Россия в огне Гражданской войны: подлинная история самой страшной братоубийственной войны Гаспарян Армен

Двадцатый год – прощай, Россия

Мы идем на чужбину с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга.

Генерал Врангель

Я не случайно вынес в название этой главы строки известного эмигрантского поэта Николая Туроверова. Они точнее всего отразили последний этап Гражданской войны в стране. Тогда всем уже стало ясно: Белое движение терпит крах. В феврале большевики расстреляли в Иркутске адмирала Колчака. В марте, после Новороссийской катастрофы, генерал Деникин сдал командование барону Врангелю. За границу ушли остатки войск Юденича и Миллера. Добровольческая армия все еще старалась удержать Крым – последний клочок Русской земли, не попавший пока под власть большевиков. Генерал Туркул, командовавший в то время Дроздовской дивизией, в своих мемуарах писал: «Полчища, то чем только и могли они нас подавить – валы цепей, находящие друг на друга, двигались атака за атакой. Грудь Белой армии была разбита». С этим трудно не согласиться.

А вот гражданское население Крыма до последнего дня пребывало в состоянии блаженного неведения. Чтобы не создавать паники и почвы для активизации и без того вовсе не пассивного большевистского подполья, газета «Время» специально взяла интервью у генерала Слащева, в котором тот со свойственной ему хвастливостью заявил: «Жители могут быть вполне спокойны. Армия наша настолько велика, что одной пятой ее состава хватило бы на защиту».

Он ненавязчиво напомнил всем о собственных подвигах, когда он удерживал красных с четырехтысячным корпусом. Но тогда против Слащева было три дивизии, а не пять армий. Крым поверил и жил спокойно. Работали кинотеатры, в Таврическом дворянском собрании ставили пьесы лучшие актеры России из числа сбежавших от большевиков. В рядах же белых армий царили совсем другие настроения (легко представить, какие именно).

Лишь самые дальновидные жители полуострова уже начали подыскивать места на пароходах и покупать валюту. Крымский рубль, хоть и сильно обесценился, но еще конвертировался по курсу 600 тысяч за один фунт стерлингов. Катастрофа 8 ноября 1920 года для многих грянула как гром среди ясного неба. Интересно, что даже в штабе Врангеля, где знали о положении дел на фронте лучше городских обывателей, не предполагали, какое преимущество обеспечили себе большевики. На 25 тысяч белогвардейцев красные обрушили 200-тысячную группировку войск. Конечно, барон понимал, что долго выстоять одна область против целой страны не сможет, но и он не ожидал, что развязка произойдет столь стремительно. 10 ноября на совещании с участием командира первого армейского корпуса генерала Кутепова было решено начать эвакуацию тылов. Для этого были реквизированы все коммерческие суда, находящиеся в портах. Стали грузиться лазареты, некоторые центральные учреждения.

Через французского посланника графа де Мартеля правительство Врангеля обратилось к властям Франции с просьбой о предоставлении убежища. Для предотвращения беспорядков, организуемых коммунистами, из работников штабов создавались команды, вооруженные винтовками и гранатами. Началась выдача населению документов на выезд из страны. В ночь на 12 ноября рухнули последние рубежи обороны. План эвакуации был к тому времени уже разработан, распределены корабли между частями, выделены транспорты для семей военнослужащих, тыловых и правительственных учреждений. Поручик Марковской дивизии Аркадий Слизской вспоминал спустя несколько лет: «Последний день. Через несколько часов мы должны покинуть последний клочок русской земли. Почувствовать сердцем весь трагический смысл этих слов я еще не мог. Это произошло гораздо позднее, когда ослабла надежда на возвращение, когда стало ясно – эмиграция навсегда».

Чтобы обеспечить быструю и планомерную погрузку, решили проводить ее в разных портах. Корниловской, Марковской и Дроздовской дивизиям было приказано отходить к Севастополю, кубанским казакам – в Феодосию, а донцам – в Керчь. Штабу Врангеля удалось организовать эвакуацию по всем правилам военной науки. Даже несмотря на свое десятикратное превосходство, части красных были измотаны боями. Понимая, что белогвардейцам нечего терять и они будут сражаться до последнего патрона, Фрунзе направил Врангелю радиограмму с предложением капитулировать на особых условиях. Сдавшимся гарантировались жизнь и неприкосновенность, а тем, «кто не пожелает остаться в России, – свободный выезд за рубеж при условии отказа под честное слово от дальнейшей борьбы».

До сих пор не смолкает спор о т ом, что же заставило Фрунзе нарушить основной большевистский принцип Гражданской войны – никакой пощады врагу?

Возможно, красный командарм, уважая мужество противника, решил сыграть в рыцарское благородство. Но, как мне кажется, его поступком руководили чисто практические соображения: прижатые к морю чины русской армии Врангеля сражались бы с отчаянием обреченных и перебили бы еще немало красноармейцев. Это была роковая ошибка, о которой в тот момент еще мало кто подозревал.

М. В. Фрунзе.

Один из самых прославленных красных командиров

Главное всегда кроется в деталях. Попробуйте ответить на простой вопрос: была ли в результате Гражданской войны разбита Белая армия? Не торопитесь, подумайте как следует. Дело в том, что с точки зрения тактики – да, действительно, победа красных была однозначной. А если посмотреть на эту же проблему с точки зрения стратегии, результат получается диаметрально противоположным. И я объясню почему.

Троцкий создавал Рабоче-крестьянскую красную армию прежде всего для полного уничтожения русской контрреволюции, и только потом – для экспансии идей мировой революции. К этому призывал и Ленин. Достигли ли они этой цели? Нет, контрреволюция была побеждена, но не уничтожена. В этом принципиальная разница. С другой стороны, Алексеев и Корнилов, создавая Добровольческую армию, хотели зажечь светоч посреди тьмы, объявшей Россию. Эта задача была выполнена. Армия ушла в эмиграцию. Она признала себя побежденной на этом этапе, но не уничтоженной. Светоч горел еще долгие годы, пока последние корниловцы и дроздовцы не дополнили ровные шеренги своих соратников на кладбище Сен-Женевьев-де-Буа.

Идем дальше. Что означает определение «разбитая армия»? Падение боевого духа, отсутствие дисциплины, паническое бегство, дезертирство и полное разочарование в своих командирах. Всё это наблюдалось в русской армии образца 1917 года. Но вот три года спустя ничего подобного не происходило. Престиж генералов Врангеля и Кутепова не только не пострадал в результате крымской кампании, но, напротив, многократно возрос. Армия тесно сомкнулась вокруг своих командиров. И даже будучи рассеянной по всей Европе, не изменила себе. Напротив, разрозненные ряды контрреволюции сомкнулись в едином строю. Как только Врангель создал Русский Обще-Воинский союз, в него тут же вошли те, кто воевал против большевиков на Юге, Западе, Востоке и Севере России. А это значит, что основная цель – сохранение армии для дальнейшей борьбы – была выполнена.

Но и это еще не все. XX век изменил привычное представление о войне. Она зачастую становилась тотальной. Повлиять на результат могли уже не только полки и дивизии, артиллерийские дивизионы и морские десанты, но и идеологи. Больше того: именно слово стало цениться не меньше удачных рейдов по тылам. В эмиграции ветераны Белого движения создали о Гражданской войне такой пласт воспоминаний и размышлений, что оценить этот объем до сих невозможно. Многое по сей день не только не издано, но даже еще и не попало в руки исследователей.

Спектр одних только журналов белой эмиграции и сегодня производит впечатление: «Часовой», «Вестник галлиполийцев», «Клич», «Вестник первопоходника», «Связь по цепи марковцев», «Корниловец»… Десятки страниц с анализом текущего международного положения и призывами продолжать борьбу против большевизма до полной победы. А еще были сотни газет, переполненных тем же самым. И книги – тысячи наименований. И все об основном: война еще не закончилась, Кубанский поход обязательно продолжится.

Оцените ту конфигурацию, которая в результате сложилась. Сотрудниками советских спецслужб были ликвидированы начальники Русского Обще-Воинского союза генералы Кутепов и Миллер, благодаря подрывной деятельности Москвы сотни белых офицеров были втянуты в скандалы и опорочены навсегда. Но ни один из этих факторов не поколебал позиции русской контрреволюции. Как не надломил белогвардейцев и их неудавшийся реванш в годы Великой Отечественной войны. Это вообще лучшее доказательство того, что разгромить контрреволюцию не удалось.

Осенью 1941 года в русский охранный корпус на Балканах вступили все, кто мог. Принадлежность к вермахту никого из белых офицеров не смущала. Если на тот момент кто-то в СССР еще сомневался, что белогвардейцы прекратили свою борьбу в начале 1920-х годов, он получил блестящее подтверждение собственной недальновидности. Хуже всего для государства рабочих и крестьян было то, что русская контрреволюция расширила свою географию. Теперь они сражались против ленинских идей уже по всей Европе.

Они старели в эмиграции, но при этом не дряхлели в спокойных европейских столицах. Политические интриги внутри эмиграции, соблазны заняться собственным бытом, старые ранения и призывы вернуться на Родину – ничто не могло остановить этих людей. Многие из них уже физически не могли бы чеканить шаг в психических атаках без единого выстрела. Их оружием стала непоколебимая убежденность в собственной правоте. Они не шли в рядах своего полка на пулеметы, не прорывались вперед сквозь огонь красной артиллерии и не командовали «Эскадрон, шашки наголо!» Но они ежедневно атаковали позиции коммунистов в идеологических схватках. И небезуспешно, стоит признать.

Корниловцы, 1967 год. И спустя полвека после русской революции они не смирились с поражением в Гражданской войне

Я не в силах привести аналогичный пример из мировой истории. Быть армией без государства. Без территории и власти, но с историей и традицией. Быть рассеянной по всему свету, но при этом оставаться армией. Быть вне своих полков, но ежедневно сохранять верность полковым традициям. Наконец, быть вне России долгие десятилетия, но при этом быть русскими до последнего вздоха. Жить и умирать на чужбине под песню «Снова мы в бой пойдем за Русь Святую».

Но вернемся к Фрунзе и его непопулярному среди большевиков решению. В 90-х годах, на волне очередного стремительного пересмотра истории страны, появилась еще одна версия странного поведения красного командира. Дескать, он мыслил как профессиональный полководец и хотел сохранить для своих войск цвет русской армии. Как вспоминали уже в эмиграции белогвардейцы, на их позиции разбрасывались с аэропланов листовки с предложением капитуляции. Интересно, что подписано это воззвание было генералом Брусиловым при весьма любопытных обстоятельствах: его обманули, сообщив, что в Крыму произошел переворот, и Врангеля свергли. С помощью авторитета прославленного генерала коммунисты без труда могли переманить чинов «цветных» полков в Красную армию. О реальных же планах большевиков красноречиво свидетельствует телеграмма Ленина Фрунзе: «Только что узнал о Вашем предложении Врангелю сдаться. Удивлен уступчивостью условий. Если враг примет их, надо приложить все силы к реальному захвату флота, то есть невыходу из Крыма ни одного судна. Если же не примет – расправиться беспощадно».

В свою очередь, правительство Франции после некоторых колебаний согласилось предоставить убежище русской армии. Правда, потребовало «под залог» передать корабли флота. Выбора не было – нужно было спасать людей. 12 ноября 1920 года вышел приказ Врангеля об общей эвакуации, который заканчивался словами: «Дальнейшие наши пути полны неизвестности. Да ниспошлет Господь всем силы и разума одолеть и пережить русское лихолетье».

