959). Пережившие «чистки» коммунисты не хотели, чтобы страна продолжала идти политическим курсом Мао Цзэдуна. Они были свидетелями того, как рушатся внушенные идеологией надежды, а потому имели все основания отстаивать правоуклонистские, капиталистические или иные взгляды, столь резко осуждаемые и отвергаемые Мао. Они рисковали жизнью, когда вступали в Коммунистическую партию, чтобы даровать китайскому народу мир и благоденствие; когда умер Мао Цзэдун, они почувствовали, что появился шанс осуществить мечту. Китай потратил 20 лет на политические кампании и классовую борьбу, и теперь настала пора снова заняться экономикой. В один из первых своих визитов в Китай в начале 1980-х годов Стивен Чунг встретился в Центральной партийной школе КПК в Пекине с группой правительственных чиновников. Обратившись к ним с призывом: «Вы устроили в стране настоящий бедлам. Пора наводить порядок», экономист, к своему удивлению, встретил горячее одобрение аудитории[33].

3

Ни одна другая часть общества не перенесла столько унижений и не пострадала столь сильно в период правления Мао Цзэдуна, как интеллигенция. В императорском Китае интеллигенция – в высшей степени меритократическая, но при этом открытая группа, члены которой сдавали экзамен на пригодность к государственной службе, – входила в правящий класс. Однако преданность социалистическим идеям и радикальный антитрадиционализм Коммунистической партии Китая осложнили отношения между новым правительством и наиболее образованными членами общества. Личностные особенности Мао Цзэдуна лишь усугубили проблему[34]. Талантливый самоучка с дерзким и гордым умом, страстный любитель чтения, Мао никогда не скрывал своего недоверия к формальному образованию. В 18 лет он бросил среднюю школу и большую часть последующих шести месяцев провел в библиотеке провинции, одну за другой читая книги из самостоятельно составленного списка[35]. В 24 года Мао перебрался в Пекин и устроился ассистентом в библиотеку Пекинского университета: он выдавал газеты и журналы в читальном зале, где работали университетские преподаватели. Любопытный библиотекарь не стеснялся задавать вопросы и пользовался малейшей возможностью поговорить с теми, кого обслуживал. Лишь немногие из его собеседников проявляли уважение к молодому человеку, с трудом изъяснявшемуся на стандартном мандаринском диалекте. Неудачный опыт общения с университетскими преподавателями оставил неприятный осадок, внушив Мао недоверие к китайским интеллектуалам и системе формального образования, которую они представляли[36]. В зрелые годы Мао пришлось бороться за власть с Ван Мином и другими коммунистами, изучавшими марксизм в Советском Союзе, и это только усилило его презрение и неприязнь к академической науке и тем, кто ее олицетворяет, – современным интеллектуалам.

Когда была основана Китайская Народная Республика, значительная часть образованной элиты предпочла остаться на материке – не столько из-за веры в марксизм, сколько из-за разочарования в спасающемся бегством, подверженном коррупции Национальном правительстве[37]. Некоторые китайские ученые, получившие образование на Западе, вернулись в только что образованную Народную Республику. В их числе был директор-основатель Лаборатории реактивного движения при Калифорнийском технологическом институте Нянь Сюэсэнь, впоследствии ставший отцом китайских ракетостроения и космонавтики[38]. Тем не менее отношения между Коммунистической партией и интеллигенцией не складывались с самого начала[39].

На протяжении долгих веков Китай находился под влиянием конфуцианства. Образованная элита занимала господствующее, привилегированное положение[40]. Ее представители – интерпретаторы и проводники конфуцианских идей – играли решающую роль в легитимации политического порядка и сохранении нравственных ориентиров в обществе. Как государственные служащие они непосредственно осуществляли политические полномочия в императорском суде, служа институциональным противовесом монаршей власти. Кроме того, образованные китайцы составляли ядро так называемой нетитулованной аристократии, которая предоставляла общественные блага и поддерживала общественный порядок в подчиненных уездам местностях, на которые не распространялась напрямую централизованная императорская власть. Однако при социализме все эти функции перешли к Коммунистической партии[41].

Взяв на вооружение социализм и провозгласив его всемогущим и непогрешимым учением, Мао Цзэдун отвел интеллигенции весьма скромное место в китайском обществе. Но наладить с ней сотрудничество новое правительство пыталось с самого начала, поскольку понимало, какой значительный вклад в восстановление экономики могут внести интеллектуалы. Те же чувствовали себя ущербными и пристыженными, приветствуя Мао во главе Народно-освободительной армии в Пекине после окончания войны[42]. Рядом с освободителями многие из них остро переживали свое бессилие и вину за то, что не принимали участия в национальном освобождении и революционных боях. Это настроение они пытались преодолеть, целиком отдав себя восстановлению народного хозяйства в послевоенный период. Поэтому часто интеллектуалы слишком поспешно шли на контакт с новым правительством, отказываясь от независимых суждений. Большинство из них стали ярыми приверженцами социализма. Мало кто осмеливался мыслить независимо, как Лян Шумин – китайский философ и лидер Движения аграрной реконструкции в начале XX столетия, который в 1953 году публично раскритиковал новую экономическую политику Мао[43]. Чэнь Инькэ, один из талантливейших китайских историков XX века, придерживался принципа интеллектуальной независимости, который он замечательно определил как «мысли о свободе, дух независимости». Будучи профессором Чжуншаньского университета в Гуанчжоу, Чэнь отказался переехать в Пекин, чтобы возглавить там Институт исторических исследований при Китайской академии наук[44]. Еще одним видным диссидентом был Ху Фэн, объявленный правым уклонистом еще в 1955-м – за то, что выступал за свободу творчества и независимость писательского труда от классовой идеологии[45]. Но эти немногие смелые умы не могли серьезно помешать победному шествию социализма.

Долго копившаяся напряженность между образованной элитой и коммунистическим правительством в конце концов прорвалась наружу: партия начала борьбу с правыми уклонистами[46]. К концу 1956 года на смену экономике смешанного типа пришел социализм. Отказ от частной собственности и концентрация политической власти вскоре показали, что сверхцентрализованная система управления имеет множество недостатков. Весной 1957 года Мао решил провести кампанию, направленную на выявление и устранение допущенных партией ошибок. Интеллигенцию просили поделиться критическими соображениями, а также мыслями о том, как улучшить работу партии и правительства. Но Мао оказался не готов услышать то, о чем сам спросил. Хотя большинство высказавших свое мнение хотели помочь коммунистам исправить недочеты в работе, некоторые из них ставили под вопрос легитимность власти КПК и даже лидерство Мао Цзэдуна. Оскорбленный и встревоженный, Мао обрушился на порицателей, заклеймив их как правых уклонистов. Кампания по устранению недостатков в партийной работе быстро превратилась в борьбу с критиками КПК, которая имела печальные последствия как для самой партии, так и для интеллигенции. Последняя была официально объявлена «классовым врагом» коммунистического режима. В результате наиболее просвещенным представителям китайского общества, практически не занятым в производстве, было отказано в праве участвовать в построении социализма. Коммунистическая партия использовала ярлык «правый уклонист» как удобное могущественное оружие против всех, кто осмеливался отойти от официальной партийной линии или позволял себе ее критиковать. Спустя многие годы – в 1997-м – Во Ибо написал, что «за 20 лет, прошедших с начала кампании против правых уклонистов до Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва (1978), в Китае исчезла „кипучая политическая жизнь", по выражению председателя Мао» (Во Tibo 1997: 438–439). Говоря более определенно, Мао был единственным человеком в КПК, кто имел право голоса и озвучивал линию партии. Иные точки зрения не допускались.

В поворотный момент истории, когда КПК из революционной партии трансформировалась в правящую и начинала строить на пепелище новый Китай, в стране была ликвидирована самая просвещенная часть общества. Вследствие этого самоубийственного шага Китай утратил связь со своими культурными корнями, а также лишился доступа к последним достижениям науки и техники. Под знаменем всеведущей идеологии социалистическое государство проникло в жизнь общества настолько глубоко, насколько это не удавалось ни одному китайскому правителю. Конфуцианский моральный кодекс и традиционный общественный порядок оказались дискредитированы, и у китайцев не осталось практически ничего, чтобы противостоять давлению со стороны государства, – ни внешних общественных факторов, ни внутренней моральной дисциплины. При этом у Коммунистической партии Китая, одержавшей множество побед, но еще очень молодой, не было времени создавать систему институциональных сдержек и противовесов. Под руководством несговорчивого и все более самоуверенного лидера КПК превращалась в неукротимого политического Франкенштейна.

4

Хотя Мао покончил с идейным многообразием, монополизировав идеологическую сферу, он никогда не выступал за централизованное управление. В отличие от Ленина и Сталина, считавших централизацию государственной власти в политической и экономической сферах необходимым условием построения социализма, Мао на протяжении всей своей жизни с ней боролся. Двадцатилетний опыт партизанской войны убедил его в том, что нельзя класть все яйца в одну корзину, – независимо от того, кто присматривает за этой корзиной. Во времена восхождения к власти Коммунистическая партия Китая состояла из множества разрозненных фракций, которые в одиночку боролись за выживание, почти не пересекались друг с другом и лишь периодически связывались с Центральным комитетом. Сочетание центрального командования и местного самоуправления прекрасно себя зарекомендовало.

Даже после образования КНР Мао Цзэдун за редким исключением жил в постоянном ожидании войны. В 1950-х угроза исходила от Тайваня, который поддерживали Соединенные Штаты Америки. Однако из-за разрыва китайско-советских отношений в конце 1950-х – начале 1960-х годов Китай вместо Тайваня на юге стал опасаться гораздо более грозного противника на севере – Советского Союза. Отношения Пекина с СССР ухудшились после того, как 5 марта 1956 года[47] Н.С. Хрущев зачитал секретный доклад, в котором он разоблачил все ужасы сталинского режима и культ личности Сталина. Доклад вызвал недовольство китайского руководства, поскольку Сталина в Китае чтили как вождя мирового коммунистического движения: по всей стране его портреты висели рядом с портретами Маркса, Энгельса, Ленина и Мао. Мао вместе с другими видными китайскими коммунистами счел критику Сталина со стороны Хрущева злокозненными нападками на социализм. В последующие годы соперничество между Мао и Хрущевым в борьбе за лидерство в социалистическом лагере, различия в их взглядах на отношения капитализма и социализма, а также территориальные споры Китая и СССР привели к окончательному разрыву между Пекином и Москвой[48]. Напряженность возрастала, антагонизм усиливался; кульминацией конфликта стали столкновения на северо-восточной границе Китая в 1969-м.

Едва ли не постоянное ощущение угрозы иностранного вторжения оказало большое влияние на внутреннюю экономическую политику Китая времен Мао. Ежечасная готовность к боевым действиям отвечала мировоззрению Мао Цзэдуна, сформировавшемуся в военное время. Она стала мощным сдерживающим фактором централизации. Если в ленинском понимании экономика представляла собой одну большую корпорацию, Мао воспринимал ее как множество самостоятельных более или менее однородных единиц. Для Мао коммуна была ячейкой общества, максимально приближенной к идеалу. Каждая коммуна выполняла весь комплекс экономических и социальных функций, будучи одновременно и сельскохозяйственным кооперативом, и производственным объединением, и военной бригадой – с детским садом, школой, а также с больницей, где пациентов принимали босоногие доктора. Коммуны существовали независимо друг от друга, горизонтальные связи между ними практически отсутствовали. Таким образом, при Мао Китай не имел социальной экономики, то есть национальной экономики как интегрированной, взаимосвязанной системы, управляемой рынком и/или центральным правительством.

При Мао Цзэдуне централизация все же имела место, но очень недолго. Политико-экономическая система, утвердившаяся в результате перехода к социализму (1952–1956), была более централизованной, чем любая другая в истории Китая. Однако Мао быстро понял, насколько серьезны проблемы, связанные с централизованным управлением. В апреле 1956-го Мао выступил с докладом «О десяти важнейших взаимоотношениях», в котором указал на «крайнюю важность» гармоничных отношений между государством, производственными единицами (фабриками в городах, коммунами в деревнях) и рабочими/крестьянами, а также между центральным и местным руководством (Мао Zedong 1967–1977 V: 284–307). О последнем Мао писал:

Полагаю, будет неверным отдать все управление центральным„провинциальным или городским властям, не оставив фабрикам никаких полномочий, никакого пространства для самостоятельных действий, никаких привилегий. У нас недостаточно опыта, чтобы делить власть и доходы между центральным руководством, провинциальными или городскими органами и фабриками. Лам следует изучить этот вопрос. Что принципиально важмо, централизация и автономия представляют собой единство противоположностей, поэтому нужны и централизация, и автономия (Ibid., 290).

В завершающей части доклада говорилось:

Одним словом, надо принимать во внимание не одну, а обе стороны, о чем бы, ни гала речь – о государстве и фабрике, государстве и рабочем, фабрике и рабочем, государстве и кооперативе, государстве и крестьянине, кооперативе и крестьянине. Учитывание только одной стороны, какой бы она ни была, вредит делу социализма и диктатуре пролетариата (Ibid., 291).

Рассуждая о взаимоотношениях между центральными и местными органами власти, Мао предупреждал:

Наша территория столь обширна, нате население столь многочисленно, а условия жизни столь суровы, что будет гораздо лучше, если инициатива будет исходить как от центрального правительства, так и от местных властей, а не проистекать из одного источника. Мы не должны следовать примеру Советского Союза, который сконцентрировал всю власть в центре, сковав местные органы по рукам и ногам и лишив их права действовать самостоятельно (Ibid., 292).

В том же докладе Мао писал:

Чтобы, построить могущественное социалистическое государство, необходимо сильное, сплоченное центральное руководство, единая система планирования и общая дисциплина для всей страны; нарушение этого единства непозволительно. В то же время следует в полную силу задействовать инициативу местных органов власти, чтобы каждый из них смог раскрыть свою индивидуальность, порожденную местными условиями (Ibid., 294).

В конце доклада Мао пишет о проблемах централизации на всех уровнях административной иерархии, не ограничиваясь центральным правительством:

Нейтральные органы власти должны позаботиться, о том, чтобы, предоставить провинциям и городам возможность проявить инициативу; последние в свою очередь должны так же поступить с округами, уездами, районами и волостями; ни в коем случае нельзя надевать смирительную рубашку на низшие органы власти. Разумеется, товарищи, работающие на низших уровнях властной иерархии, должны быть проинформированы о том, где нужна, централизация; они не вправе поступать так, как им заблагорассудится. Одним словом, централизация должна, внедряться по мере возможности и, в силу необходимости, в противном случае она недопустима. Провинции, города, округа, уезды, районы и волости должны, сохранять независимость и бороться за свои права. Борьба за них – в интересах всей нации, а не отдельного населенного пункта; эту борьбу нельзя считать проявлением местничества или неуместными притязаниями на независимость (Ibid.).

Глубокое недоверие к централизованной власти заставило Мао предпринять первую попытку реформировать экономику, вследствие которой Китай отошел от ортодоксальной модели социализма, сложившейся при Сталине. Предложение о реформе прозвучало на Третьем пленуме ЦК КПК 8-го созыва в октябре 1957 года, осуществить ее надлежало в 1958-м (Wu Jinglian 2005: 43–57; Во Tibo 1997: 548–565). Основным пунктом реформы было перераспределение власти в пользу органов местного управления. В результате местные власти получили больше автономии в планировании экономики, распределении ресурсов, бюджетной и налоговой политике, управлении кадрами. Кроме того, им поручили руководить большинством государственных предприятий. Около 88 % государственных компаний, подчиняющихся центральным министерствам и ведомствам, было передано органам местного управления (Hu Angang 2008: 250).

Меры по децентрализации дали неожиданный эффект: Мао получил возможность обращаться к провинциальным органам власти напрямую, минуя бюрократов в столичных министерствах. Местные власти в Шанхае, Оычуани и Хубэе оказались особо восприимчивы к идеям и политике «великого кормчего». В то же время органы местного управления, получив право самостоятельно распоряжаться экономикой на местах, лишь в незначительной степени несли ответственность за последствия принятых ими решений. Притом что Мао призывал к скорейшему развитию экономики, местные власти получили хорошие возможности для «большого скачка вперед».