Лишь Слащев-Крымский настаивал на том, что нужно стоять до последнего. Он ежечасно придумывал новые варианты разгрома большевиков. Последнее его предложение было кратким: «Всю тыловую сволочь под ружье и в бой». В ответ генерал Кутепов лишь грустно заметил: «Положить армию в поле – дело нехитрое». За это командиру 1-го корпуса отдельно досталось в мемуарах Слащева – дескать, как был Александр Павлович безграмотным фельдфебелем, так и остался, и лишь по недоразумению именуется теперь «ваше превосходительство».

Слащев – вообще фигура интереснейшая. Во многом благодаря популярному роману Михаила Булгакова «Бег» и его удачной экранизации его можно назвать одним из самых известных лидеров белых армий.

Ведь именно он послужил прообразом Хлудова. Как шутили современники, генерал был явным любимчиком фортуны. В Белом движении, не говоря уже про большевиков, он удостоился сразу нескольких прозвищ: «Слащев-Крымский», «Слащев-вешатель» и даже «Генерал-предатель Крымский». Но белогвардейцы называли его просто, можно даже сказать, фамильярно – «генерал Яша». Прозвищем этим он необычайно гордился и даже иной раз сам себя так и представлял в докладах Главнокомандующему русской армией барону Врангелю. Надо сказать, что барон не забыл этого и уже в эмиграции в своих воспоминаниях так отозвался о Слащеве: «Неуравновешенный от природы, слабохарактерный, легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо разбирающийся в людях, к тому же подверженный болезненному пристрастию к вину, он в атмосфере общего развала окончательно запутался».

За обтекаемой врангелевской формулировкой скрывается сущий пустяк: сотни смертных приговоров, подписанных лично Слащевым. Но до сих пор мало кому известно, что больше половины из числа казненных были вовсе не подпольщики-большевики, пленные комиссары или партизаны, а свои же белые офицеры, допустившие вандализм, мародерство, грабеж, дезертирство и трусость. То есть террор Слащева носил вовсе не классовый характер. Принципиальный был в этом смысле человек.

Генерал Я. А. Слащев. О нем тогда в народе гуляла поговорка «По России стоит дым – то Слащев спасает Крым»

Уголовщину в Крыму и в подчиненных ему частях Белой армии Слащев действительно выжигал каленым железом, не останавливаясь ни перед чем и не размышляя о последствиях особенно долго. Действие у него всегда опережало мысль. Хотя надо признать, что в некоторых случаях это было как раз неплохо. К примеру, в игорном доме Симферополя он лично арестовал трех офицеров, ограбивших еврея-ювелира, и тут же велел их повесить. Казнил солдата за украденного у крестьянина гуся. Не посчитался даже с полковничьими погонами и со словами «чин позорить нельзя» подписал смертный приговор одному офицеру. Хотя прекрасно знал, что тот из штаба Врангеля, и барон в восторге от подобного самоуправства точно не будет.

Однако перечить Якову Александровичу мало кто смел. Больше того, перед генералом неизменно трепетали и заискивали. Для этого были причины. Ведь именно он отстоял Крым в конце 1919 года при первом натиске красных. Уже тогда о его презрении к смерти и склонности к рисковому, даже показному авантюризму слагались легенды. А уж храбрость Слащева просто была притчей во языцех. Он семь раз был ранен в боях и всегда лично водил свой корпус в атаки.

Его бывшие сослуживцы уже в эмиграции вспоминали, как однажды Слащев отдал приказ юнкерам построиться в колонну, музыкантам велел играть марш и под ураганным артиллерийским огнем красных, с развернутым российским знаменем пошел в штыковую. Но одной только личной храбростью его военные дарования не ограничивались. Слащев был еще и талантливым стратегом. Не случайно уже тогда его операции против Красной армии тщательно изучались в штабах большевиков на самом высоком уровне. Однако постоянные скандалы с «тыловыми крысами» в генеральских мундирах, открытое третирование органов местного самоуправления в лице кадетов, эсеров и меньшевиков сильно подмочили и без того небезукоризненную репутацию Слащева.

Доставалось от «генерала Яши» и лидерам местной демократии, которые пытались протестовать против безостановочного террора. А уж любителям «веселой жизни» Слащев вообще спуску не давал. Чего стоят его приказы, расклеенные по всему Крыму: «Опечатать винные склады и магазины. Буду беспощадно карать. На всей территории запрещаю повсеместно азартную карточную игру. Содержателей всех притонов покараю не штрафами, а как прямых пособников большевизма. Пока берегитесь, а не послушаетесь – не упрекайте за преждевременную смерть».

Постепенно противостояние между ставкой Врангеля и непокорным Слащевым переросло в фазу откровенного противостояния. Все началось при обсуждении плана наступления белых армий.

Генерал сразу заявил: если поляки идут на красных с Запада, нам надо, пользуясь случаем, ударить с юга им навстречу. Однако барон Врангель посчитал иначе. Он предлагал все силы бросить на Донбасс, как и советовали союзники. В глубине души Петр Николаевич понимал, что вариант Слащева – единственно верный. Но и терять союзников он не хотел. И без того ситуация была крайне тяжелой.

Словесная перебранка закономерно переросла в открытое противостояние во время торжественной церемонии возвращения генерала Врангеля из Константинополя в Севастополь. Почетный караул, прочувствованные речи, бравурные марши. Памятные и, как потом выяснилось, последние торжества белой России на родной земле. Семьдесят генералов собрались во дворце командующего флотом в Севастополе на совет и проголосовали за генерала Врангеля на посту Главнокомандующего. Лишь один генерал Слащев демонстративно злобно сплюнул под ноги и уехал к себе в Джанкой. Только там он опомнился.

Послал Петру Николаевичу поздравление с избранием его на столь высокий пост и даже соблаговолил лично приехать командовать парадом войск. Врангель на всякий случай сделал ответный реверанс и присвоил Слащеву чин генерал-лейтенанта. Правда, своему окружению он тогда сказал: «Популярен, скотина, среди солдат!» Надо отметить, что и оппонент не остался в долгу. В своих воспоминаниях вскоре после тех событий он напишет: «Я играл роль мавра, который еще не сделал своего дела, и потому мой уход был преждевременным. Врангель не внушал жителям Крыма особого доверия как военачальник, так как принадлежал к беженцам. Да и внутреннее его управление никого не удовлетворяло».

Врангель, насколько было в его силах, старался выглядеть демократично – положение обязывало. Убежденный монархист, он никого не заставлял клясться в верности русскому престолу, на что, возможно, и намекал Слащев. Ведь Врангеля некоторые современники называли «последним рыцарем династии». А барон, наоборот, все делал для того, чтобы последний оплот контрреволюционного сопротивления выглядел презентабельно, в модном европейском духе. Действительно, ни одной белой армии не удалось в свое время установить в захваченных у большевиков областях хоть какое-то подобие демократии, даже отдаленное. Многие вожди и вовсе не утруждали себя такими попытками.

Крым остался единственным исключением, подтверждавшим общее правило. Слащев же открыто насмехался над усилиями Врангеля «демократизировать клочок российской земли в Крыму». Терпение барона иссякло. Он потребовал собрать доказательства, что генерал-лейтенант Яков Александрович Слащев переутомился и не может больше возглавлять корпус. Контрразведка сработала на редкость оперативно. Уже через несколько дней на стол главнокомандующего русской армией легла характеристика на генерала: «Опасен, явно сумасшедший. Способен на все: взорвать Крым, перейти на сторону Махно и даже большевиков…»

После поражения в Крыму вместе с остатками Белой армии Слащев со своей двадцатилетней женой Ниной Нечволодовой оказался на окраине Константинополя. Поселился он в хибарке, сколоченной из досок, фанеры и жести. Но отсутствие подобающего высокому чину быта его не смущало. Генерал стал выращивать овощи и торговать ими на рынках города. В редкие часы отдыха внимательно просматривал прессу. Его одинаково проклинали и красные, и белые, сторонились союзники. Верность сохранили лишь несколько офицеров штаба. А тут еще в руки к генералу попал текст соглашения Врангеля с Антантой. Слащев не счел для себя возможным промолчать. «Красные – мои враги, но они сделали главное – мое дело: возродили великую Россию! А как они ее назвали – мне на это плевать!» — заявил он. Это произвело эффект разорвавшейся бомбы.

Все знали, что Яков Александрович несдержан на язык и в запале способен оскорбить кого угодно, но чтобы признать большевизм! В одночасье померкли даже ставшие к тому моменту легендарными его характеристики окружения барона Врангеля – «тыловая слякоть», «паразиты морального сыпняка» и «трусливая штабная сволочь». От Слащева мгновенно отвернулась вся русская эмиграция, он был разжалован в рядовые. Но ему и дела до этого не было, поскольку и не собирался признавать приказ Врангеля и подчиняться ему.

Между тем высказывание Слащева очень скоро стало известно в Москве. Ответный ход сделал лично председатель ВЧК Феликс Дзержинский. На заседании Политбюро он потребовал включить в повестку дня вопрос о приглашении бывшего генерала Слащева на службу в Красную Армию. Мнения лидеров большевиков разделились. Против выступили Зиновьев, Бухарин и Рыков. А вот «за», что гораздо важнее, – Каменев, Сталин и Ворошилов. Их голоса значили много больше. Воздержавшийся был всего один – Ленин. В результате в ноябре 1921 года на итальянском пароходе «Жан» Слащев со своим окружением прибыл в Севастополь.

Советская Россия высоко оценила неожиданный поступок Слащева. Чуть позже его примеру последовали бывшие белые генералы Клочков, Зеленин, Доставалов, полковники Житкевич, Оржаневский, Климович и Лялин. Все они получили в Рабоче-крестьянской красной армии высокие командно-преподавательские должности, свободно выступали в дискуссиях по истории Гражданской войны. В 1922 году Слащев собственноручно написал обращение к офицерам бывшей Белой гвардии, находившимся в эмиграции. Призывал последовать его примеру и вернуться на Родину. За это руководители Русского Обще-Воинского союза заочно приговорили его как изменника к смертной казни, которую так никто и не привел в исполнение. Узнав об этом, бывший генерал Добровольческой армии разразился очередной статьей: «Они – наши враги, и пусть же не опираются на верность Родине, в глазах пролетариата они – наемники капитала. В глазах всех честных людей, вдохновляющихся до сих пор отжившим свой век лозунгом “за Отечество”, они нанятые иностранцами предатели этого Отечества».

К концу 1923 года Слащев закончил писать свои воспоминания. Он так спешил, что не только не удосужился просмотреть документы, но, кажется, даже ни разу не перечитал написанного. Похоже, конечный результат его интересовал мало. Важен был сам факт. Книга «Крым в 1920 году» получилась стилистически довольно неряшливой. Современники считали, что работе над мемуарами мешала прежде всего преподавательская деятельность генерала. Он параллельно читал лекции по тактике на курсах усовершенствования командного состава РККА, и времени для того, чтобы все сделать качественно, разумеется, не хватило.

Но вот что интересно. Как признавался сам Слащев, своей службой на курсах он тяготился. Генерал усиленно стремился получить обещанный ему лично Дзержинским корпус. Каждый год он писал десятки рапортов с просьбой перевести его в действующую армию. И каждый раз не получал ответа. Нормальная практика того времени. В его служебной характеристике появилась такая запись: «К работе стал относиться несколько небрежно, рвется в строй, не интересуется происходящим на курсах». Однако это не мешало генералу близко общаться со слушателями, задерживаться после лекций и устраивать на своей квартире семинары по истории Гражданской войны. Уже потом, после смерти Слащева, один из его учеников, полковник Харламов, так отозвался об этих дополнительных занятиях: «Уж больно много водки там выпивалось». Опять же. ничего удивительного. О привычках Слащева знал каждый житель Крыма, и едва ли они претерпели серьезное изменение после переезда в красную Москву.

Но это свидетельство не выглядит убедительным хотя бы потому, что руководство курсов тяготилось белым генералом не меньше, чем он своей службой. А между тем никто и никогда не писал рапортов об алкоголизме Слащева. Генерал и без этого доставлял много хлопот своему начальству. Весьма показателен такой случай: однажды Слащев в присутствии Буденного заявил о безграмотности командования в ходе войны с Польшей.

В ответ легендарный красный кавалерист вскочил, выхватил пистолет и несколько раз выстрелил в сторону бывшего белого генерала, но не попал. Слащев подошел к нему и назидательно произнес: «Как вы стреляете, так вы и воевали». Через несколько дней, давая объяснение своему поведению, виновник скандала заметил: «Все знают, как изменилась моя идеология и что я не верю в лиц, стоящих во главе белых. Я всегда защищал честь России. В большинстве случаев разбит раньше всего бывает начальник, и дело его – всех сохранить от нравственного поражения. А этого сделано не было».

Долго так, разумеется, продолжаться не могло. В стране медленно, но верно наступала другая эпоха. 11 января 1929 года красный командир Слащев был в упор застрелен троцкистом Коленбергом. Убийца сразу заявил, что отомстил за своего брата, повешенного в Крыму. По первой версии, чтобы осуществить задуманное, он, дескать, начал брать уроки у генерала. Но вряд ли Яков Александрович стал бы читать на дому лекции по тактике совершенно незнакомому человеку, который к тому же страдал психическими отклонениями и дважды был уволен из армии. Поверить в это было сложно.

Тогда появилась вторая версия: убийца не знал Слащева в лицо, и, оказавшись у того в квартире, счел необходимым удостовериться, кто же перед ним находится. Но и это весьма сомнительно, так как узнать домашний адрес генерала в то время было трудно, если вообще возможно. Когда же Коленберга неожиданно для всех выпустили на свободу, сомнений почти не осталось. По крайней мере, у ветеранов Белого движения. «Генерал убит красными, в этом не может быть никаких сомнений. Кто поверит в непричастность большевиков?» – так отозвался о трагедии в Москве эмигрантский журнал «Часовой».

Но вернемся в последние дни Белого движения на родной земле. Впоследствии эвакуацию Белой армии из Крыма, как, впрочем, и всю Гражданскую войну, в значительной степени исказили советские историки. На самом деле никакой паники и беспорядочного бегства не было и в помине. По воспоминаниям многочисленных очевидцев и участников тех событий, исход армии и мирного населения проводился спокойно и организованно. Порядок поддерживался воинскими командами, которым было приказано любыми мерами пресекать бесчинства.

В реальности героя Владимира Высоцкого из фильма «Служили два товарища», силой прокладывавшего себе путь с конем на пароход, немедленно расстреляли бы прямо возле трапа. Но, несмотря на почти идеальную подготовку великого исхода, вывезти всех желающих было невозможно. Тут-то многие начали колебаться: покидать Родину или признать большевиков? Среди обывателей стали появляться оптимистичные слухи. Дескать, победившим в Гражданской войне большевикам надо будет начинать налаживать международные связи, и поэтому от репрессий они воздержатся.

Остаться решили и некоторые военные, доверившись листовкам Брусилова и Фрунзе, а также слухам об офицерах, воевавших на польском фронте в рядах Рабоче-крестьянской красной армии. Вера в правоту Белого дела после поражения, естественно, у кого-то пошатнулась, а прощение открывало выход из тупика. И все же таких были единицы. Подавляющее большинство чинов русской армии верили своему Главнокомандующему и готовились идти с бароном Врангелем до конца.

14 ноября 1920 года погрузка на суда закончилась.

В опустевшем штабе состоялась символическая церемония вручения знамен Николая Чудотворца чинам трех «цветных» дивизий – Корниловской, Марковской и Дроздовской. Была в этом горькая ирония судьбы: три года самые стойкие белые части сражались фактически без штандартов, а получили их в последний день пребывания на Родине.

Выслушав доклад, что все уже на кораблях и грузятся заставы прикрытия, барон Врангель перешел на крейсер «Генерал Корнилов». Все склады были переданы под охрану профсоюзов, что не помешало победившим пролетариям разгромить их, как только последний корабль с русским воинством отчалил от пристани.

«Белая Россия» превратилась в огромный город на воде. Некоторое время флотилия стояла на рейде, проверяя, не забыт ли кто на берегу. Посылали шлюпки на розыски отставших. Тогда же Врангель составил письмо французскому правительству о переброске армии на Западный антибольшевистский фронт для «продолжения борьбы против поработителей отчизны, врагов мировой цивилизации и культуры». В случае невозможности принятия такого решения барон просил поднять вопрос о предоставлении Белой армии и флота в распоряжение международной комиссии по охране проливов.

К вечеру эскадра снялась с якорей и пошла в Константинополь. Лишь крейсер «Генерал Корнилов» направился в Ялту, где главнокомандующий русской армией сошел на берег и лично проверил завершение эвакуации. Утром 17 ноября этот корабль, пройдя вдоль побережья Крыма, взял курс на Босфор. Генерал Врангель покидал Родину последним. В своих воспоминаниях он писал: «Огромная тяжесть свалилась с души. Невольно, на несколько мгновений, мысль оторвалась от горестного настоящего. Мы идем на чужбину, идем не как нищие с протянутой рукой, а с высоко поднятой головой, в сознании выполненного до конца долга. Господь помог исполнить долг. Да благословит Он наш путь в неизвестность».

Армия эвакуировалась полностью, конечно, не считая тех немногих, кто решил сдаться на милость победителей. Большевики потом рассказывали о 30 тысячах пленных. К примеру, только командир червонного казачества Миронов докладывал в Реввоенсовет республики о 10 тысячах зарубленных «отступающих буржуях». Данные очень сомнительные. Основные силы белых он так и не настиг, поэтому до сих пор неясно, кого именно уничтожала в Крыму Вторая конная армия. Да и с количеством пленных тоже возникает неувязка.

Барон П. Н. Врангель.

Последний Главнокомандующий русской армией

Согласно докладам в Москву, Крым защищали 40 тысяч добровольцев. Получается, что за вычетом погибших вся Белая гвардия попала в плен. А кто же тогда эвакуировался с Врангелем? Разгадка проста: в число «заклятых врагов трудового народа» попали те, кто к армии вообще не имел отношения. Офицеры, уволенные по разным причинам, а также лица, уклонившиеся от службы. Конечно, при бароне их было меньше, чем во времена Деникина, но все же в тыловых городах хватало. Зачислили в пленных и дезертиров, и представителей буржуазии, и студентов, и профессоров, и священников… Всех их потом расстреляли. Корнет Сводно-Гвардейского кавалерийского полка Эдлерберг, которому тогда чудом удалось бежать, уже в эмиграции вспоминал: «Офицеры выгонялись каждую ночь на мыс Святого Ильи и за городское кладбище, где расстреливались пачками из пулеметов. Иной раз их связывали колючей или простой проволокой и топили за Чумной горой в море».

Казни в Крыму начались, когда корабли с Русской армией и беженцами еще не успели достичь турецкого берега. Всего, по данным штаба Врангеля, на 126 кораблях эвакуировалось свыше 145 тысяч человек. И это при том, что забрать всех желающих так и не смогли. Позднее один из участников великого исхода писал: «Грузили людей под завязку. Жуткие условия. Чтобы взять людей, выкинули в море снаряды и все лишнее». Даже на флагмане «Генерал Корнилов» отдельная каюта была выделена только Главнокомандующему русской армией – именно в ней Врангель и проводил совещания.

Генералы теснились по десять человек в крохотных помещениях. К примеру, на миноносце «Грозный» с экипажем в 75 моряков находилось больше тысячи человек. Перегруженный корабль еле двигался, потратив на дорогу четверо суток. Людям не хватало воды, продуктов. Некоторые даже сходили с ума. Многие беременные преждевременно рожали. Уже потом, в Константинополе, на одном из пароходов выделили специальную каюту, куда свозили рожениц с других судов. Но почти все младенцы появлялись на свет мертвыми. Как вспоминали впоследствии участники великого исхода, это стало для многих большим потрясением, чем эмиграция из России.

На кошмарные условия переполненных кораблей жаловались в основном гражданские лица, непривычные к серьезным лишениям. Их воспоминания из эмигрантской прессы с удовольствием перепечатывали в Советском Союзе. Даже смаковали подробности бегства «гидры мировой буржуазии». Но тут стоит обратить внимание на немаловажный момент – терпеть грязь, тесноту и духоту трюмов надо было лишь несколько дней. Согласитесь, это не такая уж большая плата за избавление от чекистской пули в затылок. Ведь многие из тех, кто остался в Крыму, уже никогда и никому не смогли ни на что пожаловаться.

Как же так, скажет внимательный читатель, вы же сами в главе про красный террор утверждали, что цифры жертв завышены. А теперь сами же себя опровергаете, утверждая, что в Крыму казнили многих. Но никакого противоречия в этом нет.

Спонтанные убийства офицеров и всех, кто не нравился, начались еще до появления Красной армии. Отличились разнообразные партизанские отряды.

В них преобладал, как сказали бы сегодня, криминальный элемент – самые обыкновенные бандиты. Для них разбой и убийства были привычным делом при любой власти. И, разумеется, санкции у ленинского Совнаркома они не спрашивали. Например, при занятии Карасубазара партизаны сразу же произвели аресты «вредных советской власти элементов». Десятки офицеров и юнкеров были тут же расстреляны.

Вот потом – действительно началось. Но не совсем то, о чем привыкли рассуждать либерально ориентированные граждане. 16 ноября 1920 года Дзержинский приказал очистить Крым от контрреволюционного элемента. В секретной телеграмме начальнику Особого отдела Южного фронта Манцеву он обозначил задачу: «Примите все меры, чтобы из Крыма не прошел на материк ни один белогвардеец. Будет величайшим несчастьем республики, если им удастся просочиться. Из Крыма не должен быть пропускаем никто из населения и красноармейцев». В этой телеграмме не содержится указание начать операцию по истреблению нежелательного элемента.

С. П. Мельгунов. По его своеобразной книге «Красный террор в России» многие продолжают судить о Гражданской войне

Разумеется, всегда можно сказать, что такой приказ Дзержинский отдал устно, чтобы не оставить потомкам следов преступлений. Но эту конспирологическую теорию я оставлю, с вашего позволения, без ответа. Не потому, что мне совсем нечего сказать. Дело в том, что в еще одной телеграмме глава ВЧК объяснил самым непонятливым своим подчиненным: запретив кому-либо покидать Крым, советская власть не сосредотачивала расстрельный контингент в одном месте, а боролась против распространения сыпного тифа и оспы. И сей запрет просуществовал в регионе до осени 1921 года. К тому моменту, даже по мнению самых отчаянных либералов, расстреливать было уже просто некого.