5

В ретроспективе «большой скачок» предстает как рукотворная трагедия[49], которая отнюдь не грянула как гром среди ясного неба. За редким исключением (в качестве примера можно привести Чэнь Юня) китайские руководители, особенно в первое время, не в меньшей степени, чем Мао, зажглись идеей «большого скачка» (Во Tibo 1997: 478–510). Мао был страстным реформатором и неустрашимым генералом, и предложенный им курс обрел многочисленных сторонников и значительную – сверх ожидания – поддержку среди управленцев, получивших должности в результате проведенной «великим кормчим» децентрализации.

Китайское руководство, и в первую очередь Мао, с радостным удивлением наблюдало за успехами экономики после образования КНР. Мао и его соратники видели, как быстро восстанавливается народное хозяйство и как плавно страна переходит к социализму – вопреки участию в Корейской войне и полному отсутствию опыта в сфере экономического управления. Успех придал им смелости; излишняя самонадеянность подтолкнула к выводу о том, что единственная преграда на пути к дальнейшим достижениям – это скудость воображения. 27 августа 1958 года People's Daily [ «Жэньминь Жибао»] опубликовала статью «Земля отдаст столько зерна, сколько мы осмелимся взять». Заголовок быстро превратился в популярный лозунг; его использовали по всему Китаю, чтобы мотивировать крестьян, как будто не было страшного закона об изъятии у них добавочного продукта[50].

Крестьян призывали совершить прыжок в коммунизм. О завершением коллективизации китайское руководство сочло, что коммунистическая утопия близка к воплощению, осталось только убедить в этом крестьянство. Сельские кооперативы постепенно уступили место коммунам, способным, как считалось, обеспечить быстрый переход к коммунизму. У крестьянских хозяйств изымали все имущество и передавали в общее пользование. В 1958 году повсюду в Китае стали появляться общественные столовые – блестящая идея, имевшая самые пагубные последствия (Luo Pinghan 2001). Эти столовые должны были сэкономить крестьянам время на обработку земли и облегчить координацию сельскохозяйственных работ, однако их провозгласили прообразом коммунизма. Зерно больше не распределяли по домохозяйствам, а передавали все запасы в общественные столовые, где крестьянам разрешали есть в любое время и столько, сколько хочется. Неудивительно, что селяне объедались, словно в последний раз в жизни. Пусть ненадолго, общественная столовая стала для китайских крестьян символом коммунистического рая.

Привлекательность коммунизма и уверенность в его экономическом потенциале во многом подкреплялись тем, что осенью 1958-го местные власти прибегали к припискам, отчитываясь перед Пекином о собранном урожае (Ibid., 61–65). В условиях децентрализации управления и при отсутствии должного контроля местные администрации наперегонки фабриковали фальшивые отчеты. Одна за другой они рапортовали о рекордных урожаях зерна. 18 сентября 1958 года «Жэньминь Жибао» сообщила, что средний урожай зерновых с одного му земли (660 кв. м) в провинции Гуанси составил 65 тысяч килограммов (реалистичная оценка – менее 500 килограммов)[51]. Во всех органах власти на местах знали правду, но мало кто решался нарушить «традицию». Чиновники считали, что докладывать Пекину надо ровно то, что там хотели услышать. Они боялись разочаровать столичные власти, чтобы не лишиться постов, – особенно после кампании против правых уклонистов. К тому времени эта компания уже уничтожила большую часть партийцев, способных выступить с критикой «большого скачка».

Вдобавок ко всему прочему все газеты и средства массовой информации находились под строгим контролем государства, а потому несогласные – если таковые еще оставались – не имели шанса высказаться. В то же время ввиду отсутствия независимых источников информации китайцы привыкли верить всему, что передавали подконтрольные государству СМИ. 16 июня 1958 года самый знаменитый и наиболее авторитетный китайский ученый Цянь Оюэсэнь опубликовал в газете China Youth («Чжунго Цинняньбао»] статью, в которой говорилось, что теоретически с одного му земли можно снимать до 25 тысяч килограммов риса или пшеницы, поскольку растения усваивают 30 % получаемой ими солнечной энергии[52]. Статья особо не обсуждалась, и Мао Цзэдун воспринял ее как теоретическое доказательство целесообразности «большого скачка» в сельском хозяйстве.

Строго контролируемые СМИ замалчивали иные точки зрения, так что Пекин пал жертвой собственного вмешательства в дела печати. Министерство сельского хозяйства, наивно принимая на веру поступавшие с мест сообщения о необычайно высоких урожаях, выступило с прогнозом, согласно которому производство зерновых в 1958 году должно было повыситься почти на 70 %. Мао Цзэдун вместе с другими представителями центрального аппарата поверил, что пора задуматься о хранении и реализации избытков зерна (Sun Jian 1992: 244). Неудивительно, что в 1958 году у крестьян изъяли больше зерна, чем раньше, а в 1959-м – еще больше. Экспорт зерновых вырос с 1,93 миллиона тонн в 1957 году до 2,66 миллиона в 1958-м, 4,16 миллиона в 1959-м и 2,65 миллиона в 1960-м – прежде чем в 1961 году Китай перешел к импорту. В 1959 году Мао объявил, что производство зерновых в Китае достигло 375 миллионов тонн, однако в действительности было собрано около 170 миллионов (Ibid.). Как это ни абсурдно, Китай агрессивно наращивал экспорт зерна в то самое время, когда миллионы крестьян умирали от голода.

Еще одним трагическим обстоятельством стало движение за повсеместную выплавку стали в кустарных доменных печах – пожалуй, самое памятное начинание эпохи «большого скачка», которое привело к резкому сокращению производства зерновых, а следовательно, к росту смертности в пораженных голодом местностях. В ноябре 1957 года Мао отправился в Москву во второй и последний раз, чтобы принять участие в празднованиях, посвященных 40-летию Великой Октябрьской революции. Лидеры всех социалистических стран с огромным почтением относились к Мао – самому старшему, самому харизматичному из коммунистических вождей. Даже официальный хозяин торжества, Н.О. Хрущев, которого нельзя было упрекнуть в излишней скромности, демонстрировал уважение к китайскому гостю. Однако Мао стеснялся и даже стыдился отсталости китайской экономики, ее аграрного характера. Китай был бы политическим гигантом, если бы с экономической точки зрения не оставался карликом. Требовалось предпринять срочные шаги, чтобы экономика страны дотянулась до ее политического статуса. В те времена уровень производства стали считали надежным показателем индустриализации. И после того как Хрущев заявил, что через 15 лет ОООР обгонит Соединенные Штаты по выплавке стали, Мао возвестил в своей речи, что через 15 лет Китай будет производить больше стали, чем Великобритания – вторая по величине капиталистическая экономика (Во Tibo 1997: 466–489; Lin Tunhui 2008: 12).

Оверхамбициозные планы не соответствовали уровню развития производственных мощностей в Китае. Когда выяснилось, что имеющиеся доменные печи не справляются с планом, весь Китай был брошен на «борьбу за сталь». Фабричные рабочие, школьные учителя, полеводческие бригады в деревне – все превратились в сталеваров. Даже в страду крестьяне плавили сталь в дворовых доменных печах, пока зерно гнило на полях. Немудрено, что по большей части эта сталь оказывалась непригодна для использования. Но главное в том, что кустарное производство стали привело к абсолютно неверному использованию рабочей силы. В недавнем исследовании говорится, что отвлечение ресурсов от земледелия стало основной причиной сокращения производства зерновых в 1958–1961 годах (Li Wei, Dennis Tao Tang 2005).

Получив первые сообщения о голоде в провинции Хэнань, убоявшиеся наказания местные власти сделали все возможное, чтобы скрыть этот факт, – и упустили момент, когда еще можно было попытаться исправить ситуацию. К тому же прикрепленные к земле крестьяне не могли уйти из деревни, даже если им угрожала голодная смерть. Массовый исход сельского населения был бы воспринят как свидетельство некомпетентности местных органов власти. Кроме того, ликвидация частной торговли означала невозможность поставок зерна в районы, которые особенно остро в нем нуждались. Если бы действовал свободный рынок, частные предприниматели покупали бы зерно в наименее пострадавших районах, где цены оставались низкими, и продавали бы его в пораженных голодом местностях по более высокой цене – ситуация, которую можно описать словами Адама Омита, отца-основателя современной экономической науки: «В обширной земледельческой стране, между различными частями которой существует свободная торговля и сообщение, недостаток хлеба, порожденный самым сильным неурожаем, никогда не может быть так значителен, чтобы вызвать голод» (Smith [1776~ 1976, кн. IV: 33). Ни одно правительство не смогло бы победить голод в условиях запрета на свободное перемещение людей, запасов зерна и на свободный обмен информацией. Поскольку местные власти больше стремились следовать инструкциям из Пекина, чем обеспечивать реальные успехи на подведомственных территориях, китайские крестьяне были обречены.

Тем не менее, если бы децентрализация не уничтожила связи между местными и столичными властями, «большой скачок» не привел бы к столь трагическим последствиям. По этой причине децентрализацию управления следует считать прискорбной ошибкой. Катастрофические последствия «большого скачка вперед» и в связи с этим децентрализации отбросили экономику назад, к централизованному планированию, позволившему по крайней мере восстановить порядок. К середине 1960-х экономика возобновила рост. Накопленный опыт убедил многих партийцев (особенно Чэнь Юня и Дэна Сяопина, которым предстояло возглавить экономические реформы в конце 1970-х – середине 1990-х годов), что плановая экономика – нечто священное и непреложное.

Однако некоторые структурные недостатки в китайской экономике наблюдались еще до централизации 1958 года; возможно, без них не было бы «большого скачка», а счет погибшим от голода не шел бы на миллионы. Эти недостатки – антирыночная ментальность, строгий контроль над внутренней миграцией, монополия государства на средства массовой информации и радикальный антиинтеллектуализм. Ни один из них не имеет ничего общего с децентрализацией. К сожалению, дискуссии о политике «большого скачка» – сначала в партийных, а затем и в академических кругах – во многом отражали разногласия между Мао Цзэдуном и Лю Шаоци: Мао считал, что трагедия «большого скачка» в основном (на 70 %) обусловлена природными катаклизмами (засухой) и в меньшей степени (на 30 %) – допущенными ошибками, в то время как Лю утверждал обратное[53]. Доступная на тот момент информация свидетельствовала в пользу того, что катастрофа произошла по вине человека; позже это было подтверждено с помощью количественных исследований. Опор с Мао Цзэдуном не остался безнаказанным для Лю Шаоци: во время «культурной революции» он подвергся жестоким преследованиям. Досадным последствием полемики стало слишком узкое понимание проблемы: в центре внимания исследователей оказалась личная ответственность руководителей, а не структурные недостатки, укоренившиеся в социалистической системе по причине изначально неверного курса. В результате возвращение к централизации и пятилеткам лишь закрепило многие факторы, обусловившие «большой скачок» и значительно усугубившие последовавшие за ним бедствия.

Не каждый режим переживет такую колоссальную, ужасную и бессмысленную катастрофу, какой стал «большой скачок». Мао Цзэдуну с товарищами следовало благодарить крестьян за то, что они не подняли восстания, а дали вождям второй шанс. Сквозь призму времени «большой скачок» предстает неким «звоночком», предупреждением китайскому правительству: властям следовало полностью пересмотреть всю политическую, экономическую и социальную систему ради того, чтобы смерть миллионов крестьян не была напрасной и трагедия не повторилась. К сожалению, децентрализация управления оказалась удобной мишенью для критики. Провал политики «большого скачка» пригодился оппонентам Мао разве что для оправдания централизованного управления и восхваления плановой экономики. Таким образом, китайское правительство упустило возможность проанализировать ошибки и извлечь из них урок.

Военный опыт Мао сильно повлиял на его экономическую политику после 1949 года. Однако китайский лидер так и не осознал, что во время войны каждый базовый район сам отвечал за последствия своих действий. Серьезная ошибка могла запросто стоить (и часто стоила) жизни. Эти суровые ограничения не распространялись на губернаторов и представителей власти субпровинциального уровня даже после децентрализации. Местные власти редко лишались должностей из-за неумелого управления экономикой. Более того, строгий контроль за средствами массовой информации и коммуникациями внутри правительства исключал возможность того, чтобы местные власти выражали несогласие с принятыми в Пекине решениями, не говоря уже о сколько-нибудь серьезном протесте. Проведенная Мао децентрализация не предусматривала истинного местного самоуправления: Мао не видел в нем необходимости. Совершив быстрый переход к социализму, столь отличный от затяжной и кровавой коллективизации, проведенной Сталиным, Мао уверовал, что нашел благословенную «золотую дорогу» к коммунизму. Все, что требовалось от местных администраций, – это демонстрировать энтузиазм и готовность подчиняться приказам. Когда утопическое видение померкло, расплачиваться за ошибки властей пришлось крестьянам.

Трагедия «большого скачка» показала, что разница между командной и рыночной экономикой отражает глубинные различия в мышлении и мироощущении. Рыночная экономика возможна только тогда, когда никто не претендует на всеведение. Как утверждает Фридрих Хайек (важность этого тезиса еще предстоит осознать), главное преимущество рыночной экономики состоит не столько в эффективности распределения ресурсов, сколько в свободном распространении информации (Hayek 1937). Однако свободный обмен информацией не имеет особого смысла и может показаться невыгодным, если проблему, которую он помогает решить, не хотят признавать. Рыночная экономика предполагает две эпистемологические установки: на осознание собственного незнания и на умение переносить неопределенность. Самонадеянный Мао и победоносная КПК не смогли принять ни одну из них – даже после катастрофы «большого скачка».

6

В начале 1960-х годов, отказавшись от политики «большого скачка», Китай восстановил общественный порядок и вернулся к экономическому росту – чтобы снова распроститься с ними в 1966 году, когда Мао Цзэдун начал «культурную революцию». Сложный комплекс причин, побудивших Мао инициировать «культурную революцию», подробным образом изучен во множестве посвященных этому вопросу исследований, число которых продолжает расти[54]. Очевидно, что Мао с его инстинктивной нелюбовью к централизованному управлению не мог долго мириться с возвращением к плановой экономике. Главной целью «культурной революции» было устранить правящую бюрократию, которая, по мнению Мао, пеклась исключительно о своих интересах, и дать возможность народу участвовать в управлении страной. Поскольку к рыночным принципам Мао относился с еще большим подозрением и никогда не признавал верховенство права, он не понимал, что нападки на централизованное управление в обществе, лишенном местной автономии и законов, неизбежно приведут не к подлинной демократии, а к хаосу. Китайская экономика на долгие годы попала в замкнутый круг, в котором централизация и застой чередовались с децентрализацией и хаосом.

Внутрипартийная политика Мао Цзэдуна и разработанная им теория нескончаемой классовой борьбы с неизбежностью привели к тому, что в идеологическом плане «культурная революция» была даже более радикальной, чем «большой скачок». Чтобы сохранить чистоту социализма, защитить его от буржуазного влияния, с одной стороны, и феодальной порчи, с другой, «красных охранников» (хунвейбинов) – в большинстве своем учеников старших классов и студентов – подстрекали истреблять все институты и объекты культуры, унаследованные от прошлого. Компартия объявила войну «четырем пережиткам» – старому мышлению, старой культуре, старым обычаям и старым нравам. В результате храмы были разрушены, книги и картины сожжены, культурные реликвии уничтожены. Во второй половине 1960-х годов единственными книгами, доступными для жителей Китая, являлись собрания сочинений Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Мао, а также отдельные произведения, одобренные правительством и призванные продемонстрировать победу социализма. Все прочие книги были запрещены, библиотеки закрыты. Учителя и профессора – особенно те, кто побывал за рубежом, – претерпевали унижения и издевательства, многие из них умирали или кончали жизнь самоубийством. Серьезно пострадала система образования, академическая наука превратилась в объект насмешек и пародий. Массы подхватили лозунг «Знание бесполезно». Образованная элита по большей части подверглась репрессиям, многих интеллектуалов бросили в тюрьму за правый уклонизм; знание стало смертельно опасным достоянием. Внешнеэкономические связи с Японией и западными странами были разорваны, и китайская экономика потеряла доступ к передовым технологиям. Варварское уничтожение культурного наследия Китая – как материального, так и духовного – явилось, возможно, самой парадоксальной, самой трагической особенностью «культурной революции». Радикальный антитрадиционализм, крайние проявления культурного самоотрицания и самоуничтожения, доходящего ни много ни мало до тотальной декитаизации, кажется, не имеют аналогов в мировой истории. Начиная с первых десятилетий XX века, когда Китай чувствовал себя беззащитным перед растущей экономической, военной и культурной мощью Запада, китайская интеллигенция все чаще критиковала национальное культурное наследие. Однако критика в адрес китайской культуры компенсировалась тем, что интеллигенция была глубоко к ней привязана эмоционально. Выросшие при социализме хунвейбины по большей части не питали ни уважения, ни, тем более, привязанности к собственным культурным традициям. Под прикрытием революционных лозунгов юные бунтари развязали террор по всей стране, став смертоносным оружием против существующей политической системы и культурного порядка. Главными жертвами были видные партийцы и интеллектуальная элита.