Я уже слышу, как самые подкованные борцы против коммунизма уличают меня во лжи и ссылаются на знаменитую телеграмму Троцкого Фрунзе и члену реввоенсовета Южного фронта Гусеву: «Необходимо всё внимание сосредоточить на той задаче, для которой создана “тройка”. Попробуйте ввести в заблуждение противника через агентов, сообщив, что ликвидация отменена или перенесена на другой срок». Помимо этого легендарного документа, тут же вспомнят заявление Ленина про «300 тысяч буржуев в Крыму, которые станут источником будущей шпионской деятельности», равно как и переписку заместителя председателя Реввоенсовета Склянского с главой Крымского ревкома Белой Куном.

Все это правда, эти документы существуют, и их подлинность не вызывает никаких сомнений. В данном случае красный террор существовал именно в том виде, в каком сегодня все его себе представляют. Он был беспощадным и планомерным. И объяснение этому чрезвычайно простое. На страницах этой книги я уже говорил, что основной целью Троцкого и Ленина было полное уничтожение русской контрреволюции. Уничтожение не интеллектуальное и не моральное, на страницах газеты «Правда», а физическое. Идеальным местом для этого был Крым.

Не надо сейчас обвинять меня в цинизме. Многие привыкли рассуждать о той эпохе, вынося за скобки абсолютно все реалии: фигуры политиков, обстоятельства, даже общественные настроения. Представьте, что вы Ленин. Не обязательно на митинге – можно в тиши рабочего кабинета. Спокойно размешайте сахар в стакане чая. Отложите в сторону свежий номер «Известий» и недописанное указание товарищу Троцкому. Оцените ситуацию. Вы поставили однозначную задачу перед партией и ее карающим мечом: ликвидация контрреволюционного элемента. Живой враг – дитя вашего легкомыслия и источник неприятностей в будущем. Но самые отъявленные, с вашей точки зрения, мерзавцы и подонки из армии Врангеля сбежали. Правда, много и тех, кто остался в Крыму. Как с ними поступить?

Безусловно, можно было методично заниматься инфильтрацией десятков тысяч людей. Но это невероятно сложно. Контрразведка Врангеля забрала с собой архивы. А как определить, что стоящий перед тобой офицер остался тут для того, чтобы выполнять секретное задание, а потому, что не представлял себя вне России? Как убедиться, что он лично не расстреливал рабочих, не сжигал деревни, не вешал коммунистов? Кто гарантирует, что после проверки он не будет никогда более заниматься вопросами политической борьбы? Это почти невозможно. Что же делать в таком случае, да еще и в условиях военного времени?

Не торопитесь с ответом. Продолжайте размышлять. Вы – вождь партии, победившей в Гражданской войне. Она складывалась для вас очень непросто, были обидные поражения и тяжелейшие разгромы. Но вы выстояли и смяли противника на всех фронтах. Вы, не колеблясь, принимали непопулярные решения, и жизнь доказывала вашу правоту. Вам остался последний шаг до такой долгожданной победы над контрреволюцией. Будете колебаться?

Зайдем с другой стороны. Предположим, вы решили проявить гуманизм – не добивать побежденного противника. Есть у вас гарантия, что, сложись обстоятельства иначе, контрреволюционеры с вами поступят так же? Напротив, существует четкое понимание, что они вас повесят на первой осине. И не только вас, но и всех членов партии большевиков. Как поступить?

Я понимаю, что все это звучит невероятно жестоко. Каждая человеческая жизнь бесценна. Но мы с вами рассуждаем, к сожалению, в отрыве от реалий революции и Гражданской войны. Я уже говорил, но повторю еще раз: многие совершенно напрасно считают, что это была романтичная эпоха. Русская смута – это не бесконечные совещания в штабах и не ужины в хороших ресторанах, как показал те события советский кинематограф. Русская смута – это безумие штыковых и кавалерийских атак, ежедневно тысячи убитых, расстрелянных, повешенных, зарубленных, сожженных. Русская смута – тотальная война на уничтожение, без пощады не только к врагу, но и к себе. В ней жестокость, пусть даже и патологическая, была нормой. Этим и объясняется красный террор в Крыму. Но не оправдывается, естественно.

Никто в здравом уме не станет отрицать, что террор был. И был он беспощадным. Но не нужно при этом увеличивать и без того огромное число жертв в десятки раз и патетически рассуждать про подонков-большевиков. Они не были святыми и образцами нравственности. Это правда. Как неоспорим и тот факт, что они не ставили перед собой задачу сократить население России процентов на 70, в отличие от немцев спустя пару десятков лет.

Эпоха Гражданской войны. Кровь и смерть на просторах страны. Спустя 100 лет не завышать наши безвозвратные потери нужно, а добиться долгожданного примирения и согласия в обществе. Если уж не ради нас самих, то хотя бы в память убитых. Показать тем самым, что мы усвоили этот тяжелейший урок, и третьей русской смуты никогда не будет. Потому что еще одной такой каиновой мясорубки Россия может просто не выдержать.

Галлиполийское чудо

Мы, скованные в одно жертвой, причастием огня и крови двухлетних наших боев, создали железное Галлиполи.

Генерал Туркул

Сегодня, когда разговор заходит о белой эмиграции, все обычно представляют себе офицера в расстегнутом кителе с золотыми погонами, пьющего водку в парижском ресторане и с ностальгией поющего «Боже, царя храни». Это в корне неверно. Прежде всего, чтобы добраться до Франции, нужны были деньги. А откуда они могли взяться у израненного фронтовика, получавшего жалованье деникинскими или врангелевскими бумажками, да еще крайне нерегулярно? Безусловно, Берлин, Прага, Брюссель и Париж стали культурными эмигрантскими центрами. Но разговор о судьбах русских изгнанников еще впереди. Пока же мы рассматриваем только Белое движение.

Когда огромная флотилия с войсками Врангеля и крымскими беженцами в ноябре 1920 года прибыла в Константинополь, начались переговоры с французскими оккупационными властями об их дальнейшей судьбе. По настоянию генерала, русская армия как организованная боевая сила была сохранена. Первый корпус генерала Кутепова, куда сводились 25 тысяч чинов «цветных» частей, отправился на полуостров Галлиполи. Русские окрестили его по-своему – «Голое поле». Под непрекращающимся холодным дождем выгружались они с кораблей, трое суток ставили выданные французами палатки. У них не было другого топлива, кроме чахлого кустарника на холмах, чтобы просушить одежду и обогреться.

В Галлиполи Кутепову приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы солдаты и офицеры окончательно не пали духом и остались армией. Лагерь было приказано организовать по всем правилам – наладить несение службы суточным нарядом, выставить караулы. Возобновились регулярные занятия строевой и боевой подготовкой, словесностью и законом Божьим. Свободное время было отдано благоустройству – делали грибки для часовых и навесы для знамен. Из подручных материалов – кустарника и тростника – плели койки. Для поддержания дисциплины и порядка в полках восстанавливались офицерские суды чести и военный трибунал. Советские историки потом назвали эти меры «настоящим проявлением солдафонства Кутепова».

Однако генерал достиг главного – армия постепенно выходила из состояния шока, возрождался ее боевой дух. В условиях лишений, оторванности от Родины, унижения возникла частица прежней России.

Галлиполийский лагерь стал понемногу оживать. Возвели церковь с иконостасом из одеял, лампадами из консервных банок и звонницей из снарядных гильз. Начали работать мастерские по починке одежды и обуви. Была отлажена гарнизонная и патрульная службы. Частям предписывалось соблюдение своих полковых праздников, проведение смотров и парадов. Запрещалась нецензурная брань, «порожденная разгулом войны». В частях стали выпускать рукописные журналы и газеты, была организована фехтовально-гимнастическая школа. Командир второго батальона Корниловского полка Михаил Левитов вспоминал спустя годы: «Особо популярными у нас были выступления футбольных команд. Всего их было 23. 30 марта 1921 года состоялся розыгрыш кубка Первого армейского корпуса, который выиграла команда нашего полка под командой поручика Рыбалко. Но затем «общая сборная» победила корниловцев».

В Первом армейском корпусе выработали даже дуэльный кодекс. В приказе Кутепова, утвержденном Врангелем, отмечалось, что к поединкам чести следует прибегать лишь в тех случаях, когда это окажется действительно необходимым. Ни дуэльных пистолетов, ни шпаг не было, да и офицеры за время Гражданской войны привыкли к другому оружию. И в Галлиполи, когда оказывалась оскорбленной чья-то честь, традиционным стало фехтование в штыковом бою. По воспоминаниям очевидцев, всего господа офицеры сходились у барьера не больше 15 раз – хватало других забот. Не было возможности бороться со вшами, часто умирали от тифа и холеры. Ходили во фронтовых обносках или самодельных гимнастерках. Постоянное сокращение пайков обрекало белых воинов на полуголодное существование. Положение усугублялось тем, что армия, по большому счету, осталась без главнокомандующего. Будучи фактически изолированным французами, Врангель смог приехать в Галлиполи только 22 декабря 1921 года. Выступил перед войсками, принял парады и вновь вернулся в Константинополь, где обосновался на последнем русском корабле – яхте «Лукулл».

Русская армия в Галлиполи.

Белая армия готовится к продолжению борьбы

Генерал Витковский в своих воспоминаниях отмечал: «Первый армейский корпус еще крепче сплотился вокруг Врангеля. В единении наша сила, с неизменной и непоколебимой верой, наш командир обещал вывести армию из новых испытаний». В самом деле, барон был вынужден превратиться из военачальника в политика и дипломата. Борьбу за будущее Белого движения приходилось вести не только с иностранцами, но и со своими, русскими. На Врангеля давило и левое, и правое крыло эмиграции. Одни добивались «демократизации» армии, другие, наоборот, обвиняли главнокомандующего в «либерализме».

Сразу несколько политических группировок, претендующих на роль правительств в изгнании, старались взять армию под свой контроль. Врангель достаточно жестко высказался по поводу этих организаций: «Передавать армию в руки каких-то комитетов я не имею нравственного права, и на это я никогда не пойду. Мы должны всемерно сохранять то знамя, которое вынесли. Разве может даже идти речь о том, чтобы войска находились в зависимости от тех, которые уничтожили, опозорили армию, кто, несмотря на все уроки, до сего времени продолжают вести против нее войну».

Штабы Врангеля и Кутепова все еще пробовали разрабатывать планы операций. Недостатка в вариантах не было: высадка в Грузии, перевод на Дальний Восток, объединение с армией Булак-Балаховича, которая собиралась в Польше. Оптимизма добавляли сообщения с Родины о крестьянских восстаниях на Тамбовщине, Украине, в Сибири. Начали даже готовить для переброски в Россию летучие отряды из лучших офицеров-добровольцев, которые смогли бы добраться до бунтующих районов и стать центрами организации антибольшевистской борьбы.

Генерал А. П. Кутепов.

Создатель галлиполийского чуда

Однако жизнь внесла свои коррективы в планы Белой гвардии. Сухопутные дороги в Россию были блокированы войсками победивших большевиков. Возможность морских десантов целиком зависела от союзников, которые не проявляли в этом плане ни малейшей заинтересованности. Переброска войск на Дальний Восток стоила слишком дорого. Англия и Франция вообще боялись армии Врангеля – этих истинных воинов, умевших доходить до пределов самоотверженности и драться с десятикратно превосходящим противником. Русская армия оказалась никому не нужна. Более того – она всем мешала.

Уже в конце 1920 года Франция сочла свои союзные обязательства выполненными до конца и решила избавиться от обузы, которой стали для нее белогвардейцы. Врангелю настойчиво приказывали разоружить армию, сложить с себя командование и распустить войска, переведя их на положение гражданских беженцев. Генерал категорически отказывался. Лишить офицеров довольствия французские оккупационные власти боялись – невозможно было заранее предвидеть, что в ответ предпримут эти несгибаемые русские. Союзники старались закручивать гайки постепенно, уменьшая продовольственные пайки и довольно подло предлагая восполнить разницу «за счет средств главнокомандующего». Финансов у генерала Врангеля не было никаких. И борьба за армию приняла еще одно направление – поиска денег. Представители генерала обращались за помощью к состоятельным гражданам, сумевшим сохранить капиталы, к правительствам и общественным организациям. Дороги были каждый франк, доллар, фунт и золотой царский червонец, которые бы позволили лишний день прокормить добровольцев.

Корниловцы в Галлиполи.

Все мысли только о продолжении борьбы

У 30 офицеров сдали нервы. Они решили с оружием пробиваться в славянские страны. Когда их попытался задержать отряд жандармерии, те с отчаянной руганью пошли в атаку и рассеяли греков. Об этом инциденте через префекта было сообщено по телефону в Галлиполи генералу Кутепову. Пока победители праздновали свой триумф в местном кабачке, подошел высланный из лагеря патрульный наряд и арестовал их. И все же большая часть армии стоически переносила трудности. А весной 1921 года Белое движение воспрянуло духом. Французы не верили своим глазам: вместо уставших и обреченных людей, которые прибыли полгода назад в Галлиполи, непонятно откуда взялись прекрасно подготовленные полки. Во время одного из парадов Кутепов с улыбкой наблюдал за реакцией союзников. А офицер штаба первого армейского корпуса, отвечая на вопрос пораженного французского генерала «Как такое возможно?», скромно заметил: «Мы просто отдохнули».

Стал оживать и заброшенный Галлиполи. Сюда, как к частице старой России, потянулись беженцы из Константинополя. Из мужчин, пожелавших вернуться в армию, был даже сформирован отдельный батальон.

Вечерами набережная, которую окрестили «Невским проспектом Туретчины», заполнялась гуляющей публикой. Особенно многолюдно было в «Голом поле» по воскресеньям, когда пароход привозил продовольствие, газеты, почту. Играли оркестры «цветных полков». Было открыто семь церквей. Распахнули свои двери кадетские корпуса, гимназия, самодеятельный театр. Периодически наезжали и артисты-эмигранты из Константинополя. Организовывались рукописные журналы, начали работать клубы. Но одновременно осложнились отношения с французскими властями.

Генерал Шарпи принял решение о переводе донцов из Чаталджи, где они к тому моменту хоть как-то обустроились, в гораздо более худшие условия на острове Лемнос. Казаки лопатами и кольями разогнали сенегальских стрелков, прибывших для их усмирения и переселения. Лишь после распоряжения Врангеля, призвавшего донцов успокоиться, инцидент удалось погасить. Хорунжий Иван Сагацкий в своих воспоминаниях писал: «Мы чувствовали себя оскорбленными, наше возмущение нарастало. Жили впроголодь, спали на земле в шинелях, плотно прижавшись друг к другу. Погода стояла дождливая, иногда с морозами, с ветрами и бурями. Политика Франции объяснялась общим международным положением и благорасположенностью к большевикам».

Вскоре генерал Шарпи отдал приказ русским частям сдать оружие. На это Кутепов заявил: пусть приходят и попробуют отнять силой. Французы, сославшись на более чем обременительные расходы по содержанию армии Врангеля, недвусмысленно намекнули на прекращение снабжения. В Галлиполи тут же стали усиленно заниматься смотрами и парадами. Союзники встревожились: не собираются ли русские идти на Константинополь? «Нет, – отвечал помощник начальника лагеря генерал Штейфон. – Мы просто тренируемся». В результате французское командование решило выселить непокорных русских. Была сформирована мощная эскадра из двух линкоров, трех крейсеров, миноносцев и транспортных судов с пехотой с целью провести операцию по взятию лагеря.

Однако телеграмма Кутепова заставила союзников побледнеть. «По странному совпадению завтра назначены и маневры всех частей моего корпуса по овладению перешейком полуострова», – писал он. Эскадра тут же сочла нужным уйти от греха подальше. В гневном письме союзникам барон Врангель отмечал: «Армия, проливающая в течение шести лет потоки крови за общее с Францией дело, есть не армия генерала Врангеля, а Русская. Желание французского правительства, чтобы в лагерях не выполняли приказы своих начальников, не может быть обязательным. Офицеры и солдаты едва ли согласятся в угоду французскому правительству изменять своим знаменам и своим начальникам».

Генерал А. В. Туркул. Последний начальник Дроздовской дивизии

Добиться от русских неподчинения своим командирам, подорвать их авторитет союзники так и не смогли. Больше того, неотлучно находившийся при войсках и деливший с ними все тяготы генерал Кутепов пользовался огромной популярностью. Его в шутку даже называли «Кутеп-паша, царь Галлиполийский». Когда он по вызову штаба приехал в Константинополь, на пристани его встретили громовым «Ура!», подхватили на руки и понесли по улицам. Однако французы не успокаивались. Они запретили въезд в русские лагеря, аннулировали все ранее выданные пропуска и вновь потребовали немедленно сдать оружие. В ответ на это Кутепов сформировал в каждом «цветном» полку ударный батальон из лучших бойцов в 600 штыков и пулеметную команду в 60 стволов. Больше всего желающих оказалось среди корниловцев. Контрразведка постаралась, чтобы это распоряжение стало известно союзникам.

В результате отношения Главнокомандующего русской армией генерала Врангеля с союзниками были близки к полному разрыву. От более решительных действий французов удерживал страх столкнуться в бою с «цветными» полками, о стойкости которых они были наслышаны. А еще их настораживала и неопределенность: на что, собственно, рассчитывает барон, почему продолжает упорствовать? Французы считали, что у Петра Николаевича был в запасе некий козырь. Но какой именно? Договор с Германией или с Японией? А может быть, с Америкой? Никто тогда и подумать не мог, что все гораздо проще. В той критической ситуации Врангелю оставалось уповать только на Бога, счастливый случай и своих офицеров, моряков и казаков.

О жизни казачьих корпусов генерала Врангеля на чужбине рядовой россиянин сегодня почти ничего не знает. А между тем Лемнос – короткая, но особая глава в истории Белого движения, сравнимая разве что с Галлиполийским сидением.

При этом кубанцы, донцы и терцы не оставили на греческой земле величественного каменного памятника своего пребывания там. Да и нужен ли он? Как писал генерал Богаевский, вечно будут существовать не монументы, а стойкость добровольческого духа. Казаки жили в палатках, которых было так мало, что едва хватало на всех. Не только офицеры и нижние чины, но и женщины, и дети спали на голой земле или на тонких травяных подстилках.

Донцы страшно завидовали кубанцам, которые прибыли на Лемнос раньше и получили от союзников кровати и одеяла. Французы всеми силами старались расколоть армию Врангеля. Вот пример: единственная баня на острове находилась на территории казачьего корпуса с Кубани. Донцам сначала было вообще запрещено ею пользоваться. Лишь после настойчивых требований штаба барона им выделили специальные часы. Словно в насмешку, в ночное время. Да что там баня, если даже ближайшие резервуары с водой находились в версте от Донского лагеря и работали всего несколько часов в сутки.

В декабре 1921 года на Лемносе было еще сравнительно тепло, и от холода казаки не страдали, в отличие от чинов русской армии, которые оказались в Галлиполи. Но французский паек, и без того весьма ограниченный, выдавался не полностью. Особенно плохо было с хлебом. Дров союзники отпускали так мало, что их не хватало даже на кипячение воды, не говоря уже о приготовлении пищи. Поэтому казакам приходилось с первых же дней заботиться о топливе. На безлесном, каменистом острове со скудной растительностью это казалось неразрешимой задачей. Но гораздо тяжелее переживалась полная оторванность от остального мира. По свидетельству одного из офицеров, на этом острове казаки чувствовали себя словно в тюрьме. Повсюду находились французские часовые, лагерь был оцеплен, по нему даже не разрешалось свободно передвигаться.

Казак на Лемносе.

В тяжелейших условиях они сохранили все свои традиции

Никто из казаков не знал о судьбе остальных частей армии Врангеля, ни одна русская газета на Лемнос не доставлялась. Союзники, разумеется, предлагали свои издания, но читать их могли очень немногие. Тогда у бывшего редактора популярной газеты «Сполох» Куницына родилась идея переводить зарубежные статьи и самые интересные сообщения печатать в особых бюллетенях. Так появился «Информационный листок». Почти не было бумаги, поэтому рукописная газета выходила только в 10 экземплярах, которые расклеивались по лагерю.

Казаки встретили это начинание с восторгом. Они читали и тут же обменивались впечатлениями, причем не только друг с другом, но и с союзниками. Один из офицеров через несколько лет так рассказывал об этом: «Приходили от скуки и французские солдаты, и часто можно было увидеть среди казаков группы чернокожих сенегальцев, оживленно разговаривающих при помощи жестов, мимики и обрывков фраз, понятных любому солдату. Мы не питали к ним злобы и часто в таких случаях говорили: “Небось дома-то жена и дети остались. Эх, служба”».

17 декабря 1920 года на борту броненосца «Прованс» на Лемнос прибыл Главнокомандующий русской армией генерал Врангель. Барон произвел смотр находившихся на острове воинских частей. Затаив дыхание, казаки слушали своего вождя: «Что будет дальше, знает один Бог, но я твердо верю, что Россия воскреснет, и вновь мы послужим нашей Родине. Я такой же изгнанник, как и вы. Дайте мне возможность говорить от имени честного русского солдата, потерявшего все, кроме чести». Добровольцы восторженно приветствовали своего командира, выражая полную готовность идти по первому требованию, куда он прикажет. Провожали Врангеля долго не смолкавшими криками «Ура!»

Поскольку новый поход против большевиков откладывался на неопределенное время, решили начать обустраивать лагерь. Почти месяц потратили на то, чтобы разбить линейки, устроить площадки, лестницы, дорожки. Каменистый грунт поддавался с трудом. Для защиты от дождевой воды, которая могла затопить и снести палатки, пришлось рыть целую систему глубоких канав. И все же лагерь был разбит в срок, точно по указанному плану, и даже выглядел презентабельно. Ровными рядами, со строгими интервалами стояли палатки. Особенно выделялся правильностью линий и симметрией участок Терско-Астраханского полка, хотя он и располагался в самом неудобном месте – на склоне горы.

И все же, несмотря на относительную обустроенность, людей не покидала тоска по Родине. Через несколько лет на страницах журнала «Часовой» были опубликованы такие воспоминания: «За этими проявлениями налаживаемой жизни прятали обратную ее сторону – угрюмую и мрачную. Настроение казаков день ото дня становилось все более и более отчаянное. Высоко приподнятое, чуть ли не до бурных восторгов, после приезда Врангеля, оно так же резко и упало, когда стало ясно, что вопрос с дальнейшим продолжением войны откладывается на долгое время».