Поглощенный мыслями о классовой борьбе – непрерывной войне с затаившимися врагами социализма, – Мао поставил экономику в зависимость от радикальной политики. Подчинение экономики политике во время «культурной революции» повлекло за собой новый раунд децентрализации управления народным хозяйством: «великий кормчий» объявил войну центральному государственному аппарату (Wii Li 1999: 650–658). Децентрализация экономики, возможно, стала важнейшим, хотя далеко не всеми признанным фактором, позволившим уберечь экономику от хаоса «культурной революции». Несмотря на то что Китай сотрясали вооруженные стычки и погромы, экономика пострадала не так сильно, как в эпоху «большого скачка». За исключением первых трех лет «культурной революции», отмеченных экономическим спадом, объем производства по темпам роста обгонял численность населения – даже в 1969–1972 годах, когда коэффициент рождаемости достиг максимального значения. Однако из-за продолжающейся неразвитости потребительского сектора экономика по-прежнему росла только за счет государственных инвестиционных программ и условия жизни большинства китайцев не изменялись или даже ухудшались. Устав от низкого уровня жизни, перенаселения и бесконечных призывов к классовой борьбе, все большее число людей теряло веру и задавалось вопросом: «Неужели это тот социализм, за который мы боролись?»

«Культурная революция» нанесла огромный ущерб Коммунистической партии и государственному аппарату. Если во времена «большого скачка» политическая элита не подвергалась гонениям, в эпоху «культурной революции» ветераны компартии оказались в самом центре политической борьбы. Политическая структура общества и государственный аппарат были сильно ослаблены. Жестко структурированный централизованный госаппарат, сформированный из дисциплинированных и безропотных чиновников, – отличительная черта эпохи сталинизма, – несомненно, не входит в наследие, оставленное Мао Цзэдуном своим преемникам. Экономика Китая оставалась социалистической: свободный рынок и частная собственность были запрещены. Но централизованное планирование характеризует ее в гораздо меньшей степени, чем предполагает слово «социализм».

На Западе китайский социализм воспринимался – и, возможно, до сих пор воспринимается – как более или менее точный аналог системы, существовавшей в Советском Союзе. Поскольку в годы правления Мао Цзэдуна Китай был отрезан от остального мира, о жизни китайцев в те времена известно крайне мало. Внешний мир вынужден был судить о Китае по социалистическому ярлыку, а не по реальным фактам. Китай рассматривался сквозь призму сталинизма, в этом и состоит причина недопонимания.

Необходимо отметить, что, хотя ответственность за децентрализацию китайской политико-экономической системы лежит непосредственно на Мао, свою роль в этом процессе сыграли и другие факторы – не столь явные, но не менее важные. Территория Китая настолько велика, что централизация в этой стране в любом случае непростая задача. Старинная китайская поговорка гласит: «Небо высоко, император далеко». Следовательно, необходима хотя бы некоторая степень автономии на местах. Исторически сложилось так, что конфликт между централизацией управления (которая в китайской литературе называется «цзюньсянь») и децентрализацией («фэнцзянь») занимал умы китайских правителей с того самого момента, как император Цинь Шихуанди объединил страну в 221 году до н. э.[55] Хотя императорский Китай прославился своими инновациями в сфере управления (централизованный бюрократический аппарат формировался из лиц, сдавших экзамены на пригодность к госслужбе), наряду с централизацией всегда существовала децентрализация. Возможно, централизация является наиболее известным аспектом традиционной политики Китая, и все же политическая система держалась на поиске равновесия между двумя разнонаправленными силами – централизацией и децентрализацией, – как между Инь и Ян в философии тайцзи.

Хотя под руководством Мао Китаю удалось практически с нуля создать мощную промышленную базу, итоговые экономические показатели внушали уныние. Но нищая страна и едва работающая экономическая система не единственное, что Мао Цзэдун оставил после себя, – его политика вызвала недовольство огромного количества людей, и большинство из них жаждало перемен. Под конец правления Мао Китай оставался страной с раздробленным обществом, фрагментированной экономикой, невнятной и сумбурной политикой – страной, едва плетущейся по пути, который некогда казался «золотой дорогой» к социализму. С окончанием эры Мао Цзэдуна китайцы должны были открыть новую страницу в своей истории.

Сразу после смерти Мао Цзэдуна 9 сентября 1976 года в Китае началась ожесточенная борьба за власть, исход которой было невозможно предугадать[56]. О одной стороны в этом противостоянии участвовала группировка, которая сложилась вокруг Хуа Гофэна, назначенного Мао на должность первого заместителя председателя ЦК КПК и исполнявшего обязанности премьера Госсовета с февраля 1976 года после смерти Чжоу Эньлая. О другой– «банда четырех», в которую входили вдова Мао Цзян Цин и три ее ставленника из Шанхая, поднявшиеся на самую верхушку партийной иерархии во время «культурной революции». Вдобавок ко всему партия раскололась по идеологической линии. Упомянутые выше группировки объединяло то, что они поддерживали «культурную революцию» и были многим ей обязаны. Их противниками были высокопоставленные кадровые работники и ветераны войны, сплотившиеся вокруг маршала Цзяньина, в том числе Дэн Сяопин, Чэнь Юнь и Ху Яобан. Все они выступали против «культурной революции» либо участвовали в ней против воли. Перед смертью Мао Цзэдун опасался, что передача власти будет сопряжена с волнениями, и тревожился о судьбе «культурной революции», которую считал одним из величайших своих достижений наряду с победами над Чан Кайши и Национальным правительством (Spence 1999: 178).

11 сентября, спустя два дня после смерти Мао Цзэдуна, Хуа Гофэн решился на смелый шаг. Он сообщил Ли Ояньняню, занимавшему пост вице-премьера по экономике, о намерении арестовать «банду четырех» и попросил Ли как можно скорее связаться с Цзяньином. В то время Цзяньин был заместителем председателя ЦК КПК, заместителем председателя Центрального военного совета и министром обороны. 13 сентября Ли Ояньнянь тайно навестил Цзяньина и передал ему срочное сообщение от Хуа Гофэна. Маршал давно не одобрял действий «банды», а потому с радостью согласился на предложение Хуа Гофэна. 26 сентября при активном участии Цзяньина был разработан план свержения «банды четырех». Спустя десять дней – 6 октября– «банду четырех» арестовали без единого выстрела. Сразу после этого Хуа Гофэн консолидировал власть в своих руках, заняв при поддержке ветеранов партии пост председателя КПК. Первая в истории КНР передача власти прошла гораздо спокойнее, чем думал Мао, хотя и не без драматизма[57].

1

В решающий для КНР момент Хуа Гофэн сумел избежать изнурительной борьбы за лидерство, которая могла погубить нацию. К его чести, Хуа смог объединить вокруг себя разнородные силы (по крайней мере на какое-то время), чтобы свергнуть «банду четырех» и заполнить вакуум власти, образовавшийся после смерти Мао Цзэдуна. Более того, за недолгое время пребывания у власти Хуа Гофэн добился того, чтобы Китай переключился с радикальной маоистской идеологии и классовой борьбы на модернизацию социализма. Но Хуа оказался перед политической дилеммой. С одной стороны, он был предан идеям социализма, вместе со всем китайским руководством сохраняя идеологическую верность Мао Цзэдуну Неэффективность социализма и плачевные результаты начатых Мао Цзэдуном экономических реформ не сказались на идеологической легитимности социализма и на культе личности Мао. Даже после смерти «великий кормчий» оставался вождем как для политической элиты, так и для простых китайцев. Арест членов «банды четырех» был легитимирован обвинениями их в предательстве Мао Цзэдуна, а также прозорливостью самого Мао, который в 1975 году назначил первым вице-премьером Хуа Гофэна в обход Ван Хунвэня, входившего в «банду». Таким образом, правление Хуа Гофэна обрело законный статус лишь постольку, поскольку он следовал учению Мао. С другой стороны, Хуа понимал, что некоторые аспекты политики Мао пора пересматривать и в первую очередь это касается все еще не завершившейся «культурной революции» и принятого Мао в 1975 году решения снова лишить постов Дэн Сяопина за нежелание поддержать эту кампанию. Политическая отвага Дэна, осмелившегося возразить Мао Цзэдуну, и его успешная деятельность на посту вице-премьера КНР в 1974–1975 годах помогли ему завоевать доверие многих ветеранов компартии и заручиться поддержкой широких масс. Обе группы с надеждой взирали на него как на возможного лидера постмаоистского Китая.

Оказавшись на идеологическом распутье, Хуа Гофэн сформировал новый культ личности в надежде закрепить за собой статус законного наследника Мао Цзэдуна. Однако это отвратило от него Цзяньина и других ветеранов партии, в поддержке которых он так нуждался. Ветераны, ставшие жертвами внутрипартийных «чисток», осуждали Мао за гордыню, полагая, что именно она была главной причиной «культурной революции» и других злополучных кампаний, последовавших за победой над правыми уклонистами. Когда в конце 1978 года к власти вернулись Дэн Сяопин и Чэнь Юнь – единственные члены Постоянного комитета политбюро ЦК КПК, пережившие «культурную революцию», – у Хуа Гофэна практически не осталось шанса удержаться на посту, поскольку в Китае власть передавалась по старшинству. Пришлось освободить место для двух протеже Дэн Сяопина: в 1980 году Хуа уступил полномочия премьера Чжао Цзыяну, а в 1981-м председателем ЦК КПК вместо него стал Ху Яобан. Хуа подвергли критике – вполне заслуженной – за неспособность ослабить (не говоря уже о том, чтобы уничтожить) власть идеологии, со времен Мао душившую всякую свободную мысль и исключавшую творчество. Впоследствии преемники Хуа обнаружат, что с влиянием идеологии бороться гораздо труднее, чем им представлялось вначале.

Тем не менее Хуа Гофэн быстро принял меры для того, чтобы Китай начал движение вперед. С «культурной революцией» было покончено сразу же после ареста «банды четырех», хотя Хуа Гофэн не захотел или не смог развенчать «последнюю революцию Мао» (MacFarquhar, Schoenhals 2006), как позже ее назовут историки. Во время процесса против «банды четырех», обвиняемой в правом уклонизме и буржуазных привычках, Хуа Гофэн провозгласил примат экономики над идеологией. Уже в декабре 1976-го, впервые выступая на публике в качестве нового лидера страны, Хуа подчеркнул, что приоритетной задачей китайского правительства является развитие экономики и повышение уровня жизни[58].

Что касается тактики, Хуа Гофэн следовал старинному китайскому обычаю: каждый новый император приводит с собой своих придворных. Хуа быстро назначил на ключевые посты проверенных людей, чтобы обеспечить реализацию нового политического курса. Так, в марте 1977-го заместителем директора Центральной партийной школы был назначен Ху Яобан (директором был Хуа Гофэн); в октябре того же года должность главного редактора «Жэньминь Жибао» получил Ху Цзивэй (во время «культурной революции» оба стали жертвами «чистки»[59]). В середине декабря 1977 года Ху Яобан возглавил могущественный Организационный отдел ЦК КПК, отвечавший за назначения внутри партии и госаппарата. Сразу после назначения Ху Яобан начал смелую кампанию по реабилитации членов партии и госслужащих, незаконно репрессированных в годы «культурной революции», а также различных «правых уклонистов», «сторонников капиталистического пути» и «врагов социализма», которые подверглись гонениям во времена Мао: погибшим воздавали почести, выживших восстанавливали на работе (см., например: Dai Huang 1998). К 1982 году было реабилитиовано более 3 миллионов граждан KHF, многие бывшие «сторонники капиталистического пути» и «правые уклонисты» вернулись в правительство. Это привело к массовым кадровым перестановкам в центральных и провинциальных органах власти (Tang Jisheng 1998: 164–165). Из 201 члена Центрального комитета КПК 11-го созыва (август 1977 года) более половины были отправлены в отставку следующим Всекитайским съездом КПК (в сентябре 1982-го). О 1977 по 1980 год были заменены все губернаторы, кроме трех. Среди нового поколения руководства провинциального уровня следует отметить Жэнь Чжунъи из провинции Гуандун и Сян Наня из провинции Фуцзянъ – проводников экономических реформ, которые первыми опробовали рыночную модель в начале 1980-х годов.

2

Смена кадрового состава в 1977–1978 годах происходила одновременно со сдвигом в идеологии и политическом сознании. После смерти Мао Цзэдуна в Китае были запрещены политические кампании, призывающие отречься от наследия «великого кормчего». Если в Советском Союзе культ личности Сталина был развенчан уже вскоре после его смерти, в Китае покойный Мао продолжал пользоваться огромным уважением и его учение по-прежнему воспринималось как истина в последней инстанции. Отчасти это происходило потому, что правительство решило скрыть от граждан ужасающие подробности правления Мао, оставив потомкам судить о его делах[60]. Интерпретация наследия Мао стала главным вопросом в борьбе за идеологический контроль, и политические последствия не заставили себя ждать. Хуа Гофэн представлял одну сторону в этой борьбе: он хранил верность учению Мао и не позволял критиковать даже «культурную революцию». Он верил, что защита репутации «великого кормчего» обеспечит политическую преемственность и легитимность его собственной власти. Максималисты в его лагере настаивали на точном следовании всем заветам Мао, что парадоксальным образом противоречило новому политическому курсу самого Хуа Гофэна. Противоположный лагерь был по большей части представлен ветеранами партии, пострадавшими во время «культурной революции» и жаждавшими ее разоблачения. Но в целом даже они были не готовы полностью отречься от наследия Мао Цзэдуна – ни политически, ни психологически. Несмотря на это, Ху Яобан использовал Центральную партийную школу как платформу для продвижения политических реформ[61]. В июне 1977 года он основал новый журнал Theoretical Trends [ «Лилунь Дунтай»] для публикации статей, критикующих окаменелые социалистические доктрины и радикальные идеи Мао, которые по-прежнему занимали умы китайцев.

10 мая 1978 года вышел 60-й номер журнала «Лилунь Дунтай» со статьей «Практика как единственный критерий истины», в которой открыто критиковалась приверженность партии маоизму. Утверждение, что идеология – будь то маоизм или марксизм – не может служить критерием истины, стало откровением для китайцев, привыкших видеть в красном цитатнике Мао воплощение высшей истины. Многие госслужащие и интеллектуалы, которых во времена Мао заклеймили как правых уклонистов и сторонников капиталистического пути за то, что они осмелились выступить с критикой официального курса, преисполнились энтузиазмом. Поскольку сам Мао Цзэдун в Яньане часто ссылался на старинную китайскую поговорку «Истина – в фактах» как на принцип, которым должна руководствоваться партия, сторонники социального прагматизма, отстаивая свою позицию, называли себя истинными последователями учения Мао. Они считали, что спасли маоизм, отдалив идеи «великого кормчего» от его ошибочных действий.

Опор об идейном наследии Мао занимал центральное место в китайской политике на протяжении 1978–1979 годов. В самом начале непоколебимая верность Хуа Гофэна заветам Мао стоила ему политического капитала. Но Хуа Гофэн не стал запрещать дискуссии и в конце концов изменил свою точку зрения, продемонстрировав редкую терпимость и завидные лидерские качества[62]. Эти дискуссии наряду с убедительной победой прагматизма ослабили идеологическую монополию радикального маоизма, сложившуюся во время «культурной революции». Таким образом Коммунистическая партия Китая подготовила почву для реформ, не отрекаясь от учения Мао и используя идеологию для обоснования легитимности власти.

Сразу после смерти Мао в политической жизни Китая стали происходить быстрые и очень важные изменения – ив кадровом составе партии, и в идеологии. Вез этих перемен дальнейшие реформы были бы невозможны. Как считает большинство ученых, экономические реформы в Китае не сопровождались реформами политическими, а следовательно, коренным образом отличались от преобразований в странах бывшего социалистического лагеря, совершивших переход к капитализму. Однако подобная точка зрения не выдерживает критики. Хотя после смерти Мао Китай не решился провести демократизацию, политическая реформа имела место – но в иных формах. В конце 1970-х – начале 1980-х годов Дэн Сяопин неоднократно говорил, что политическая реформа в Китае включает демократизацию, однако при этом он имел в виду разнообразие мнений внутри КПК, а не многопартийную систему. 8а всю свою долгую историю Китай практически не знал демократии (если под ней понимать политическую конкуренцию партий в борьбе за власть). Тем не менее экономические реформы в Китае начались с важных кадровых перестановок и пересмотра идеологии, и в результате ведущие посты в стране заняли люди широких взглядов, стремившиеся к реформам или по крайней мере им сочувствовавшие[63].