Оторванные от родных станиц, в тоскливом ожидании казаки старались хоть внешне чем-нибудь скрасить свою жизнь. Одним из развлечений был футбол. Юнкера Атаманского и Алексеевского училищ организовали команды, постоянно состязавшиеся друг с другом. Временами удавалось даже проводить международные матчи против находившихся на острове англичан и французов. Однако футбольные баталии многих казаков не увлекали. Как вспоминал один из офицеров корпуса, они так и не смогли понять, в чем же заключается суть этой «басурманской игры». Большую часть своего времени донцы проводили в церкви, сооруженной в самой просторной палатке. Иконостас, светильники и вся утварь были сделаны из подручного материала: из простынь, одеял, банок, жестянок и ящиков из-под консервов. Организовали хоры, нашлись регенты, причем со специальным образованием.

Как вспоминали спустя несколько лет офицеры Донского корпуса, под влиянием тяжелых условий жизни религиозность казаков еще больше окрепла. Церковь всегда была полна усердно молящимися. По вечерам далеко за пределами лагеря, по окрестным горам разносились стройные звуки православной службы.

Хор донских казаков Жарова.

Все они прошли Лемнос

Французы, воспользовавшись настроением казаков, объявили запись в Иностранный легион. Волонтеры должны были быть в хорошей физической форме и ростом не ниже 1 метра 55 см. При поступлении заключался обязательный контракт на пять лет и выплачивалось единовременное пособие в 500 франков. Союзники рассчитывали, что измученные пребыванием на Лемносе казаки с радостью воспользуются возможностью сменить обстановку. Причем запишутся наиболее боеспособные солдаты и офицеры Врангеля. Это вынудило генерала издать специальный указ, регламентирующий вступление в Иностранный легион. Стать волонтером мог лишь тот, чье пребывание в русской армии признавалось нежелательным. Французы тут же начали призывать казаков не слушать начальников, которые привели Белое движение к краху. В итоге записывались в волонтеры и казаки, и юнкера, и офицеры. Лишь бы только вырваться из лагеря, а там будь что будет. Сколько народу вступило в Легион, до сих пор точно не установлено. Как вспоминал генерал Богаевский, только из Донского корпуса – более тысячи человек.

Волонтеры Иностранного легиона потом объясняли свое фактическое дезертирство из армии Врангеля нечеловеческими условиями пребывания на Лемносе. В какой-то степени их можно понять: ограниченное число палаток, по одной на 14 человек. Причем палатки были рваные, полуистлевшие, не защищавшие ни от дождя, ни от ветра. Ежедневный продовольственный рацион – 200 граммов консервов, 400 граммов хлеба, 4 грамма чая и 30 граммов сахара. Даже питьевой воды не хватало.

Еду невозможно было достать даже за деньги. Французское командование окружило лагерь двойным кольцом постов, за которое никого не выпускали. В близлежащие деревни отправлялись патрули с заданием арестовывать всех бродивших по острову казаков. Попасть в город можно было по особым пропускам, которые выдавались всего лишь на день, да и то не всем. Греческую церковь посещали только группами, причем французы внимательно следили за тем, чтобы люди не расходились по городу.

Немало неприятностей доставлял русским воинам и климат острова. Все чаще и чаще шли дожди, выпадал снег, порывистее становился ветер. От постоянной сырости дно палаток превращалось буквально в трясину, которая засасывала постели из соломы. Досаждали вши. Конечно, в лагере существовали бани, однако из-за отсутствия дров они почти все время не работали. Не спасали и дезинфекционные камеры. Не хватало одежды. Но все это меркло по сравнению с постоянным недоеданием. Хорунжий Иван Сагацкий вспоминал через несколько лет: «Все же главные заботы – как утолить голод. Из интендантства довольно часто приходил совсем заплесневевший хлеб. Люди отощали и ослабли от питания, погоды и вшей. Озлобленны и молчаливы. Сердце говорило: “Оставаться на Лемносе и, если нужно, помирать вместе”».

Весной 1922 года на Лемносе стали активно муссироваться слухи о Кемаль-паше, главнокомандующем турецкой армии в войне с Грецией. Дескать, он хорошо принимает казаков, берет их на службу и даже жалованье платит. Рассказывали, что один пароход во время исхода русской армии из Крыма бурей прибило к турецкому берегу. Кемаль гостеприимно встретил изгнанников, дал кров и пищу. Насколько правдоподобны были эти слухи, трудно сказать. Но между тем в газетных сообщениях не раз мелькали заметки о том, что бегущих греков преследовали конные казаки.

Генерал Ф. Ф. Абрамов.

Командир Донского корпуса

Некоторые решили пробираться к Кемалю, благо до Турции рукой подать – всего 50 километров. Бежали на парусниках, причем была даже установлена такса за переезд – 20 драхм. Удалось ли кому-то поступить на службу в турецкую армию – неизвестно. Большинство беглецов, наверное, погибли в море. Рассказывали, что кого-то ограбили и убили лодочники. Одна группа беглецов вернулась обратно, так как на полпути им повстречались казаки, которых при попытке высадиться на берег встретили пулеметным огнем греческие посты. После этого случая бегство почти прекратилось.

Стоит подчеркнуть, что пошатнувшуюся веру белого воинства старались укрепить его командиры. На многих отрезвляюще подействовали слова генерала Абрамова: «Помните, господа, что историю полков творят их офицеры. Берите пример с юнкеров».

Федор Федорович имел в виду Атаманское и Алексеевское военные училища, которые любовно называли «маки» и «васильки». Именно о них рассказывал через несколько лет на страницах журнала «Часовой» один из казаков: «Это был настоящий муравейник, который делился на две равные половины – алую, от бескозырок и погон алексеевцев, и голубую, от цветов атаманцев. “Будущая Россия, молодая, пока цветущая, не опоганенная, не заплеванная и не искалеченная большевиками” – восторженно сказал тогда кто-то».

Французы, как уже говорилось, всячески стремились избавиться от русской армии. Была даже предпринята попытка уговорить казаков вернуться на Родину. Им давались гарантии, что правительства союзников сделают все, чтобы солдаты и офицеры не были репрессированы в Советской России как злейшие враги трудового народа. Дескать, Гражданская война закончилась, и большевики соблюдают законность. Со своей стороны, штаб Петра Николаевича Врангеля издал «Указ № 9», где особо подчеркивалось, что никаких переговоров с большевиками не было и не будет, и каждый, кто поддастся на увещевания французов, станет действовать исключительно на свой страх и риск. Но главное содержалось в конце: «Борьба с большевизмом не закончена, и армия еще сделает свое дело». Как вспоминали потом офицеры Донского корпуса, этих слов было достаточно, чтобы люди поверили – они еще вернутся в родные станицы.

Приказ Врангеля показал всему миру моральную стойкость Белого движения. И хотя в Советской России тогда писали, что войска «черного барона» полностью разбиты, а в эмиграции оказались единицы, которые окончательно пали духом, на самом деле только в двух лагерях, в Галлиполи и на Лемносе, находилось свыше 40 тысяч солдат и офицеров. Да и на чужбине русские воинские части, по признанию французов, оставались эталоном армии.

Тяжелее пришлось русскому флоту. 8 декабря 1920 года русская эскадра покинула Константинополь и направилась к месту своей новой стоянки в тунисском порту Бизерта. В авангарде шел баркас с гардемаринами и кадетами. У руля стоял капитан 1-го ранга Владимир фон Берг, на кормовом сиденье расположился новый директор Морского корпуса – вице-адмирал Александр Михайлович Герасимов. Рядом с ним находился настоятель церкви – митрофорный протоиерей отец Георгий Спасский. С гардемаринами на судне плыли и все офицеры-преподаватели. Георгиевский кавалер Петр Варнек вспоминал спустя годы: «Хлеба не было, ели консервы и получали пару картофелин в день. Вшивые, в грязных и порванных при различных погрузках френчах, но гордые сознанием исполненного до конца долга».

Бизерта. Последняя стоянка Русского императорского флота

С приходом кораблей в чужие порты произошли и изменения в штабе эскадры. Так, старшим флаг-офицером стал мичман Андрей Лесгафт. Во время Гражданской войны он служил у Юденича в отдельном танковом батальоне. Но «моряк волею Божьей», как называли его современники, тяготился сухопутной службой и при первой же возможности вернулся во флот. Вернулся, чтобы стать свидетелем его последних дней. Впрочем, тогда об этом никто и подумать не мог. Все считали, что после короткой передышки Петр Николаевич Врангель снова отдаст свой знаменитый приказ: «Орлы, за дело!» Пока же было решено как следует подготовить флот к будущей белой борьбе.

Префект французской колониальной администрации адмирал Варрней пошел навстречу русским: для учебы гардемарин и кадетов он предложил на выбор либо один из бывших военных лагерей в районе Бизерты, либо форт Джебель-Кебир. Отборочная комиссия под председательством капитана первого ранга Александрова остановила свой выбор на последнем. Там была строевая площадка, на которой гардемарины каждое утро поднимали флаг Морского корпуса. На ней же 6 ноября в День святителя Павла Исповедника проводились торжественные парады.

Всем проходящим мимо было хорошо видно, как на входе в форт дежурил гардемарин, вооруженный морским палашом, салютуя прибывающим в крепость. А в одном из казематов стараниями отца Георгия Спасского была обустроена Русская православная церковь. О ней сохранились такие воспоминания: «С низкого сводчатого потолка спускаются гирлянды пушистого вереска и туи, в них вплетены живые цветы. Справа и слева две белые хоругви и знаменный флаг. Белые покрывала на аналоях сшиты из бязи и золотых позументов, паникадило из жести. Через узкую бойницу падает луч солнца на Тайную Вечерю над Царскими вратами».

Семьи офицеров эскадры размещались на приспособленном под общежитие бывшем линейном корабле «Георгий Победоносец». Командиром этого судна, стоявшего у мола гавани Бизерты, был назначен контр-адмирал Подушкин. Казалось, жизнь в новых и весьма необычных условиях постепенно налаживалась. Моряки бывшего Императорского флота верили, что пройдет немного времени, и они смогут вернуться на Родину. О том, как жили в те дни бизертинцы, сохранилось не так уж много свидетельств. Но точно известно, что в церкви, обустроенной отцом Георгием, скромной и бедной, совершались все службы для чинов Морского корпуса и их семей.

Курс лекций для гардемарин состоял из дифференциального вычисления, морского дела, русского языка и истории. Всего в Бизерте постигали корабельную науку 340 человек, 60 офицеров и преподавателей готовили будущих моряков. Для воспитанников устраивались гимнастические праздники, организованные поручиком Высочиным. Во рву крепости был создан любительский театр, в котором ставились пьесы, сочиненные моряками. Проводились даже балы. За помощью обращались к морскому агенту в Париже Владимиру Дмитриеву, который обеспечивал русский флот всем необходимым. Капитан второго ранга фон Берг вспоминал спустя несколько лет: «Бодрый, молодой голос прокричал: “Вальс!” И нарядные пары прекрасных дам, гардемарин и офицеров плавно понеслись по цементному полу крепостного барака. Весело, искренно, непринужденно, как всегда у моряков. Адмиралы расположились вдоль стен, изредка выходя “вспомнить молодость”».

В русской колонии организовали «Дамский комитет», состоявший из жен офицеров. Начали работать пошивочная мастерская, корпусная библиотека и типография. На территории лагеря построили даже теннисные корты. Однако и здесь, в более благоприятных условиях по сравнению с Галлиполи или Лемносом, перед всеми чинами русского Морского корпуса неизменно вставал вопрос: «Как жить дальше?» Перемены не заставили себя долго ждать. В 10 часов утра 30 октября 1924 года морской префект вице-адмирал Эксельманс прибыл на эскадренный миноносец «Дерзкий», где собрались все командиры, свободные от службы. Им было объявлено о признании французским правительством нового государственного образования – СССР. Русская эскадра оказалась вне закона.

С заходом солнца на всех кораблях спустили Андреевские флаги. Больше они никогда не поднимались. Одновременно с этим ограничили и деятельность Морского корпуса. Гардемарин перевели в лагерь Сфаят недалеко от Бизерты. Дни русской колонии в Тунисе были сочтены. Сигнал «Разойтись» прозвучал 6 мая 1925 года. Именно в тот день выпустили последний курс. За время существования училища в нем обучалось 394 человека, 300 из них получили аттестацию.

В Приказе по Морскому корпусу за № 51 от 25 мая 1925 года отмечалась огромная заслуга этого уникального заведения, «где русские дети учились любить и почитать свою Православную Веру и Родину и готовились стать полезными деятелями при ее возрождении». Этот документ был последним в истории Императорского флота России. Как вспоминал потом один из гардемарин: «Моряки в Бизерте стали последним звеном тех перипетий, которые испытала “Навигацкая школа”, созданная Петром Великим 14 января 1701 года».

То, что происходило в тунисском порту Бизерта, где в начале 20-х годов прошлого века оказался Белый флот, сегодня кажется удивительным. Русская колония превратилась в маленький островок православия в старинном мусульманском городе.

32 корабля, семь тысяч человек со своими радостями и горестями, честью, верой и надеждой. Все рухнуло в одночасье. С признанием Францией Советской России остатки бывшего Императорского флота перешли в собственность метрополии. Об офицерах, матросах и членах их семей никто тогда не думал. Что творилось в тот момент у них на душе, можно только догадываться, читая скупые воспоминания контр-адмирала Тихменева: «29 октября раздалась последняя команда: “Флаг и гюйс спустить”. Молча мы наблюдали, как опускается крест Андрея Первозванного, символ флота. Нет – символ былой, почти 250-летней славы и величия Родины».

Спустя полгода в Бизерте уже было не более 700 русских. Остальные разъехались по всему миру. Часть бывших моряков Белого флота вместе с семьями перебралась в тунисскую столицу, где в снятом на улице Зешегз доме оборудовали церковь Воскресения Христова. Туда привезли иконостас и утварь с кораблей. Служил в ней отец Константин Михайловский, ютившийся вместе со своей семьей в том же здании. Корабельная церковь с «Георгия Победоносца» была перенесена в снятую частную квартиру, в одной из комнат которой проходили службы.

Французы мечтали, чтобы русские как можно быстрее покинули Тунис и не останавливались ради этого ни перед чем. Так, начальник службы безопасности в Бизерте доносил колониальным властям: «Поскольку из 7 тысяч человек большинство пропитано коммунизмом, мне кажется необходимым укрепить предписанную службу политической безопасности, которая явно недостаточна». Донесение ретивого жандарма было моментально принято к сведению, и через несколько недель специально для надзора за русскими моряками и членами их семей из Франции прибыла группа полицейских агентов. Слежка велась скрупулезно и навязчиво. Вынюхивали дух большевизма. Худшего издевательства над белогвардейцами трудно себе представить.

В начале 30-х годов корабли русской эскадры, переданные французам, были отправлены на слом. В ответ на это в Бизерте немедленно создали «Морской комитет», который занимался строительством мемориала в память об Императорском флоте. Возглавлял его адмирал Беренс. Была в этом горькая ирония судьбы. Его родной брат, служивший у большевиков, в свое время приезжал в Тунис торговаться с французами о покупке русского флота. Стороны не сошлись тогда в цене. Преподаватель истории в Морском корпусе Николай Кнорринг с горечью вспоминал спустя годы: «Вот были грустные дни. Передавалось из одних рук в другие русское достояние. Чувствовалась какая-то глубокая, внутренняя неправда и жестокая обида. Настоящая, глубокая, а не мелкий удар по самолюбию. Корабли – живые организмы, и боль их страданий каждый из нас ощущал».

В 1936 году «Морской комитет» получил разрешение французов на строительство храма. Закладку совершал митрофорный протоиерей Константин Маженовский. На церемонию были приглашены тунисские власти, последний командующий эскадрой контр-адмирал Беренс и капитаны всех кораблей, пришедших в Бизерту. Около места будущей церкви, строившейся во имя святого благоверного князя Александра Невского, гордо развевались два флага – морской Андреевский и национальный русский. В фундамент вложили икону Спасителя, коробочку с русской землей и кусок пергамента, на котором была указана дата начала строительства. Эта трогательная церемония произвела на присутствовавших иностранцев сильнейшее впечатление. «Храм этот будет служить местом поклонения будущих русских поколений», – считали тогда многие.

Прошли годы. Покосились кресты на могилах моряков в далекой стране. Разрушился форт, где когда-то жили русские гардемарины. Не найти теперь даже места, где была их гарнизонная церковь. Воспоминания «бизертинских сидельцев» стали достоянием архивов и частных коллекций. Книги Берга и Кнорринга уже давно сделались такой библиографической редкостью, что купить их сегодня нельзя даже за очень большие деньги. Даже переиздания, и те достать непросто. В своих мемуарах Анастасия Ширинская-Манштейн с тоской писала: «Когда в 1985 году скончался Ваня Иловайский, и его жена Евгения Сергеевна уехала к дочери во Францию, я принесла домой картонку с церковными бумагами, которые они мне оставили. Эта небольшая коробка была все, что осталось от нашего прошлого, и это прошлое было поручено мне. Из нескольких тысяч людей, лишившихся Родины, оставалась теперь в Тунисе я одна – последний свидетель!»

Что мы знаем о жизни русских моряков в Тунисе? Многие обзавелись подсобным хозяйством. Разводили кур, гусей и уток. Молодежь занималась спортом. Как с гордостью писала единственная местная газета, «два раза был футбольный матч. Наша команда выиграла у французов». Бывшие офицеры Императорского флота брались за любое дело: занимались сельским хозяйством, строительством. В основном их использовали как дешевую рабочую силу. По-разному сложились потом их судьбы. Например, бывший капитан артиллерии Стефановский стал одним из самых известных в Африке геодезистов, а лейтенант Еникеев во время Второй мировой войны пошел добровольцем на французский флот и в ноябре 1942 года устроил диверсию на одной из германских подводных лодок.

Многие так и остались в Бизерте до конца своих дней, и были похоронены на русском кладбище. Перед отъездом из Туниса отец Георгий Спасский записал в своем дневнике: «Никто не придет к ним помолиться. Несколько коленопреклоненных моряков стоят вокруг меня. Грустно звучит “Вечная память”. Одинокие могилы».

Одна из главных реликвий бывшего Русского Императорского флота находится в Париже в соборе Александра Невского. Контр-адмирал Машуков передал туда редкую икону в виде несущегося по волнам корабля. На парусах изображены небесные покровители моряков – Николай Чудотворец и апостол Андрей Первозванный. В начале 60-х годов один из офицеров-бизертинцев, состарившийся на чужбине, с горечью сказал: «Наша смерть унесет в небытие все вековые традиции – жизнь и воспитание целых поколений русских моряков».

К счастью, этого не произошло. Традиции сохранились. Потом, уже в 90-х годах, они начали возвращаться на Родину. Тернист и долог был их путь. Но они вернулись. И это, пожалуй, самое главное.

Армия в изгнании

Даже наше незначительное колебание могло

обернуться позором для наших знамен.

Профессор Даватц

Это самая печальная страница Гражданской войны. О ней не принято вспоминать. А ведь по сравнению с этими событиями меркнет эпопея в Галлиполи, Лемносе и Бизерте, которые сегодня хоть как-то известны в обществе. В принципе, я понимаю, почему так произошло. Остатки белых армий сполна изопьют горькую чашу унижений на чужбине. Приятного в таком рассказе мало. Но говорить об этом необходимо. Эту страницу нашего прошлого, включающую потрясающую гнусность бывших союзников по Антанте, нам нужно знать.

Во время Кронштадтского мятежа, возродившего было надежды эмиграции на продолжение борьбы с большевиками, все убедились, что европейские державы больше не окажут никакой поддержки армии Врангеля. И вооруженное сопротивление ленинской партии сразу же отодвигалось из ближайшего будущего на неопределенные сроки. Отношения с французскими властями обострились до предела. Срочно требовалось найти какой-нибудь выход.4 апреля 1921 года на Балканы выехала миссия во главе с начальником штаба русской армии генералом Шатиловым для переговоров с правительствами Болгарии и Югославии.

Цель была обозначена лично бароном Врангелем: предоставить белогвардейцам общественные или частные работы, которые войска могли бы выполнять большими силами – полками или дивизиями. Сербы согласились принять 7 тысяч русских в пограничную стражу и 5 тысяч на общественные работы. Немного, конечно, но это было лучше, чем ничего. Собственно, правительство Югославии было готово принять гораздо больше белогвардейцев, если обязанности по их содержанию не лягут на правительство страны. То есть, чтобы финансировал русских кто-то другой. Но желающих не нашлось. Вместо этого «европейские партнеры» заявили, что, возможно, еще для какой-то части русской армии найдутся в будущем соответствующие работы, но в настоящее время они ничего предложить не могут.

В Софии переговоры прошли относительно успешно. Удалось добиться поддержки царя Бориса, Болгарской Православной церкви и даже французского посла (он оказался большим любителем русской литературы). Обсуждали возможность принять несколько тысяч человек на строительство и ремонт шоссейных дорог. Казалось бы, все хорошо, вот только права царя в Болгарии были ораничены конституцией, и окончательное решение вопроса зависело от премьер-министра Стамболийского. Из-за его болезни конкретные соглашения задерживались. Переговоры пришлось прервать. Врангель срочно вызвал Шатилова в Константинополь в связи с серьезными событиями. 7 апреля 1921 года московское радио передало обещание амнистии солдатам, казакам и крестьянам, мобилизованным в Белую армию, а также всем желающим вернуться в Россию. Для Франции это стало великолепным предлогом наконец-то отделаться от надоевшей обузы.

Амнистия вроде бы снимала все проблемы и обязательства по отношению к союзникам в глазах общественности. Одно дело – спасать белогвардейцев от верной гибели, и совсем другое – содержать людей, которым уже ничто не угрожает. 18 апреля последовала нота правительства Франции, в которой, в частности, говорилось: «Все русские, находящиеся в лагерях, должны знать, что не существует больше армии, что бывшие их начальники не могут ими больше распоряжаться». Этот подлейший документ тут же стали распространять в Галлиполи и на Лемносе. Но армия продолжала существовать. Русские не сдавались.

Они демонстративно сохранили подчинение своим командирам и категорически не пожелали прислушиваться к мнению Франции. На генерала Врангеля обрушилась дополнительная масса проблем. Необходимо было срочно форсировать переговоры о перемещении в Балканские страны. И самое главное – достать деньги, чтобы армия смогла продержаться еще несколько месяцев, если не получится сразу устроить всех на работу. Бывший галлиполиец Сергей Резниченко вспоминал спустя десять лет: «Люди, измученные постоянным недоеданием, распродавшие все, лишенные не только хлеба, но и клочка бумаги, не осведомленные о возможных перспективах в будущем, оставались армией, крепкой духом и готовой идти за своими командирами. Галлиполи стало самым ярким проявлением души добровольцев».