3

Изменения в политической системе Китая сопровождались стремительной экономической трансформацией (Wu Li 1999: 756–807; Sun Dali 2004). 10 декабря 1976 года, выступая на Второй Всекитайской аграрной конференции, проходившей под лозунгом «Учитесь у Дачжай» (Дачжай – образцовая социалистическая деревня, прославившаяся во время «культурной революции» благодаря успешному труду и духу коллективизма), Хуа Гофэн подчеркнул, что развитие экономики является необходимым условием построения социализма. Это сильно отличалось от идеологии предыдущего десятилетия, когда бедность и тяготы жизни превозносились как достославные особенности социализма. Даже Хуа Гофэн, по-прежнему верный учению Мао, не соглашался с приматом политики в целом и с первостепенной ролью классной борьбы в частности. Он стремился оживить стагнирующую экономику, а себе отводил роль модернизатора. По сравнению с Дэн Сяопином и другими ветеранами партии с их обширными послужными списками, военным опытом и связями, налаженными за десятилетия революционной борьбы, Хуа чувствовал себя новичком, случайным человеком в пекинских политических кругах. Неудивительно, что, придя к власти в конце 1976 года, Хуа Гофэн поспешил принять меры для того, чтобы включить в свой послужной список сведения об управлении экономикой, и реанимировал программу «четырех модернизаций», судьба которой весьма примечательна (Harding 1987: 53–57; Tang Jisheng 1998: 108–110; Meisner 1999: 429).

Программа «четырех модернизаций» – в сельском хозяйстве, промышленности, обороне, науке и технике – впервые была предложена премьером Чжоу Эньлаем в декабре 1964 года на Всекитайском собрании народных представителей (ВСНП) 3-го созыва перед рассмотрением третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства (1966–1970)[64]. Программа была призвана обозначить цель долгосрочного экономического развития страны, достичь которой надлежало к концу XX века. Но поскольку степень модернизации нигде ясно не обговаривалась, дело не пошло дальше лозунгов. Кроме того, реализации программы помешала «культурная революция». Спустя годы программа «четырех модернизаций» приобрела важное политическое значение: она стала противовесом радикальной идеологии Мао, призывавшего к классовой борьбе и перманентной революции в условиях диктатуры пролетариата.

Хуа Гофэн попытался реанимировать программу «четырех модернизаций» в 1976 году, но еще раньше с аналогичным предложением выступил Дэн Сяопин[65]. В январе 1975-го, когда в Китае бушевала «культурная революция», Дэн Сяопин одобрительно отозвался о «четырех модернизациях», выступая на ВСНП 4-го созыва. В том же году Дэна сместили с поста, но впоследствии он будет вспоминать о своем выступлении как о первой ласточке экономических реформ[66].

4

Поворотным моментом в растянувшейся на целое десятилетие «культурной революции» стала гибель Линь Вяо в авиакатастрофе 13 сентября 1971 года (см., например: Shi Tun, Li Danhui 2008). Мао Цзэдун выбрал Линя своим наследником в 1969 году после того, как Лю Шаоци подпал под «чистку». Хотя с 1930-х годов Линь был преданным соратником Мао и дослужился до звания маршала, политическую власть он получил только после Лушаньской конференции в 1959 году, на которой он выступил против Пэн Дэхуая, осмелившегося критиковать политику «большого скачка». Неизвестно, что стало причиной снятия Пэна: высокомерие и самонадеянность Мао Цзэдуна (так считает большинство исследователей) или же борьба за власть между Лю Шаоци – вероятным преемником «великого кормчего» – и другими амбициозными партийцами (тем же Линь Вяо). В результате Пэн уступил Линю пост министра обороны КНР, полученный за командование китайскими войсками во время Корейской войны. В первые годы «культурной революции» Линь Вяо устранил всех конкурентов при полной поддержке со стороны Мао, избравшего его своим политическим наследником. Никто не ожидал, что карьера Линя внезапно оборвется. После того как его сын совершил неудачную попытку покушения на Мао Цзэдуна, Линь спешно покинул страну, но самолет потерпел крушение в Монголии; все пассажиры, включая жену Линь Вяо, его сына и двоих служащих, погибли (Tu Хап, Wang Haiguang 2004)[67].

Предательство Линь Вяо стало жестоким ударом для Мао; здоровье его пошатнулось и больше не восстанавливалось (Jin Chongji 1996: 1610). Мао назначил Линя своим заместителем, поручив ему провести «культурную революцию», вопреки возражениям маршалов и генералов, – только для того, чтобы узнать о замышлявшемся Линем перевороте. Тем не менее смерть Линя позволила Мао произвести кадровые перестановки и внести коррективы в политику. Мао не захотел полностью свернуть «культурную революцию», однако позволил ей пойти на убыль. В марте 1973 года он вызвал опального Дэн Сяопина из ссылки и назначил его вице-премьером Госсовета КНР. Спустя год «великий кормчий» сделал Дэна первым вице-премьером, несмотря на возражения своей супруги Цзин Цин (Tang Jisheng 1998: 55–63; An Jieshe 2004).

После отстранения от должности в начале «культурной революции» Дэн Сяопин несколько лет проработал простым рабочим на тракторном заводе в провинции Цзянси. Вдали от Пекина он много размышлял о хаосе, порожденном «культурной революцией», и постепенно пришел к выводу об абсурдности идеологического радикализма. Вернувшись в Пекин, Дэн развернул кампанию по «исправлению прежних недостатков», чтобы избавить экономику от идеологических перекосов и классовой борьбы; в качестве цели он предложил китайскому руководству вновь обратиться к программе «четырех модернизаций».

Поправки, внесенные Дэн Сяопином в экономическую политику в 1974–1975 годах, сводятся к нескольким пунктам (Zhang Hua 2004; Hu Angang 2008: 477–485; Peng Shen, Chen Li 2008: 125–128; Shi Tun, Li Danhui 2008: 527–558). Первое и самое важное то, что экономический прагматизм пусть ненадолго, но взял верх над радикальной идеологией. 8а указанные два года Дэн предпринял широкий спектр практических шагов. Образование и технологии были признаны важнейшим условием экономического развития. Выли разрешены частные земельные наделы и введены другие повышающие материальную заинтересованность меры, которые до этого считались «пережитками капитализма» (по крайней мере, ограничения на них были ослаблены). Вопреки настояниям «банды четырех» Дэн Сяопин выступил за продолжение внешнеторговой деятельности, начало которой было положено в 1972 году во время визита Ричарда Никсона в Пекин. Вторым пунктом стало признание политической стабильности непременным условием развития экономики. Дэн Сяопин считал, что пора взять под контроль политический хаос, порожденный «культурной революцией». В отличие от Мао Цзэдуна Дэн Сяопин не верил в то, что классовая борьба и политические кампании являются наилучшим способом сохранить социализм. Проведя несколько лет в китайской деревне, Дэн понял, что главная угроза для Китая – вовсе не капитализм, а голод и нищета. Но во время «культурной революции» эти проблемы игнорировались. Дэн Сяопин пришел к выводу, что следует прекратить политические кампании и восстановить порядок, чтобы правительство могло сосредоточиться на развитии экономики. Политическая стабильность расценивалась им как необходимый фактор, отсутствие которого не позволит Китаю сосредоточиться на основных экономических проблемах, тем более полностью решить их. Что касается третьего пункта, то, несмотря на неприятие классовой борьбы и радикальной политической идеологии, Дэн Сяопин разделял недоверие Мао к централизации управления и был абсолютно согласен с его идеями, изложенными в докладе «О десяти важнейших взаимоотношениях». Этот доклад, содержавший выводы, к которым Мао пришел исходя из опыта построения в Китае социалистической системы, являлся теоретическим обоснованием децентрализации экономики и административного управления. Однако он не распространялся даже среди членов КПК – и когда в 1975 году Дэн захотел обнародовать этот документ, чтобы легитимировать свою экономическую политику, Мао отказался предать гласности свое выступление. По всей видимости, «великий кормчий» видел в этом угрозу «культурной революции» (Shi Tun, Li Danhui 2008: 583).

5

Избрав программу «четырех модернизаций» в качестве краеугольного камня экономической политики, Хуа Гофэн решил совершить то, что безуспешно пытался сделать Дэн Сяопин годом ранее, – обнародовать речь Мао «О десяти важнейших взаимоотношениях». Доклад был опубликован в газете «Жэньминь Жи-бао» 26 декабря 1976 года – в день 83-летней годовщины со дня рождения Мао Цзэдуна. По мысли Хуа Гофэна, этот документ должен был подтвердить легитимность его власти и служить практическим руководством по осуществлению экономической политики[68]. Если Хуа можно обвинить в недостатке оригинальности, то с официальной оценкой его экономической деятельности – якобы экономика при нем не сдвинулась с «мертвой точки» – согласиться никак нельзя[69]. Энтузиазм Хуа Гофэна по поводу «четырех модернизаций» и его жажда быстрых экономических преобразований заставили Сюэ Муцяо, экономиста и ветерана партии, обратиться 18 апреля 1977 года к Дэн Сяопину и Ли Сяньняню с письмом, в котором он выражал опасение, что страну ждет новый «большой скачок вперед» (Хае Muqiao 1996: 7). Позже экономическую программу Хуа Гофэна пренебрежительно назовут «скачком вовне». Но, несмотря на многочисленные просчеты в экономической политике, Хуа Гофэн за те два года, что оставались у него до Третьего пленума 1978-го, успел осуществить поворот от радикальной идеологии к развитию экономики. Хуа Гофэн не претендовал на то, чтобы идти своим путем, и не обладал достаточным для этого политическим весом; его экономическая программа не оправдала возложенных на нее ожиданий. Но замалчивать заслуги Хуа нельзя: это несправедливо по отношению не только лично к нему, но и ко всему китайскому правительству, только начинавшему перестраивать экономику после смерти Мао.

«Скачок вовне» официально стартовал в конце 1977-го. 8а тот год производство в Китае выросло на 7,6 %. Из 80 видов промышленного сырья 52 были произведены в рекордных объемах (Chen Jinhua 2005: 95). Бюджетные доходы также достигли рекордной отметки, превысив плановые показатели на 6 % (Cheng Zhongyuan, Wang Tuxiang, Li Zhenghua 2008: 161). Вдохновленные быстрыми темпами восстановления народного хозяйства и снедаемые желанием наверстать потерянное за десять лет «культур ной революции», Хуа Гофэн и его экономическая команда, включавшая Дэн Сяопина и Ли Ояньняня, решили возродить и скорректировать десятилетний план развития экономики (1976–1985). Дэн набросал этот план в 1975 году, но не успел реализовать его до очередной отставки.

Десятилетний план обычно критикуют за чрезмерную амбициозность и нереалистичность – точно так же, как и «большой скачок вперед». Но даже самое поверхностное изучение плана говорит об обратном. Для примера возьмем два вида сырья – зерно и сталь. Согласно плану к 1985 году следовало увеличить производство зерна до 400 миллиардов килограммов в год, производство стали – до 60 миллионов тонн в год. В действительности в 1985 году было произведено 379 миллиардов килограммов зерна, что на 5,25 % ниже запланированных объемов. Однако спустя всего два года план удалось перевыполнить. Производство стали в 1985 году составило 46,8 миллиона тонн – на 22 % ниже плана; потребовалось еще четыре года, чтобы довести производство до 61,6 миллиона тонн[70]. Целевые показатели нельзя назвать заниженными, но, в отличие от целей «большого скачка вперед», они не были нереалистичными. Роковая ошибка заключалась в другом.

Десятилетний план развития экономики предусматривал запуск порядка 120 совершенно новых промышленных объектов, включая 30 электростанций, 10 центров производства химических удобрений, 10 предприятий черной металлургии, 10 предприятий цветной металлургии, 10 нефтехимических комплексов, восемь угольных месторождений, 10 нефтяных и газовых месторождений, шесть железнодорожных линий и несколько портов. Предполагалось, что все эти объекты укрепят плановую экономику посредством импорта передовых технологий. Реформы проводились государством, осуществлялись за счет инвестиций и затрагивали в основном тяжелую промышленность. Десятилетний план мало чем отличался от первого пятилетнего плана (1953–1957), предполагавшего создание с помощью Советского Союза 156 промышленных объектов. Дуайт Перкинс в статье для «Кембриджской истории Китая» дал «десятилетке» удачное определение «образцовый советский план» (Perkins 1991: 496).

При планировании экономическая команда Хуа Гофэна сильно переоценила будущие доходы от экспорта сырья (прежде всего нефти) и недооценила сложности, с которыми придется столкнуться при привлечении средств на международных рынках капитала (то есть ошиблась насчет двух важнейших источников средств, необходимых для выполнения плана). Проблемы с финансированием не заставили себя ждать. Из 22 проектов, запущенных в 1978 году (включая один, оставшийся с 1972 года, от «первой волны» реформ и открытости), завершены были только девять (Chen Jinhua 2005: 98). Но гораздо важнее то, что внимание реформаторов фокусировалось исключительно на материально-технической части – оборудовании и производственных мощностях. Управление предприятиями и освоение импортных технологий не входили в число приоритетов. Реформаторы не продумали, как наладить связи между новыми заводами, поставщиками сырья и покупателями продукции. В результате даже введенные в строй мощности были сильно недозагружены. Существуя в отрыве от остальной экономики, государственные проекты не привели к сколько-нибудь значимому распространению передовых технологий за пределами промышленного производства (Ibid., 105–106). Из-за неудовлетворительных результатов и проблем с финансированием от «скачка вовне» пришлось отказаться: это произошло в апреле 1979 года на рабочем совещании ЦК КПК, организованном Чэнь Юнем. Убежденный противник любых «скачков» в области экономики, Чэнь был смещен со всех постов за критику в адрес экономической политики Мао. Он вернулся во власть в 1978 году и выступил на Третьем пленуме ЦК КПК 11-го созыва в качестве ведущего экономиста КНР – с предложением исправить ошибки и изменить экономическую политику.

Одной из позитивных мер в рамках «скачка вовне», создавшей прецедент на долгие годы вперед, стало привлечение заемных средств Запада для финансирования импорта передовых технологий и современного оборудования из капиталистических стран[71]. Хотя такая практика не была чем-то совершенно новым для Китая, Хуа Гофэн со своей экономической командой продвинулись в этом отношении далеко вперед, особенно в том, что касалось применения иностранного капитала (Wu Li 1999: 776). До 1977 года Китай резко отрицательно относился к привлечению заграничных средств[72]. 2 января 1977 года газета «Жэньминь Жибао» опубликовала статью, недвусмысленно запрещавшую использовать иностранный капитал[73]. Китай придерживался этой политики до июня 1978-го, когда вице-премьер Гу My привел убедительные аргументы в пользу выборочного использования иностранного капитала для модернизации экономики. Хуа Гофэн и Дэн Сяопин поддержали инициативу (Li Tan 2008: 134). Месяц спустя, в июле, состоялось заседание Госсовета, посвященное привлечению иностранного капитала. Как новичок на рынке, Китай мог брать только небольшие, краткосрочные кредиты. Тем не менее с изоляцией на международном рынке капитала было покончено. Китайская экономика приоткрылась для внешнего мира всего лишь на год, однако этот опыт многому научил технократов и правительственных чиновников. Они узнали, что такое современные технологии, познакомились с капитализмом, получили практический опыт работы с иностранным капиталом (Tang Jisheng 1998: 110–111; Wu Li 1999: 776–777; Chen Jinhua 2005: 145–151).