В Париже к деятельности по спасению армии активно подключился бывший командующий Северным фронтом Белого движения генерал Миллер. Он сохранил некоторые связи со времен Первой мировой войны, когда был представителем русской Ставки в Бельгии и Италии. В Париж выехал и Шатилов, где был принят французским главнокомандующим Вейганом. Ближайший помощник Врангеля изложил убедительные просьбы об отсрочке прекращения снабжения армии, об указаниях союзническим войскам в Константинополе не оказывать давления на русское командование и не препятствовать перевозке войск в Сербию и Болгарию.

Марковский полк. Одна из самых прославленных боевых единиц Белого движения

Вейган обещал содействовать, хотя и подчеркнул ограниченность своих возможностей в мирное время. К чести французов, немедленного снятия с довольствия не произошло. Но и поводов для радости было мало. Союзники методично продолжали практику постепенного сокращения помощи русским, сняв для начала с довольствия еще 2,5 тысячи человек. Им порекомендовали «питаться из средств Врангеля или Лиги Наций», прекрасно зная, что у первого денег нет, а вторая не стремилась содержать белогвардейцев в должном объеме.

Судьба любит упрямых и благоволит им. Финансовая проблема начала постепенно решаться. Миллер сумел получить 600 тысяч долларов от русского посла в Вашингтоне, в распоряжении которого еще остались кое-какие средства не только царского и Временного правительств, но и правительства Колчака. Миллион франков перевели на нужды армии из Токио. Было принято также решение, за которое Врангель тут же подвергся жесточайшей критике эмигрантских кругов, – о распродаже невостребованных ценностей Петроградской ссудной кассы, эвакуированной во время Гражданской войны. Все законные владельцы к тому моменту почти все погибли. Но «голубая кровь» русской эмиграции, не принимавшая участия в тяжелейших боях трех последних лет, возмущалась нарушением права собственности.

Согласимся, это не очень этично. Но потомки изящных фамилий забыли самую малость – «собственником» этих ценностей пыталось выступить советское правительство, славшее ноту за нотой и добивавшееся возврата ценностей в свое распоряжение. Таким образом, эти самые противники большевизма готовы были помочь ленинскому правительству, лишь бы только насолить Врангелю. Не случайно барон писал в приказе по Первому армейскому корпусу: «Вновь травят армию. На нее клевещут, ей грозят. Сомкнув свои ряды, мы ответим презрением. Родные знамена, пока мы живы, не вырвать из наших рук. Да помнят это те, кто дерзнет на них покуситься».

Вскоре завершились переговоры в Болгарии, продолженные после отъезда Шатилова генералом Вязмитиновым. Несмотря на активное ежедневное противодействие местных коммунистов, правительство все-таки решило принять белогвардейцев. Оно лишь выставило условие – прибывать организованно, с командным составом, который должен поручиться своей офицерской честью за благонадежность. Конечно же, сыграли свою роль и традиционные мотивы славянского братства, и симпатии к русским со времен Шипки и Плевны.

Приют армии Врангеля рассматривался как ответная помощь России в беде. Но при этом не нужно тешить себя излишними иллюзиями. Ключевую роль в согласии Софии играли чисто практические соображения: надежда улучшить финансовое положение за счет обмена валюты, переводимой союзниками на содержание белогвардейцев. К тому же после капитуляции по условиям мира большая часть болгарской армии была расформирована. А как минимум границы охранять было нужно.

Для Врангеля согласие Софии означало долгожданное решение самой главной проблемы – финансовой. Из-за низкого курса лева стоимость содержания одного человека в Сербии равнялась обеспечению четверых военнослужащих в Болгарии. 29 октября галлиполийцы получили специальный приказ главнокомандующего русской армии: «На славянской земле, среди братских народов, я вновь увижу родные знамена, вновь услышу громовое “Ура” русских орлов».

Галлиполийский крест.

В истории русской армии было много знаков, но такого – никогда

Армия начала готовиться к переезду на Балканы. Первыми в Югославию отправились чины кавалерийской дивизии Барбовича для службы в пограничной страже и строительства железных и шоссейных дорог. Приказ Врангеля гласил: «Белое движение должно существовать в полускрытом виде, но сохранено во что бы то ни стало». Интересно, что отдан он был за несколько дней до открытия в Галлиполи памятника русским, умершим на чужбине. Согласно распоряжению генерала Кутепова, каждый галлиполиец должен был принести камень весом не менее 10 килограммов, в результате чего образовался курган из 24 тысяч камней. Он был увенчан мраморным крестом, а спереди на нем помещались русский герб и мемориальная доска с надписью на русском, французском, турецком и греческом языках: «Первый корпус Русской армии своим братьям-воинам, в борьбе за честь Родины нашедшим вечный приют на чужбине, и памяти своих предков-запорожцев, умерших в турецком плену».

Памятник в Галлиполи – один из символов русской армии на чужбине

16 июля прошло торжественное открытие памятника: богослужение, парад, возложение венков в виде тернового венца из колючей проволоки и жести, передача коменданту города акта об охране русской святыни. Эти торжества стали и прощальными. «Галлиполийское сидение» кончалось, несколько зафрахтованных пароходов начали развозить армию Врангеля в разные стороны.

Союзные власти и здесь пытались унизить русских. Условием посадки на корабли поставили разоружение. Назрел новый конфликт.

Выход из положения, как и всегда, нашел генерал Шатилов. Не желая обострять отношений, он приказал сдать неисправное оружие, а исправное незаметно переносить на пароходы в ящиках. Конечно, это был секрет Полишинеля, но все формальности при этом строго соблюдались. Французские офицеры, осуществлявшие непосредственный контроль за посадкой, предпочли закрывать глаза на проносимые винтовки и пулеметы. В отличие от своего начальства, пытавшегося не только поспеть за веяниями международной политики, но даже и обогнать их, они смотрели на вещи проще. Лишь бы убирались поскорее и подальше эти упрямые русские.

Когда в Салоники прибыли первые пароходы с пятью тысячами белогвардейцев для следования далее в Югославию по железной дороге, случился очередной скандал. Генерал Шарли придрался к тому, что, по его сведениям, приехать должны были не более трех тысяч человек. Остальных он запретил пускать на берег. Напрасно он так поступил. Врангелевским офицерам не составило значительного труда самовольно выгрузиться и начать пробиваться к железнодорожной станции по всем правилам ведения боевых действий. Греки смотрели на вещи трезво и транзиту русских не противились. Французам пришлось смириться. Но параллельно они усилили агитацию за переход офицеров Врангеля на положение беженцев.

Дроздовцы в Болгарии. Легендарный полк и в эмиграции оставался военной частью

Им обещали проезд в те же Балканские страны, но уже в гражданском виде, независимо от армии. Набрав тысячу таких желающих, французы выделили им пароход и со спокойной душой отправили их в Варну. Но тут уж с возражениями выступила Болгария, напомнив о собственных условиях приема русских: в страну был нежелателен въезд неорганизованных элементов, за которых не может поручиться штаб Врангеля. А французы, естественно, ни за каких русских гарантии давать не собирались.

Это, кстати, очень распространенный миф, что Врангель под страхом расстрела запретил покидать ряды армии. Напротив, действовал принцип «вольному воля». Люди, пожелавшие оставить ряды вооруженных сил, лишь обязаны были в трехдневный срок перебраться в отдельный лагерь и до отъезда строго соблюдать все требования воинской дисциплины. Полковник Марковского полка Павлов напишет впоследствии: «И в армии возникали кризисы, но их разрешали тем, что предоставляли желающим полную свободу уйти на все четыре стороны. Французы нажимали, и кто-то не выдерживал. Тысячи покинули нас, но десятки тысяч остались».

Осень 1921 года. Галлиполи. Здесь еще остаются более 10 тысяч чинов русской армии барона Врангеля. Но им было уже легче, чем прежде. Место стало своим, хоть как-то обжитым. Ко второй зиме они уже готовились капитально: рыли землянки, копили редкое здесь топливо, использовали для благоустройства вещи уехавших. И самое главное – у русских больше не было вечной гнетущей неопределенности и безысходности. Появилась надежда на скорое улучшение, и оставалось только ждать своей очереди отъезда.

Никто не забывал в Галлиполи и о главном: их борьба не закончена. Всем, кто думал иначе, сразу же советовали вспомнить про покушение на их главнокомандующего. От захваченного Францией русского флота у Врангеля осталось одно судно – яхта «Лукулл». По международным законам – последний форпост правительства Юга России. 15 октября 1921 года в 16.30 большой пароход «Адрия», шедший под итальянским флагом, при хорошей видимости и спокойном море внезапно повернул на полном ходу в сторону «Лукулла», стоявшего на рейде. Тревожных гудков пароход почему-то не давал, лишь пытался выбросить якоря в 200 метрах от яхты, когда столкновение было уже неизбежным. Удар пришелся на левый борт – точно в помещение, занимаемое Врангелем. Совпадения и случайность сразу бросаются в глаза, не правда ли? Но на этом они не заканчиваются.

Не спустив шлюпок и не бросив спасательных кругов, пароход немедленно отошел от места происшествия. Сам барон с женой и адъютантом по счастливой случайности незадолго до катастрофы съехал на берег в одно из посольств, и только по этой причине остался жив. В ходе следствия капитан Симич и лоцман Самурский ссылались на сильное течение, лишившее пароход возможности маневрировать. У русских не было сомнений, кто истинный виновник происшествия. Но прямых улик не было, и все списали на «несчастный случай». Полковник Корниловского ударного полка Михаил Левитов в своих воспоминаниях отметил: «Всюду руководят красные агенты. Но мы никогда не опустим своего знамени и донесем его до родной земли. Сильна наша армия, есть еще порох в пороховницах, есть силы для борьбы. От этой пилюли поперхнется не один большевик».

И все же, несмотря на все удары и трудности, Врангель сумел выиграть очередной этап борьбы за будущее русской армии. Ее переброска на Балканы постепенно завершалась. Новогодний приказ Главнокомандующего гласил: «Наш пароль – Отечество. Мы выполним свой долг!» Сам барон выехал в Сербию 26 февраля 1922 года с последним эшелоном. И, несмотря на запрет союзнических властей, Врангель остановился в Галлиполи и выступил перед войсками. Как вспоминали потом участники прощального парада русской армии перед своим Главнокомандующим, на всех огромное впечатление произвели его слова: «Спасибо и низкий поклон вам за вашу службу, преданность, твердость, непоколебимость».

Из-за нехватки транспортных средств в Галлиполи оставалось около тысячи человек под командованием генерала Мартынова. Из лагеря они переселились в город и небольшими группами постепенно переезжали в Венгрию. Последний белый офицер покинул Турцию в мае 1923 года. Согласно приказу барона Врангеля «В память пребывания русской армии в военных лагерях на чужбине» был учрежден специальный знак – черный крест, с датами 1920–1921 года и надписями «Галлиполи», «Лемнос», «Бизерта». Первые экземпляры были самодельными, из консервных банок, но ценились владельцами иной раз даже больше ордена Святого Георгия. Как говорил генерал Кутепов, наш дух веры в Россию бережет этот крест.

Мне доводилось держать в руках один из знаков, сделанных в Галлиполи. Он производит очень сильное впечатление. Грубая, кустарная работа. Никакого изящества. Но сколько же в этом знаке любви к Родине и верности своим идеалам! Не убежден, что в истории мировой фалеристики найдется хоть один знак, сопоставимый с галлиполийским крестом.