Хотя «скачок вовне» был самой известной экономической программой в недолгое правление Хуа Гофэна, курс на модернизацию включал и другие, более эффективные меры (Cheng Zhongyuan, Wang Tuxiang, Li Zhengma 2008: 59–84). Во-первых, в конце 1976 года правительство узаконило «производство и оборот товаров» – то есть производство товаров для обмена. «Необходимо решительно и смело наращивать социалистическое производство и оборот товаров» (Wu Li 1999: 758), – говорилось в документе от 5 декабря, в котором Госсовет разрешил частную торговлю, ранее запрещенную и осуждавшуюся как отличительная черта капитализма. Во-вторых, вновь было введено материальное стимулирование. На протяжении предыдущего десятилетия денежное вознаграждение порицалось как «буржуазный пережиток» капитализма и крайне редко применялось для поощрения крестьян и рабочих. В августе 1977 года большинству рабочих повысили зарплаты. В мае 1978-го трудящимся вернули бонусы и сдельную оплату. В сфере организации труда постепенно возрождался ценовой механизм, хотя мобильность рабочей силы по-прежнему находилась под строжайшим контролем. В-третьих, после 10 лет политического хаоса городские фабрики первыми подверглись модернизации. На предприятиях вновь вспомнили о трудовой дисциплине, упраздненной в предыдущее десятилетие, и вернулись к организованному производству.

В правление Хуа Гофэна социалистическая модернизация стала для китайского правительства главной целью вместо классовой борьбы.

6

Важнейшим аспектом социалистической модернизации стала открытость Китая современной науке, культуре и передовым технологиям. Хуа Гофэн озвучил эту задачу, выступая на Первой сессии Всекитайского собрания народных представителей 5-го созыва 26 февраля 1978 года: «Чтобы ускорить развитие социалистической науки и культуры, мы должны придерживаться следующих принципов: „Пусть прошлое служит настоящему" и „Пусть иностранное служит Китаю". Мы должны добросовестно изучать передовые технологии и научные достижения всех стран, чтобы воспользоватьсяими во благо Китая»[74]. Во время «культурной революции» Китай придерживался политики самоизоляции в дипломатии и самодостаточности в экономике. В то же время монополия государственной идеологии, призванная обеспечить чистоту социализма, подавляла интеллектуальное развитие. Даже марксизм воспринимался как законченная теория, а не как постоянно развивающееся учение. В результате китайцы практически ничего не знали о рыночных принципах, а те немногие представления о рынке, которые им удалось получить, часто бывали ошибочными. В 1980 году Милтон Фридман посетил Китай и в течение недели читал интенсивный курс лекций по теории ценообразования самым способным китайским чиновникам. Как-то раз во время обеда после лекции чиновник из министерства, занимавшегося распределением товаров и сырья, и его помощник, собиравшиеся поехать в США в составе китайской делегации, спросили у Фридмана: «Скажите, пожалуйста, а кто в Америке отвечает за распределение?» (Friedman 1984: 26). Вскоре Китай покончил с интеллектуальной изоляцией и закрытостью. После смерти Мао правительство быстро отказалось от экспорта революции и приступило к налаживанию связей с азиатскими соседями и развитыми странами. 1978 год стал для Китая «годом дипломатии». Официальные делегации, возглавлявшиеся вице-премьерами и сопровождавшиеся представителями центрального правительства, губернаторами и директорами крупных государственных предприятий, совершили 20 поездок, посетив 50 с лишним стран, включая Японию, Таиланд, Малайзию, Сингапур, Соединенные Штаты, Канаду, Югославию, Румынию, Францию, Германию, Швейцарию, Данию и Бельгию. В то же самое время в Китае побывали около 30 делегаций из разных стран (Cheng Zhongyuan, Wang Tuxiang, Li Zhenghua 2008: 122–132; Li Tan 2008: 68–96; Tang Shengqun, Jin Chen 2009: 153–179).

Гонконг и Макао одними из первых капиталистических государств приняли китайскую делегацию в 1978 году. Вице-премьер по экономическому планированию Гу My направил туда членов Совета по экономическому планированию и сотрудников министерства внешней торговли для изучения капиталистической системы. В ходе этих визитов китайцам было предложено создать особые экономические зоны. Япония – соседнее с Китаем государство и крупнейшая азиатская экономика – за 1978 год успела принять несколько делегаций из Китая. Китайских гостей особенно интересовало сельское хозяйство, современные отрасли промышленности, государственное управление и международная торговля. 26 февраля 1978 года Япония и Китай подписали долгосрочное торговое соглашение (Li Tan 2008: 69).

Соединенные Штаты и Канада – крупнейшие в мире экспортеры сельскохозяйственной продукции – также привлекали внимание китайских чиновников. 25 июля 1978 года в США прибыли представители провинций Хэйлунцзян, Шэньси, Шаньси и Шаньдун, города Тяньцзинь, а также министерства сельского и лесного хозяйства. В течение 40 дней делегация приглядывалась к тому, как американцы используют передовые технологии для развития сельского хозяйства. В августе сотрудники министерства сельского хозяйства и нескольких государственных сельхозпредприятий посетили Канаду, где изучали в первую очередь птице– и молочные фермы, а также аграрные колледжи и научно-исследовательские институты (Ibid., 76–80).

Югославия, критиковавшая советскую экономическую модель и одной из первых вставшая на путь реформ, представляла для китайцев огромный интерес. В 1978 году эту страну посетили несколько делегаций из Китая, в частности в августе приехал сам Хуа Гофэн. В апреле туда прибыла делегация КПК во главе с Ли Имыном, Ю Гуанъюанем и Цяо Ши, чтобы познакомиться с югославским опытом управления экономикой. Категорическое неприятие сталинизма и успешный эксперимент с социалистическим самоуправлением в Югославии убедили китайских гостей, что советская модель не реализует весь потенциал социализма и что социалистическая экономика может иметь разные формы (Tu Cuangyuan 2008: 55). Вскоре после визита Коммунистическая партия Китая возобновила официальные отношения с Союзом коммунистов Югославии (СКЮ), тем самым признав, что Югославия создала собственный вариант социализма. В 1979 и 1980 годах китайские делегаты также побывали в Польше, Венгрии и других социалистических странах Восточной Европы. Знакомство с разными видами социалистических экономик расширило кругозор китайских лидеров, которые до тех пор были знакомы исключительно со сталинизмом и маоизмом. Китайское руководство пригласило экспертов из Восточной Европы (в том числе Влодзимежа Бруса из Польши и Оту Шика из Чехословакии) приехать в Китай с лекциями для правительственных чиновников и экономистов.

Возможно, самой важной и полезной зарубежной поездкой стал визит делегации во главе с Гу My (Tang Shengqun, Jin Chen 2009: 153–167). Co 2 мая no 6 июня 1978 года делегация, насчитывавшая в своем составе более 20 крупных чиновников (включая министров и представителей местных властей из Пекина, Гуандуна и Шаньдуна), посетила Францию, Германию, Швейцарию, Данию и Бельгию. Это был первый с 1949 года визит высокопоставленных государственных служащих Китая в Западную Европу. Они посетили 25 городов и более 80 компаний, побывали на рудниках и фермах, в портах, университетах и научно-исследовательских институтах. Перед поездкой делегаты встречались с Дэн Сяопином, который попросил их осмотреть как можно больше предприятий и задать как можно больше вопросов об управлении экономикой. После визита в Европу Гу отчитался перед политбюро, а также перед Дэн Сяопином, Хуа Гофэном и другими представителями высшего руководства. Помимо этого Гу рассказал о своей поездке в ходе нескольких совещаний, включая заседание Госсовета, посвященное «четырем модернизациям».

Дэн Сяопин тоже ездил за границу: в начале 1978 года он побывал в Бирме (современная Мьянма) и Непале, в сентябре – в Северной Корее, в октябре – в Японии, в ноябре – в Таиланде, Малайзии и Сингапуре, в январе 1979-го – в Соединенных Штатах. В Японии его поразили передовые технологии и эффективный менеджмент. Посетив компанию Mssan, Дэн сказал: «Теперь я понимаю, что означает модернизация» (Ibid., 168–179).

Не подлежит сомнению, что такое интенсивное ознакомление с внешним миром, особенно с Западом, послужило мощным толчком для того, чтобы Китай изменил отношение к рынку, капитализму и путям развития экономики. Например, во время визита в Сингапур в ноябре 1978-го Дэн Сяопин подробно расспрашивал о прямых иностранных инвестициях и их роли в экономическом подъеме. К удивлению принимавшей стороны, Дэн открыто признал ошибки коммунистического правительства Китая и попросил у первого премьер-министра Республики Сингапур Ли Куан Ю совета, как улучшить ситуацию в китайской экономике. Более чем 10 лет спустя Ли Куан К) вспоминал:

В 1978 году, за, ужином, я, сказал Дэн Сяопину, что китайцы Сингапура были потомками неграмотных безземельных крестьян, покинувших провинции Гуандун и Фуцзянъ в Южном Китае. Ученые, чиновники и литераторы остались в Китае и оставили там свое потомство. Поэтому не было ни одного достижения, которого сумел добиться Сингапур, которого Китай не смог бы превзойти. Я понял, что Дэн принял, вызов, который я исподволь подбросил ему тогда, за ужином, 11 лет назад (Lee Kuan Yew 2000: 645).

Знакомство Китая с внешним миром не сводилось к заграничным поездкам представителей власти. Отчеты членов делегаций о визитах за рубеж распространялись среди партийцев и даже становились достоянием широкой общественности. В качестве примера можно привести отчеты Дэн Лицяня, Ma Хуна, Сунь Шанцина и У Цзяцзюня (Deng Liquan, Ma Hong, Sun Shangqing, Wu Jiajun 1979). Во время поездки в Японию в конце 1978 года, организованной Комитетом по экономике при Госсовете КНР, 23 члена делегации посетили 43 компании в разных японских городах, а также городские и сельские домохозяйства и школы. В их отчетах ясно прослеживались две темы: все авторы признавали провал экономической политики, однако продолжали верить в социализм. Характерны следующие цитаты:

В соответствии с учением, Маркса, невозможно реализовать принцип «Каждому по потребностям,» без радикального увеличения производства товаров. Это вполне достижимо, что доказывает пример Японии. Капиталистическая Япония, производит товары в гораздо больших объемах и в более широком, ассортименте, чем мы. Мы социалистическая страна. Весьма вероятно, что мы можем достичь их уровня развития и превзойти его (Ibid., 4).

Мы являемся социалистическим обществом. Наши институты гораздо лучше капиталистических. Но из-за недостатка опыта мы допустили ошибки при строительстве социализма. В итоге превосходство социалистической системы полностью не реализовано. Завершившийся недавно Третий пленум ЦК КПК 11-го созыва, подытожил основные уроки построения социализма в течение последних SO лет и в то же время призвал учиться на лучших зарубежных примерах. Мы обязательно выполним программу «четырех модернизаций» к концу этого столетия при условии, что будем придерживаться плана, начертанного партией, и неустанно трудиться, используя передовые технологии и методы управления во благо социализма (Ibid., 53").

В правление Мао Цзэдуна, особенно с середины 1960-х годов, капитализм считали злом; «загнивающей» системе противопоставляли социализм – более совершенный, прогрессивный строй, у которого блестящее будущее. Благодаря строжайшему контролю над СМИ и самоизоляции Китая жители страны, включая правящую верхушку, не могли получать информацию о реальной жизни в капиталистических странах. Зарубежные визиты продемонстрировали китайским лидерам, что такое капитализм, и, по словам Дэн Сяопина, позволили им «понять, что значит модернизация». Члены делегаций, увидевшие, что уровень жизни рабочих и крестьян в Японии гораздо выше, чем в Китае, возвращались домой, уже не доверяя официальной антикапиталистической пропаганде. Их поразил творческий потенциал капитализма, его бурлящая энергия; стагнация в китайской экономике и безнадежная технологическая отсталость, напротив, внушали стыд. Пропасть была слишком велика, а контраст слишком резок, чтобы китайское руководство могло закрыть глаза на допущенные в прошлом ошибки.

Более того, зарубежные поездки подсказали некоторые идеи насчет того, как преодолеть нищету и догнать капиталистические страны. Например, в Сингапуре Дэн Сяопин понял, что прямые иностранные инвестиции помогут Китаю получить доступ к необходимым для скорейшей индустриализации знаниям в области технологий и управления. Стремительность, с которой Япония и Западная Европа поднимали разрушенную Второй мировой войной экономику, убедила китайских гостей в том, что их страна сможет наверстать упущенное, если наладит внешнеэкономические связи с Западом и начнет импортировать передовые технологии.

7

Как только Китай перешел к политике открытости, стали стремительно расти объемы внешней торговли. В 1977 году внешнеторговый оборот Китая (импорт плюс экспорт) едва дотягивался до 14 миллиардов долларов США. Для сравнения: внешнеторговый оборот Тайваня в ту пору составлял 18 миллиардов долларов США, Южной Кореи – 21 миллиард, Японии – 141 миллиард. В 1978 году Китай увеличил показатель на 50 %. Огромную роль в этом сыграл Гонконг. По словам Ричарда Вона, «Китай открылся миру с помощью» Гонконга (Wong 2008: 4). 31 августа 1978 года гонконгский бизнесмен К. П. Чао подписал контракт на открытие завода в Чжухае в провинции Гуандун (Du Mingmmg 2008) – о чем гонконгские газеты сообщили на первых полосах. Этот договор стал первым после смерти Мао Цзэдуна примером привлечения Китаем иностранных инвестиций. Два года спустя в провинциях Гуандун и Фуцзянъ появились четыре особые экономические зоны, и иностранцы (включая китайцев, проживавших за границей – на Тайване, в Гонконге, Макао и других странах) получили больше возможностей открыть свой бизнес в Китае, привнося туда капитал, современные технологии и доступ к мировым рынкам.

Сразу же после провозглашения курса на внешнюю открытость в Китай хлынул поток потребительских товаров, произведенных на Тайване, в Гонконге, Японии и других странах; для китайских потребителей они были в новинку. Чтобы противопоставить данный этап в политике внешней открытости тому, что был несколькими годами ранее, при Хуа Гофэне, экономисты используют следующие термины: «поддержка экспорта» vs. «импортозамещение». Стимулирование экспорта в последующие десятилетия стало центральным пунктом экономической реформы. Новый подход отличался от «скачка вовне», сводившегося к импорту западных технологий и наращиванию производственных мощностей в Китае с тем, чтобы самостоятельно производить современные средства производства и потребительские товары. Однако традиционное противопоставление «стимулирование экспорта против замещения импорта» скорее скрывает, чем выявляет решающее различие. Когда Китай совершал «скачок вовне», импортные западные технологии предназначались для нескольких специально отобранных государственных предприятий; когда же страна начала поддерживать внешнюю торговлю, последние достижения науки и техники, воплощенные в импортировавшихся товарах широкого потребления и продукции производственно-технического назначения, стали достоянием всего общества.

Распространение знаний в эпоху политики стимулирования внешней торговли и закрытость в эпоху «скачка вовне» – вот что определяло успех или неуспех начинаний. Не подлежит сомнению, что, пойдя по пути стимулирования экспорта, Китай сумел извлечь выгоду из своих сравнительных преимуществ. Однако главным достоинством новой политики было то, что она оказала долгосрочное влияние на распространение и накопление знаний, особенно в сфере современной науки и технологий, а это выходит за рамки статичной логики сравнительных преимуществ.

Когда в конце 1970-х годов Китай взял курс на открытость, он сильно отставал от Запада в технологическом отношении. Как только китайцы получили возможность наверстать упущенное, они тут же воспользовались ростом экономической эффективности, произошедшим благодаря преодолению технологического разрыва между Китаем и Западом. Китай рано или поздно должен был стать капиталистическим, как предсказывал Стивен Чунг (Cheung [1982] 1986). Но никто не знал, как пойдет этот процесс.

8

Мало кто мог предположить, что Коммунистическая партия Китая будет в конце концов привержена рыночной экономике. Однако сегодня общепризнано, что идея перевести экономику страны на капиталистические рельсы принадлежала именно правительству. Какие конкретные шаги предприняло китайское руководство, чтобы осуществить столь радикальные преобразования?

Ответ следует искать в коммюнике, опубликованном в последний день работы исторического Третьего пленума ЦК КПК 11-го созыва, который проходил в Пекине с 18 по 22 декабря 1978 года. Этот пленум стал поворотным моментом в истории Китайской Народной Республики, положив начало постмаоистским экономическим реформам. Хотя коммюнике обходит стороной допущенные Мао ошибки, в нем с необычайной откровенностью говорится о прошлых неудачах партии и о целях экономической реформы[75].

В коммюнике было четко указано, что «необходимо перенести центр тяжести всей работы партии и внимание китайского народа на осуществление социалистической модернизации» (Ibid., 459). Это подразумевало отказ от доктрины классовой борьбы, которой Мао следовал на протяжении нескольких десятилетий и которая привела к преследованиям миллионов партийцев, госслужащих и интеллектуалов. Авторы коммюнике признавали, что маоистская политика обусловила «ряд проблем в сфере экономического положения городского и сельского населения, которые долгие годы оставались неразрешенными» (Ibid.). В документе также говорилось о необходимости материального вознаграждения. В отличие от Мао Цзэдуна, считавшего, что рабочих и крестьян мотивирует главным образом революционный энтузиазм, авторы коммюнике на первый план выдвинули материальную заинтересованность. «Следует шаг за шагом повышать благосостояние городского и сельского населения, опираясь на рост производства. Необходимо решительно бороться с бюрократическим чванством, позволяющим не замечать насущных экономических проблем, с которыми сталкивается народ» (Ibid., 460). Если бы не эти изменения в политике партии, Дэн Сяопин едва ли выступил бы со своим знаменитым лозунгом «Пусть сначала разбогатеет часть населения».

Особое внимание в коммюнике уделялось изначальному недостатку существовавшей экономической системы – излишней централизации государственного управления, что перекликалось с основной мыслью, высказанной Мао Цзэдуном в докладе «О десяти важнейших взаимоотношениях». «Генеральная линия, предложенная товарищем Мао Цзэдуном в 1956 году в докладе „О десяти важнейших взаимоотношениях", является объективным отражением экономических законов, а также важной гарантией политической стабильности в обществе» (Ibid., 459), – подчеркивали авторы коммюнике. Неудивительно, что, говоря о путях решения этой проблемы, они также обращались к идеям Мао:

Одним из серьезных недостатков системы, экономического управления является чрезм, еюная, концентрация власти, а потому необходимо смело и планомерно – першашъ ее от высшего руководства нижестоящим органам власти, чтобы местные органы власти, а также промышленные и сельскохозяйственные предприятия получили больше прав на принятие управленческих решений в рамках единого государственного плана; следует приложить немало усилий, чтобы на всех уровнял упростить работу органов власти, ответственных за экономическое управление, передавая большую часть их функций специализированным компаниям или хозяйственным объединениям, необходимо строго следовать экономическим законам… Необходимо под централизованным руководством– партии покончить с неспособностью провести черту между партией, правительством и предприятиями; прекратить практику, при которой правительственные органы подменяются партийными, а администрации предприятий – правительственными учреждениями; распределить обязанности в зависимости от уровня управления, вида работ и конкретных индивидуумов; предоставить органам управления и руководящим кадрам больше полномочий и усилить их ответственность; сократить количество заседаний и объем, канцелярских работ в целях повышения производительности труда; ввести систему экзаменов, поощрения и наказания, повышения и понижения в должности. Данные меры позволят в полную силу задействовать инициативу, энтузиазм и творческие способности на четырех уровнях – в центральных ведомствах, в местных органах власти, в руководстве предприятий и среди рабочих, а, также активизировать все отрасли и межотраслевые связи социалистической экономики (Ibid., 459–460).

Авторы коммюнике особо выделяют сельское хозяйство как самое слабое звено в цепи. «Коммунистическая партия должна сосредоточить внимание прежде всего на обеспечении скорейшего подъема сельского хозяйства – основы национальной экономики. Оно сильно пострадало за последние годы и остается крайне ослабленным» (Ibid., 460). Однако предложенные меры укрепления сельского хозяйства сводятся к очередной разновидности ценового контроля:

Госсовет принял решение повысить закупочные цены на зерновые на 20 % начиная с 1979 года, когда будет продаваться летний урожай; цены на зерно, закупленное сверх установленных квот, должны быть подняты еще на 50 %; следует также повышать закупочные цены на хлопок, масляничные и сахароносные культуры, побочную продукцию животноводства, водные и лесные продукты, прочие фермерские и побочные продукты шаг за шагом, в зависимости от конкретных условий. Необходимо снизить фабричные и рыночные цены, пи, сельскохозяйственную технику, химические удобрения, инсектициды, изделия из пластика и прочие промышленные товары, предназначенные для сельского хозяйства, на 10–15 % в 1979 и 1980 годах за счет сокращения себестоимости продукции (Ibid.).

Китайское правительство считало, что социалистическая модернизация станет «новым великим походом», «масштабной, всеобъемлющей революцией», которая потребует постоянных целенаправленных усилий. Авторы коммюнике рекомендуют, как добиться поставленной цели, однако таким образом, чтобы местные власти смогли проявить инициативу:

Выполнение программы «четырех модернизаций» требует значительного роста производительных сил (что в свою очередь предполагает разноплановые изменения тех аспектов отношении между производством и надстройкой, которые не способствуют развитию производительных сил), а также изменений в методах управления, образе мыслей и действий, если они препятствуют росту этих сил. Таким, образом, социалистическая модернизация является масштабной, всеобъемлющей революцией (Ibid., 459).

Следует отметить, что согласно коммюнике «изменения в методах управления, образе мыслей и действий» должны служить исключительно «росту производительных сил» (Ibid.). В последующие годы «рост производительных сил» будет служить основным критерием при оценке экономических реформ и применяемых методик.

Хотя в коммюнике четко сформулирована долгосрочная цель реформы – «превратить [Китай] в современную, могущественную социалистическую страну до конца столетия» (Ibid.), – документ не содержит стратегии или программы. Китайское руководство, практически ничего не зная о рыночной экономике, ни разу не упомянуло в коммюнике термин «рынок»[76]. Сейчас в порядке вещей говорить о Третьем пленуме ЦК КПК 11-го созыва как об отправной точке рыночных реформ в Китае. Признавая историческую важность пленума и коммюнике 1978 года, важно понимать, что китайские лидеры на тот момент даже не задумывались о рыночной экономике. Однако они были готовы принять новые, обеспечивающие «рост производительных сил» идеи и методы, подвергая их проверке практикой, – по крайней мере так они утверждали.

Рассматривая коммюнике 1978 года в историческом контексте, следует отметить, что постмаоистская экономическая реформа в Китае была далеко не первой попыткой КПК реорганизовать социалистическую экономику. Инициированные Мао кампании по децентрализации власти (первая – в середине 1950-х годов, вторая – во времена «культурной революции») не смогли вдохнуть новую жизнь в социалистическое хозяйство. «Культурная революция» показала, что надежды Мао Цзэдуна на классовую борьбу и перманентную революцию нереалистичны и чреваты гибелью для страны. Хотя его решение провести децентрализацию для укрепления ослабленной социалистической системы могло показаться как минимум неоднозначным, китайская экономика стала гораздо менее централизованной, чем экономики других социалистических стран. Более того, тот факт, что авторы коммюнике, так же как и Мао, признали чрезмерную централизацию главной проблемой социалистической экономики, сделал этот документ особенно важным для дальнейшего развития Китая.

В качестве экономической стратегии коммюнике мало чем отличается от тезисов, изложенных Мао Цзэдуном в докладе «О десяти важнейших взаимоотношениях». Авторы полностью согласны с выводом «великого кормчего»: больше всего социалистической экономике мешает чрезмерная концентрация власти. Но в отличие от Мао авторы коммюнике главной задачей считают «рост производительных сил» – то есть рост экономики, если обойтись без марксистских терминов. Правда, призыв перенести центр тяжести на развитие экономики (на «четыре модернизации») впервые прозвучал еще в 1964 году – в экономической программе Чжоу Эньлая. Вторым важным отличием коммюнике от доклада Мао является предложенное в нем новое решение проблемы излишней централизации власти, а именно: передать полномочия не только местным органам власти, но и предприятиям.

Как политическая стратегия коммюнике – это абсолютно гениальный документ. Авторы начинают с того, что восхваляют Мао, называя его великим марксистом, и призывают китайский народ «еще теснее сплотиться под знаменем идей Мао Цзэдуна». Такое вступление было призвано переключить внимание партии с маоистской теории классовой борьбы на социалистическую модернизацию – цель, способную объединить всю нацию. Главной задачей коммюнике провозгласило превращение Китая к концу XX столетия в «могущественную современную социалистическую державу»[77], что не могло вызвать возражений. Заявленная в коммюнике верность учению Маркса-Ленина-Мао Цзэдуна позволила предотвратить идеологический хаос и обеспечить политическую стабильность, необходимую для проведения экономических реформ. Поскольку Мао Цзэдун продолжал пользоваться огромным авторитетом среди партийцев, военных и простых китайцев, развенчание культа «великого кормчего» и отказ от его учения могли подорвать легитимность власти и посеять политическую смуту. Новое правительство правильно рассчитало маневр: воздав хвалу Мао, оно в то же время отказалось от его радикальной политики и переключилось на развитие экономики. напомнив китайцам, что Мао призывал «искать правду в фактах» и видел «в практике критерий истины», оно освободило себя от оков идеологии.

9

За два года, пролегшие между смертью Мао Цзэдуна и Третьим пленумом, Китай успел отойти от радикального маоизма. После смерти «великого кормчего» страну охватил кризис, а политическая неопределенность усугубила его. Хуа Гофэн, пользуясь поддержкой Цзяньина и других ветеранов армии, свергнул «банду четырех», покончил с «культурной революцией» и быстро восстановил политический порядок. Но гораздо важнее то, что Китай открылся внешнему миру – передовым технологиям, капиталу, рыночной теории и практике. Вместе с тем Хуа Гофэн постепенно, но решительно переместил фокус внимания правительства с радикальной теории перманентной революции на социалистическую модернизацию. Эти изменения были закреплены на Третьем пленуме ЦК КПК, ознаменовавшемся возвращением Дэн Сяопина во власть. Хотя в опубликованном на пленуме коммюнике нет плана экономических реформ, призванных обеспечить социалистическую модернизацию, его авторы демонстрируют политическую мудрость, стремясь сплотить все социальные группы под общим знаменем «перехода к социалистической модернизации, задуманного еще Мао Цзэдуном». На самом деле Китаю посчастливилось с тем, что коммюнике не предусматривало никаких конкретных мер – разве что для сельского хозяйства. Учитывая низкую степень информированности тогдашнего китайского руководства, нетрудно предположить, что любые распоряжения принесли бы скорее вред, чем пользу. И все же начиная с Третьего пленума китайское правительство стало исповедовать прагматический подход, подвергая свои решения проверке практикой и охотно пробуя всевозможные способы подстегнуть «рост производительных сил». Возможно, Китай был слабо вооружен для проведения рыночных реформ, но ментально он был к ним подготовлен.

Третий пленум ЦК КПК 11-го созыва стал важнейшим событием в истории Китайской Народной Республики: он позволил Коммунистической партии заново консолидировать власть в своих руках и наметил пути воссоединения раздробленного общества. Принятые на пленуме решения направили творческие способности китайского народа, его энергию и энтузиазм в новое русло – на социалистическую модернизацию вместо классовой борьбы. В конце 1978 года Китай вновь подошел к переломному моменту своей истории, как в 1949-м. Но на этот раз китайскому народу повезло больше. Китайское руководство и мировое научное сообщество считают, что Третий пленум стал отправной точкой рыночных преобразований в Китае, началом истории блестящих успехов, которая развертывалась на протяжении последующих 30 лет. Страна, занимавшая первое место в мире по численности населения, превратилась из бедного социалистического государства со стагнирующей экономикой в одного из мировых лидеров в области экономического роста[78]. Существует, однако, соблазн преувеличить значение Третьего пленума, признав его судьбоносным, предопределившим дальнейшее развитие страны. Сказать, что пленум запустил цепь событий, которые с неизбежностью привели к переходу китайской экономики на рыночные рельсы, нельзя. Скорее, это рыночные реформы придали значимость Третьему пленуму, превратив его в ярчайший переломный момент в истории КНР. Если бы реформы не увенчались успехом, Третий пленум остался бы в памяти как очередная тщетная попытка китайского руководства модернизировать экономику.

В любом случае Китай приступил к реформам, не дожидаясь конца 1978 года. 8а два года, прошедшие со смерти Мао в сентябре 1976 года до Третьего пленума в декабре 1978-го, Китай распростился с радикальной маоистской идеологией и признал в качестве первоочередной задачи развитие экономики. «Культурная революция» завершилась вскоре после ареста «банды четырех», и новое китайское правительство во главе с Хуа Гофэном тут же поставило во главу угла социалистическую модернизацию. В 1976 году китайские власти вернулись к программе «четырех модернизаций», а годом позже взяли курс на «скачок вовне». По инициативе Ху Яобана КПК реабилитировала сотни тысяч партийных функционеров и «правых уклонистов», которые пострадали от «чистки» во времена «культурной революции». Многие из них вновь заняли руководящие посты и стали проводниками реформ.

Возглавив Центральную партийную школу и редакцию журнала «Лилунь Дунтай», Ху Яобан сыграл решающую роль на первом этапе реформ: ему удалось ослабить влияние марксистской идеологии на общественное мнение. Журнал «Лилунь Дунтай» стал рупором новых идей. Опубликованная в нем статья «Практика как единственный критерий истины» породила политическую дискуссию, имевшую важные последствия. К концу 1978 года – моменту проведения Третьего пленума в Пекине – практика возобладала, потеснив марксизм и «маленькую красную книжицу Мао». Этот идеологический сдвиг позже будет признан первым «массовым освобождением умов» в истории КНР (Shen Baoxiang 2004: 71; Ma Licheng 2008: 6-15).

Сразу после окончания «культурной революции» Китай взял курс на открытость внешнему миру. Китайские лидеры часто ездили за границу, чтобы восстановить отношения с другими странами, испорченные за предыдущее десятилетие, и своими глазами увидеть, насколько сильно отстал Китай. Нормализация американо-китайских отношений 1 января 1979 года и последовавший за ней визит Дэн Сяопина в США ускорили примирение Китая с Западом. По иронии, познакомившись с достижениями капиталистических экономик в Азии, Европе и США и выразив свое восхищение их быстрым развитием, китайские лидеры лишь укрепились в вере в социализм. Они не сомневались, что внутреннее превосходство социалистической системы позволит модернизировать экономику быстрее, чем это удалось Западу однако добиться этого можно, только если Китай поставит себе на службу инновационную мощь капитализма. Эти идеи получили развитие на Третьем пленуме ЦК КПК 11-го созыва. Публикация коммюнике 1978 года, а также возвращение Дэн Сяопина и Чэнь Юня в правительство способствовали дальнейшим преобразованиям в политике и экономике.

Сразу же после Третьего пленума китайское правительство приступило к реформам в области, считавшейся одним из наиболее слабых мест социалистической экономики, – на государственных предприятиях. В коммюнике 1978 года утверждалось: «Одним из серьезных недостатков системы экономического управления является чрезмерная концентрация власти»[79], – следовательно, необходимо было передать ее как местным органам власти, так и хозяйственным организациям, чтобы «местные органы власти, а также промышленные и сельскохозяйственные предприятия получили больше прав на принятие управленческих решений в рамках единого государственного плана»[80]. Идея напрямую передать власть предприятиям не имела прецедента в истории Китая. Памятуя о том, что в эпоху Мао все попытки спасти экономику за счет децентрализации управления провалились, китайские лидеры решили опробвать иной подход. На заседании Госсовета в сентябре 1978 года Ли Сяньнянь выразил сожаление, что предыдущие попытки реформирования китайской экономики свелись лишь к передаче полномочий местным органам власти, в то время как положение предприятий только ухудшилось из-за бюрократической косности и волокиты (Xiao Donglian 2004: 189).

Идея хозяйственной самостоятельности предприятий высказывалась не впервые, по крайней мере в академических кругах. Гу Чжунь и Сунь Ефан стали первыми китайскими экономистами, выступившими с критикой советской плановой модели и предложившими применить рыночные принципы в социалистической экономике (Cao Jianguo 2000: 377–392). Оба считали, что государственные предприятия должны сохранять самостоятельность и стремиться к извлечению прибыли. Еще в 1956 году Гу Чжунь писал о том, что при социализме необходимы рынок и производство товаров для последующего обмена. Спустя год его обвинили в правом уклонизме, и он провел большую часть жизнь в тюрьме и исправительных лагерях

(Ibid., 411–427). В 1974 Гу умер от рака, так и не дождавшись конца «культурной революции». Сунь Ефан считал, что ахиллесова пята социалистической экономики – отсутствие самостоятельности у государственных предприятий, а не централизация власти, как думал Мао, и не децентрализация, как полагали оппоненты «великого кормчего» (Wu Jinglian 2003: 52). В 1961 году Сунь, выступивший с критикой децентрализации управления, на которой настаивал Мао, был объявлен «величайшим ревизионистом в Китае»; во времена «культурной революции» он провел в тюрьме семь лет. После смерти Мао Цзэдуна китайское руководство вспомнило об идеях этих экономистов и взяло их на вооружение (Ibid., 138; Feng Shen, Chen Li 2008: 89).

1

Во время зарубежных командировок китайские лидеры лишний раз убедились в том, что главное – не децентрализация власти, а самостоятельность госпредприятий. Больше всего их поразила высокая производительность и динамизм капиталистических компаний. В отличие от Nissan – фирмы, которая произвела глубочайшее впечатление на Дэн Сяопина в ходе его визита в Японию в 1978 году, – погрязшие в бюрократизме китайские предприятия были крайне неэффективны. Неудивительно, что после Третьего пленума китайское руководство объявило реформу госкомпаний главным условием роста социалистической экономики. В редакционной статье в газете «Жэньминь Жибао» от 19 февраля 1979 года, отражавшей официальную позицию китайского правительства, говорилось: «Самая неотложная задача нынешней экономической реформы – это расширить самостоятельность крупных государственных предприятий»[81]. В течение нескольких последующих лет реформа предприятий – в первую очередь наделение полномочиями государственных предприятий и предоставление им возможности сохранять у себя прибыль – являлась самой важной частью экономической перестройки (Wu Li 1999: 841–846; Wu Jinglian 2003: 138–144; Xiao Donglian 2004: 191).

Местные органы власти, знакомые с хозяйственными реалиями, прекрасно осознавали, что улучшение работы государственных предприятий – фундаментальный фактор решения проблем социалистической экономики. Реформа госпредприятий началась еще до Третьего пленума. В октябре 1978 года появилась информация о первых успехах: отличилась провинция Оычуань во главе с губернатором Чжао Цзыяном, которого в 1980 году назначат премьером Госсовета (Tang Jisheng 1998: 358; Wu Li 1999: 842). Реформа значительно ограничила власть различных ведомств над государственными предприятиями, руководители которых получили право самостоятельно принимать решения по некоторым вопросам. В частности, у них появилась возможность назначать менеджеров среднего звена (хотя увольнять сотрудников им не разрешили), оставлять себе определенную часть прибыли и увеличивать объемы производства сверх показателей, указанных в Госплане. Третий пленум придал всем этим переменам дополнительный импульс. К началу 1979 года число затронутых реформой предприятий в одной только Сычуани достигло сотни (Wu Li 1999: 842). К ним присоединились еще 50 предприятий в соседней провинции Юньнань (Shirk 1993: 200). Изучив успешный сычуаньский опыт, Госсовет КНР в мае 1979-го выбрал для проведения аналогичных преобразований восемь крупных государственных предприятий, в том числе ведущего производителя стали Capital Steel и ряд других компаний в Пекине, Шанхае и Тяньцзине. К концу 1979 года к программе присоединились более 4200 крупных госпредприятий (Wu Jinglian 2005: 145). К 1981-му в Китае (за исключением Тибета) было уже более 6600 реформированных госпредприятий.

Помимо предоставления предприятиям прав принимать управленческие решения китайское правительство приняло ряд других мер, направленных на реформирование промышленности. К тому времени многим стало понятно, что государственным предприятиям мешают два вида ограничений. Во-первых, не имея права самостоятельно принимать решения, предприятия становились пешками в руках различных представителей власти. Они не могли сами решать, что производить и в каких объемах, кого нанимать на работу, а кого увольнять, сколько денег инвестировать, как вознаграждать труд руководителей и рабочих. На самом деле государственные предприятия только назывались «предприятиями». Таким образом, в первую очередь надлежало реформировать госкомпании, предоставив им право самостоятельно вести бизнес – как полагается настоящим предприятиям.

Вторым препятствием была раздробленная структура промышленности. Поскольку Мао неоднократно предпринимал попытки сделать каждую административно-территориальную единицу (от провинций до уездов) как можно более независимой в экономическом плане, китайские госпредприятия были невелики, однако их было чрезвычайно много и все они работали в полной изоляции друг от друга. Даже добывающие и перерабатывающие компании в одной и той же отрасли взаимодействовали чаще всего не напрямую, а через правительственных чиновников. Таким образом, государственные предприятия в разных административно-территориальных единицах образовывали группу промышленных объектов, подчинявшихся местным органам власти[82]. Для решения этой структурной проблемы Госсовет в июле 1980 года призвал к объединению и укрупнению госпредприятий (Xiao Donglian 2004: 204). Что касается машиностроения (наиболее фрагментированной отрасли народного хозяйства во времена Мао Цзэдуна), в начале 1981 года Госкомитет по машиностроению предложил государственным предприятиям осуществить слияние. Кампания по слияниям охватила даже госаппарат. К 1982 году было создано Национальное бюро машиностроения, объединившее четыре ранее существовавших ведомства (Kuang Jiazai, Gai Jun 2004: 311–312).

Вдобавок к преобразованиям в системе управления промышленностью Госсовет решил поставить эксперимент с «комплексной реформой национальной экономической системы» в масштабе целых городов (Zong Han 2007: 30–41; Peng Shen, Ohen Li 2008: 125–128). Первым «подопытным» городом в октябре 1981 года стал Шаши в провинции Хубэй, население которого составляло 243 тысячи человек. В марте 1982-го за ним последовал Чанчжоу в провинции Цзянсу – сопоставимый по размеру город. В феврале 1983 года к ним присоединился Чунцин – первый крупный город, ставший экспериментальной площадкой для «комплексной экономической реформы». В мае участие в проекте приняли еще несколько крупных городов с населением несколько миллионов человек – Вухань, Шэньян, Далянь, Харбин, Гуанчжоу и Сиань. Город Шаши – первопроходец на пути реформ – вырвался из безвестности, оставив след в истории перестройки китайской экономики. Он первым объединил фирмы, чтобы сократить издержки за счет укрупнения масштаба производства; позволил предприятиям самим решать, какую продукцию выпускать; расширил возможности предприятий в сфере кадровой политики; создал систему экономической ответственности руководства. Данный этап экономических реформ оставил очень мало документальных свидетельств, и ученые обошли его вниманием[83] – возможно, потому, что по сравнению с особыми экономическими зонами успехи городов-экспериментаторов кажутся весьма скромными. И все же пилотные проекты в городах – наряду с реформой госпредприятий и реструктуризацией промышленности – наглядно показывают, что в конце 1970-х – начале 1980-х годов китайское правительство прилагало целенаправленные усилия в целях реформирования промышленности.

В общем и целом предприятия быстро откликнулись на нововведения. Получив право самостоятельно принимать управленческие решения, они увеличили объем производства и повысили свою эффективность. В результате доходы рабочих возросли (до этого в течение многих лет им не повышали зарплату). В конце 1980 года была введена система контрактов, устанавливающих компетенцию руководителя. Она, с одной стороны, гарантировала менеджерам высшего звена независимость, а с другой – подробно описывала их обязанности. На стратегическом уровне самое важное, непреходящее наследие реформы состояло в том, что она покончила с монополией централизованного планирования в организации промышленного производства. Государственные предприятия, выполнив план, могли сами решать, что им производить. Благодаря этому социалистическая экономика сумела «перерасти план» (Naughton 1995)[84]. Когда государственные предприятия начали производить товары, не предусмотренные Госпланом, они превратились в субъекты рынка. Отсюда проистекает характерная особенность китайской экономической реформы, известная как «двухрельсовая система», – сосуществование в государственном секторе экономики как централизованного планового регулирования, так и рыночных элементов (Wu Jinglian 2005: 68–71)[85]. В результате доминирование государственного сектора и отсутствие широкомасштабной приватизации не стали препятствием на пути возникновения рыночных механизмов.

Однако, несмотря на успехи в деле реформирования промышленности, состояние экономики практически не улучшилось – по крайней мере судя по стандартным краткосрочным макроэкономическим показателям. Напротив, с тех пор как предприятия стали удерживать часть прибыли для дальнейшего инвестирования и выплаты компенсации сотрудникам, налоговые поступления в государственный бюджет сократились. Наметился дефицит бюджета, забрезжила угроза инфляции. В 1979 году дефицит достиг беспрецедентного, внушающего тревогу уровня – 17 миллиардов юаней; показатель оставался высоким на протяжении последующего года (12,8 миллиарда). Сводный индекс цен в 1980-м вырос на 6 %; в городах рост превысил 8 %[86]. Китайское правительство, привыкшее к колебаниям индекса вокруг отметки 1 %, было обеспокоено уровнем инфляции, которую считало капиталистическим злом. Китайская экономика еще не полностью оправилась после финансовых проблем, вызванных «скачком вовне», так что дефицит бюджета или инфляция могли с легкостью пустить ее под откос, заодно подорвав политическую стабильность. Китайские власти были вынуждены скорректировать экономический курс и приостановить реформы. Первая волна преобразований, последовавших за Третьим пленумом, вызвала разочарование: настоящего прорыва не получилось.

2

Инициированные государством реформы застопорились. Но понемногу на обочине социалистической экономики забрезжили настоящие перемены. Самые важные сдвиги происходили не в сердцевине экономики, а на ее периферии, слабо контролировавшейся государством. И первопроходцами тут были не государственные предприятия – привилегированные экономические агенты, гордость социализма, – а обездоленные, оставшиеся не у дел маргиналы. Находясь у самого подножия бюрократической пирамиды, вдали от Госплана, они больше других пострадали от системы. Тем не менее именно на обочине китайской экономики произошла серия революций, в результате которых частные предприниматели вновь заняли достойное место в экономике, а страна встала на путь рыночных преобразований. Китай стал капиталистическим благодаря периферийным революциям.

Важнейшая из этих революций произошла в сельском хозяйстве – наиболее ослабленном секторе китайской экономики, сильно пострадавшем при Мао Цзэдуне, особенно от катастрофических последствий «большого скачка». По сравнению с промышленностью аграрная сфера хронически недофинансировалась. Хуже того, прибыль от сельскохозяйственной деятельности направлялась на субсидирование индустриализации – посредством навязанной крестьянам экономии и занижения цен на сельскохозяйственную продукцию. По этой причине большая часть сельского населения была вынуждена голодать, что представляло угрозу для китайских властей во время правления Мао Цзэдуна. Коммюнике 1978 года признало существование этих проблем. В 1979 году китайское правительство значительно повысило закупочные цены на основные виды сельхозпродукции и субсидировало применение химических удобрений, чтобы оживить аграрное производство. Меры оказались довольно эффективными: объем производства вырос.

Однако настоящая аграрная реформа – деколлективиза-ция и введение системы производственной ответственности крестьянских хозяйств – шла снизу вверх.

Частное фермерство в постмаоистском Китае зародилось в уезде Пэнси провинции Оычуань – в деревне Гора Девяти Драконов[87]. Эта деревня была одной из самых бедных в коммуне Цюньли: в районе ее называли «деревней попрошаек». Сентябрьским вечером 1976 года Дэн Тяньюань, секретарь партийной ячейки коммуны, собрал небольшую группу кадровых работников, чтобы обсудить с ними производственные проблемы в деревне. Спорили долго и страстно. В конце концов партийцы договорились опробовать частное фермерство, чтобы решить стоявшие перед колхозом проблемы управления и стимулирования. Осознавая все политические риски, собрание постановило выделить крестьянским хозяйствам в двух производственных бригадах малоплодородные земли, а на остальных территориях придерживаться коллективного хозяйствования. В тот год частные хозяйства собрали с малоплодородных земель в три раза больше, чем колхозники с плодородных. На следующий год площадь земли, отданной под частное фермерство, и количество производственных бригад, получивших участки, выросли. К 1978 году – до того как в Пекине состоялся Третий пленум ЦК КПК – вся коммуна перешла на частное хозяйствование, однако держала это в тайне от местных органов власти. В 1979 году уездные власти провели собрание, на котором обсудили наметившиеся в сельском хозяйстве улучшения, и Дэн Тяньюань раскрыл секрет успеха в деревне Гора Девяти Драконов. Секретарь уездной партийной организации одобрил начинание. В 1980 году в отличившуюся деревню пожаловала делегация из министерства сельского и лесного хозяйства. Глава делегации, в целом возражавший против частного фермерства, похвалил Дэн Тяньюаня за повышение производительности труда и даже предложил сделать деревню экспериментальной площадкой для новой практики.

Гораздо лучше известен другой случай, произошедший спустя два года в деревне Малая Гора провинции Аньхой (в учебниках и официальных отчетах о ней говорят как о «пионере» аграрной реформы)[88]. Малая Гора, как и Гора Девяти Драконов, слыла «деревней попрошаек». Инициатива здесь исходила не от кадровых партийных работников, а от крестьян. В конце 1978 года 18 крестьян тайно подписали договор о том, чтобы попробовать себя в качестве частных фермеров, в обход производственных бригад[89]. Когда настала пора собирать урожай, крестьяне из этой деревни собрали на порядок больше зерна, чем их соседи. Многие окрестные деревни решили, что на будущий год они также займутся фермерством.

Кроме частного фермерства, запрещенного государственной политикой, многие провинции прибегали к другим, более мягким способам реформирования сельского хозяйства. После смерти Мао аграрная политика государства продолжала опираться на фундаментальный принцип централизованного планирования и власти по-прежнему руководствовались лозунгами «Учитесь у Дачжай» и «Зерно – главное звено». Хуже всего было то, что правительство пыталось распространить опыт деревни Дачжай на всю страну[90], лишив местные власти возможности учитывать особенности подведомственных территорий. Например, области, почти полностью лишенные пахотных земель, должны были направить все силы на выращивание зерновых культур. Газвитие иных источников дохода – рыболовства, животноводства и лесоводства – порицалось как капиталистический пережиток и было объявлено вне закона. Провинциальные власти начали кампанию за использование местных ресурсов для оживления сельского хозяйства; громче всех звучали голоса секретарей провинциальных парторганизаций – Чи Вицина из Гуйчжоу Вань Ли из провинции Аньхой и Чжао Цзыяна из Сычуани. Уже в 1977 году Чи, Вань и Чжао предложили местным властям разрешить крестьянам разнообразить источники дохода. Как только крестьяне получили возможность не ограничиваться земледелием, они не только получили новые источники дохода, но и повысили урожайность зерновых. В конце 1970-х – начале 1980-х годов говорили: «За рисом иди к Вань Ли, за хлебом иди к Цзыяну» – поговорка, свидетельствовавшая об успехе этого начинания[91].

После Третьего пленума китайское руководство одобрило развитие рыболовства, лесоводства, животноводства и народных промыслов. Восстанавливать аграрный сектор было поручено коммунам и производственным бригадам. Частное фермерство осталось под запретом. В двух документах, принятых на Третьем пленуме, – «Решениях ЦК КПК по некоторым вопросам ускорения развития сельского хозяйства» и «Правилах работы сельских народных коммун» – частное фермерство приравнивалось к преступной деятельности. Запрет на него действовал на протяжении всего 1979 года. 15 марта 1979-го газета «Жэнь-минь Жибао» опубликовала письмо, в котором читатель из провинции Хэнань обрушивается на частных фермеров за то, что те подрывают социалистический строй в деревне[92], и призывает крестьян и местные органы власти противостоять поползновениям буржуазии. Редакционная статья была написана в том же тоне. Этого было достаточно, чтобы покончить с частными фермерскими хозяйствами в провинции Аньхой, но местные власти во главе с Вань Ли не позволили этого сделать[93]. На Четвертом пленуме ЦК КПК 11-го созыва, который состоялся в сентябре 1979 года, правительство приняло документ, запрещавший как «выделение земли под фермерские хозяйства», так и «заключение договоров подряда с крестьянскими дворами»[94]. Тем не менее частное фермерство продолжало развиваться, скрываясь под разными масками.

В течение 1979 года Вань Ли использовал любую возможность выступить в защиту частного фермерства. Спустя год центральное руководство пересмотрело свои взгляды. Поздней весной 1980-го Чэнь Юнь, Ху Яобан и Дэн Сяопин пришли к выводу, что индивидуальное предпринимательство на селе имеет свои преимущества. Тем не менее далеко не все были с ними согласны. В сентябре компартия достигла компромисса, обнародовав резолюцию, разрешившую частное фермерство только «в тех отдаленных горных областях и бедных отсталых регионах, а также тем производственным бригадам, которые давно зависят от перепродаваемого государством зерна, ссуд на производственную деятельность и социальных пособий» и только в том случае, если «массы утратили веру в коллективное хозяйствование». Другими словами, деколлективизацию разрешили лишь там, где коллективизация провалилась. Понятно, какими политическими мотивами руководствовался центр: он опасался, что декол-лективизация может подорвать социалистический строй, основой которого, как считали в то время, является коллективная собственность. Однако в сельских районах, где «массы утратили веру в коллективное хозяйствование», подрывать было нечего. Таким образом, в бедных районах, в которых социализм потерпел крах, реформа не могла привести к политическим потерям. Стремясь минимизировать возможные политические последствия аграрной реформы, китайское правительство, само того не ведая, проложило путь революции в самом слабом секторе экономики, где сопротивление реформам было минимальным. Между тем многие сельские районы Китая опробовали частное фермерство еще до того, как запрет на него был ослаблен в 1980 году. Именно поэтому китайское правительство пошло на уступки. Пример деревни Малая Гора, достижения которой активно пропагандировал Вань Ли, стал важным аргументом. Но даже после частичного снятия запрета в 1980 году китайские власти потратили больше года на споры, прежде чем официально признать частное фермерство в январе 1982-го. Столь мощное идеологическое сопротивление отчасти объясняется тем, что Мао Цзэдун неоднократно ссылался на частное фермерство как на типичное проявление капитализма, которое, как он считал, может помешать достижению социалистических целей – общего благоденствия и экономического равенства. Сторонники фермерства отмечали его несомненную эффективность – способность воодушевить крестьян и увеличить производство сельхозпродукции. Если власти рассматривали практику как единственный критерий истины, они должны были согласиться с превосходством фермерства над коллективным хозяйствованием. И прагматизм возобладал: частное фермерство в конце концов было признано основой аграрной политики.

Согласно официальной версии, индивидуальное предпринимательство в аграрном секторе негласно расцветало исключительно в деревнях провинции Аньхой, а центральное правительство распространило этот опыт по всему Китаю (см., например: Zheng Tougui 2009: 233). Однако подобная интерпретация событий не соответствует действительности. Фермерские хозяйства возникли в Оычуани за два года до описываемых событий; еще важнее то, что о них едва докладывали «наверх» – до тех пор, пока центральное правительство не санкционировало подобную практику. Известно, что частные фермы существовали в провинциях Гуйчжоу, Ганьсу, Хэнань, а также во Внутренней Монголии (Wu Jinglian 2005: 112). Скорее всего, возникали они и в других местах (Du Runshen 1998: 214). Власти не смогли бы так быстро и успешно провести аграрную реформу без широкой народной поддержки.

Нам будет легче понять, почему Китай так быстро перешел на фермерское хозяйствование, если мы вспомним, что оно не было чем-то новым для китайской деревни. Китай по меньшей мере три раза возвращался к нему после того, как Мао приступил к коллективизации (Fan Xiaochun 2009; см. также: Du Runshen 1998: 16–79; Hu Angang 2008: 341–345). Впервые это случилось в 1956 году, сразу после коллективизации и образования сельских кооперативов. При поддержке вице-премьера Дэн Цзыхуэя, отвечавшего за агросектор, многие провинции практиковали фермерство, а участники дискуссий на страницах «Жэнь-минь Жибао» отзывались о нем весьма благоприятно. В этой связи в центре общего внимания оказался уезд Юнцзя в провинции Чжэцзян. Но в 1957 году отношение к фермерам изменилось и Мао Цзэдун подверг Дэн Цзыхуэя резкой критике. Во второй раз о фермерстве вспомнили в конце 1958 – начале 1959 года, в эпоху «большого скачка»: для многих крестьян это был единственный способ выжить. Фермерские хозяйства появились в нескольких провинциях, включая Хубэй, Хунань, Хэнань, Цзянсу и Ганьсу, но после Лушаньской конференции в июле 1959-го с ними было покончено. В третий раз частное фермерство напомнило о себе в начале 1960-х, когда стало понятно, что «большой скачок» закончился провалом. Эту практику поощряли во многих провинциях, видя в ней временное решение проблемы дефицита зерна. Вначале Мао Цзэдун поддержал развитие индивидуального предпринимательства на селе, но в середине 1962 года травля возобновилась. Тем не менее во многих регионах Китая фермерство выживало, принимая разные обличья (Fan Xiaochun 2009: 382–384).

Необходимо отметить, что частное фермерство – это не унифицированная практика, а, скорее, общее наименование для целого ряда неколлективных форм хозяйствования, спонтанно возникших в сельских районах Китая (Tsou Tang 1986: 198–211; Zweig 1997: 55–56). Коллективное хозяйствование было крайней формой ведения социалистического сельского хозяйства, при которой работы организовывались производственными бригадами (или коммунами, как это было во времена «культурной революции»), а крестьянские дворы рассматривались как лица, работавшие по найму. В качестве примера такой крайности можно привести государственные хозяйства. На другом полюсе находились крестьянские дворы, занимавшиеся фермерством, тогда как производственные бригады выступали в качестве землевладельцев. Между этими двумя полюсами располагается целый спектр промежуточных договорных форм, каждая из которых определяла права и обязанности крестьянских дворов во взаимоотношениях с производственной бригадой. Объединяет их одно – отклонение от насаждавшейся Мао модели чистого коллективизма. Стоило китайскому правительству провозгласить частное фермерство государственной политикой, разнообразие форм хозяйствования исчезло. Система производственной ответственности (закрепление за крестьянскими домохозяйствами производственных заданий), принятая во всем Китае начиная с 1982 года, покончила с производственными бригадами на селе – колхозы в той или иной форме (включая знаменитые деревни Дацю в Тяньцзине и Хуаси в провинции Цзянсу) сохранились лишь в нескольких районах. Таким образом, крестьянский двор превратился в единственного субъекта в сельском хозяйстве.

3

Это вынужденное единообразие вполне объяснимо, если посмотреть на него с точки зрения людей, ответственных за определение курса и воплощение решений в жизнь. Безусловно, было бы гораздо сложнее согласовывать между собой различные формы хозяйствования и договорные отношения. Нельзя было исключать и такой сценарий, при котором местные партийные кадры, будь у них выбор, постарались бы сохранить статус-кво и помешать реформам. Единая для всей страны система закрепления производственных заданий за крестьянскими дворами и роспуск производственных бригад позволили правительству успешно провести аграрную реформу, задействовав вертикаль власти. Но как только система производственной ответственности была возведена в ранг государственной политики, само существование колхозов стало восприниматься как прямое посягательство на реформу. В результате из-за политического давления вынуждены были закрыться даже успешные колхозы[95].

Но с точки зрения развития институтов навязанное единообразие и насильственный роспуск производственных бригад, вне всякого сомнения, представляли собой шаг назад. В китайской деревне семья всегда была первичной ячейкой общества и формой его организации – вплоть до социалистических преобразований 1950-х годов. Несмотря на полный провал в сельском хозяйстве, инициированный Мао социальный эксперимент все же привел к организационной революции в деревне. Впервые в истории китайская деревня переживала рождение коллективных объединений, которые не были основаны на принципе родства, – то есть производственных бригад и коммун. Пусть организационная революция была инспирирована государством – она породила новую организационную инфраструктуру за рамками семьи, рода и клана.

В мире технологий с появлением новых изобретений предшествующие достижения часто утрачивают актуальность или вовсе выходят из употребления. Например, с распространением персональных компьютеров с удобными в использовании программами для обработки текста исчезла надобность в печатных машинках. Каждое новое поколение компьютерных микросхем, как правило, превосходит предыдущее и вытесняет его. Но с институциональными изменениями все обстоит иначе. Институты нельзя мерить с помощью какой-либо одной шкалы в силу их сложности и многогранности. Разнообразие институтов скорее благоприятствует инновациям.

Современное общество по сравнению с аграрным зависит от огромного числа формальных и неформальных организаций, которые взаимодействуют между собой с помощью правил и норм, включая цены[96]. Более того, организации часто имеют специализированный характер и отличаются друг от друга по целому ряду разноплановых признаков. Конститутивные правила, которые определяют сущность организаций и границы их деятельности, а также регулирующие правила, которые направляют и контролируют отношения между организациями, также различаются по ряду признаков. Разнообразие организаций, включая способы образования и функционирования, является важным условием как подвижности, так и устойчивости социальной и экономической жизни. Поскольку производственные бригады и коммуны в Китае были созданы по указу государства, они не отличались разнообразием в организационном плане. Однако у них были определенные конкурентные преимущества перед крестьянскими дворами, когда следовало решить требовавшую коллективных усилий задачу, как, например, орошение. Даже в земледелии производственная бригада была бы вынуждена приспособиться к новым условиям и действовать более эффективно, чтобы успешно конкурировать с фермерскими хозяйствами, – что и показали отдельные случаи выживания таких бригад. Полный отказ от производственных бригад в деревне был равносилен уничтожению скудного организационного капитала, нажитого Китаем[97].

Инициаторами и действующими лицами периферийной революции, приведшей в конце концов к приватизации производства сельскохозяйственной продукции, были крестьяне и местные органы власти. Процесс шел снизу вверх. Частное фермерство возродилось в Китае еще тогда, когда Пекин продолжал всячески ему противиться, видя в нем врага социализма. Проведенные Пекином реформы (например, повышение закупочных цен на зерно), несомненно, способствовали росту производства сельхозпродукции, но аграрная реформа в Китае обрела собственное лицо и силу благодаря тому, что зародилась в низах. «Деревни попрошаек» в Оычуани и Лньхое – всего лишь два примера триумфального возрождения фермерства вопреки сильному политическому противодействию. Скорее всего, частное фермерство процветало и в других районах с молчаливого согласия местных властей; главным результатом этого начинания стало упрощенное введение системы производственной ответственности крестьянских дворов.

Тем не менее государство сделало большое дело, дав добро начавшейся в низах революции. До тех пор пока правительство не разрешило частное фермерство, крестьяне постоянно сомневались в законности своих действий и в собственной безопасности, а потому не решались на долгосрочные инвестиции. Совместные усилия крестьян – хранителей знаний и опыта – и государства – единственной законной стороны, способной превратить добровольное соглашение в социальный институт, – создали эффективное государственно-частное партнерство, чтобы провести институциональные изменения.

Требуется немало времени, чтобы спонтанно возникшие институты закрепились – то есть укоренились в умах людей, став частью их образа мыслей и действий. Такие институты суть порождение местных условий и духа времени, а потому они многочисленны и разнообразны. Но институциональная эволюция может быть прервана войной, общественными беспорядками или природными катаклизмами. Следовательно, она представляет собой постепенный, но рискованный, исполненный неопределенности процесс. Политическая власть может вмешаться и ускорить этот процесс, не оказывая на него давления. Если становление института поддерживается легитимным, заслуживающим доверия государством, он может быстро превратиться в общую точку отсчета и стать ориентиром для действующих социальных сил – по крайней мере в краткосрочной перспективе. Как долго продержится такой институт при поддержке государства, зависит от того, насколько результаты его деятельности будут соответствовать ожиданиям, а также от готовности правительства отстаивать и защищать свое решение. Государство стоит перед деликатной дилеммой. Оно может создать условия для институциональных изменений и придать им законную силу через одобрение и политическую поддержку. Однако рука помощи способна легко превратиться в железный кулак: если народ станет противиться созданию того или иного государственного института, власти могут воспользоваться методами принуждения и угнетения. Даже при осторожном и осмотрительном вмешательстве со стороны государства склонность последнего к силовым методам все равно даст о себе знать. Невольной жертвой такого вмешательства становится многообразие институтов: государство уничтожает их, исходя из соображений практической целесообразности. Это может иметь очень серьезные или даже роковые последствия, если результаты работы избранного властями института сильно разнятся от региона к региону, а институциональное многообразие оправданно.

К счастью, частное фермерство отлично показало себя в большинстве китайских деревень, где соотношение земля/труд исключало эффект масштаба. В качестве государственной политики фермерство местами встречало противодействие, особенно в районах, где хорошо зарекомендовали себя колхозы, а местные условия благоприятствовали крупномасштабному сельскому производству[98]. Несколько колхозов уцелело, однако в большинстве регионов государственная политика одержала верх.

Необходимо отметить, что история аграрной реформы в Китае не заканчивается на деколлективизации и возрождении частного фермерства. Деколлективизация освободила крестьян от диктатуры коммун и производственных бригад. Но для возрождения духа коммерции и предпринимательства гораздо важнее было то, что крестьянам вернули возможность выбора. Поэтому даже в районах, в штыки воспринявших частное фермерство, люди радостно приветствовали сопутствовавшую ему экономическую свободу[99]. Это послужило лишним доводом в пользу быстрого внедрения системы производственной ответственности и стало главной движущей силой аграрной реформы в Китае.

4

Параллельно с переводом сельского хозяйства на систему закрепления производственных заданий в китайской деревне произошла еще одна революция – сельская индустриализация, начало которой положил подъем волостных и поселковых предприятий[100]. Эти предприятия, обеспечив работой не занятых в сельском хозяйстве крестьян, сыграли решающую роль в становлении динамично развивающегося негосударственного сектора экономики, особенно в первые 20 лет реформы. После официальной легализации частного бизнеса в середине 1990-х годов большинство волостных и поселковых предприятий были приватизированы и за редким исключением практически исчезли как вид. Однако их быстрый расцвет и медленное угасание могут многое поведать о природе китайских реформ.

Самое удивительное в истории волостных и поселковых предприятий – это сама их способность выжить. Они сыграли ключевую роль в переходе китайской экономики от социализма к рынку, несмотря на враждебное отношение со стороны властей. Пекин всегда видел в них неудачливых конкурентов государственных предприятий, недолюбливал их и презирал. В 1987 году Дэн Сяопин с удивлением отметил внезапный успех волостных и поселковых предприятий:

Величайшим успехом палией аграрной реформы, на который мы совершенно не рассчитывали, было возникновение большого количества предприятий, управляемых деревнями и волостями… На протяжении последних нескольких лет стоимость произведенной ими продукции росла более чем на 20 % в год. Этот рост, волостных и поселковых предприятий, в первую очередь промышленных, обеспечил работой 50 % незанятых крестьян… Ни я, ни другие товарищи не могли себе представить такого результата; для нас это полная неожиданность[101].

Дэн Сяопин честно признал, что поражен удивительными достижениями волостных и поселковых предприятий, однако в своей речи он и словом не обмолвился о чинимых этим предприятиям препонах и о просчетах государственной политики.

Нельзя сказать, что волостные и поселковые предприятия появились из ниоткуда. Многие из них обязаны своим происхождением старым коммунам и производственным бригадам, так что их можно считать наследием Мао Цзэдуна, пытавшегося провести индустриализацию села. Наследие пригодилось: образование волостных и поселковых предприятий шло легче и проще, чем могло бы. К 1978 году на коммунных и бригадных предприятиях работало более 28 миллионов крестьян, что составляло 9,5 % всей рабочей силы на селе (Wu Li 1999: 792). Однако наследство оказалось серьезно обременено собственным прошлым. Многие коммунные и бригадные предприятия произошли от дворовых доменных печей эпохи «большого скачка». Они были крайне невыгодны и с трудом справлялись с производством низкокачественного чугуна и стали. Помимо этого, они конкурировали за сырье с государственными металлургическими комбинатами, которые в результате работали с недозагрузкой производственных мощностей. К тому же в «дворовой металлургии» было задействовано слишком много рабочих рук: из-за нее крестьянам было некогда возделывать землю, что лишь усугубляло катастрофическую ситуацию с массовым голодом (например: Li Wei, Dennis Tao Tang 2005). После «большого скачка» государство первым делом закрыло все дворовые доменные печи, чтобы позволить подконтрольным ему крупным сталелитейным предприятиям работать на полную мощность (например: Xue Muqiao 2008: 19). История с «дворовой металлургией» внушила партийным функционерам, отвечавшим за развитие промышленности, скептицизм и недоверие по отношению к волостным и поселковым предприятиям. Связанные с другими представителями госаппарата и напрямую работавшие с государственными заводами и фабриками, эти функционеры воспринимали успех волостных и поселковых предприятий как угрозу. К тому же большинство этих предприятий использовали устаревшее оборудование и технологии, от которых отказались госпредприятия. В результате они считались ущербными и отсталыми конкурентами, теснящими более совершенные и современные государственные заводы и фабрики (например: Li Lanqing 2008: 28–29). Исходя из этого Пекин разработал ряд мер, чтобы лишить волостные и поселковые предприятия кредитов, ресурсов и доступа на потребительский рынок.