Заговор «Аквитания» Ладлэм Роберт

Глаза ее расширились, и она запрокинулась на спинку сиденья, потом – глаза ее так и остались открытыми – старуха привалилась к окну, и на ее изношенном платье в верхней части живота стало расползаться красное пятно. Старуха была мертва. Джоэл почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и сделал несколько глотательных движений, справляясь с приступом. Дрожа от возбуждения, он вдруг подумал: а кто же она, эта женщина, через что ей пришлось пройти, чтобы стать такой, какой она стала. “Ты слишком молод, чтобы понять это… Тебе не приходилось жить под оккупацией…”

К черту! Она хотела убить его – вот все, что ему необходимо знать, а в нескольких минутах пути его поджидают другие убийцы. Нужно думать, нужно действовать!

Джоэл сунул руку в холщовую сумку, вытащил пистолет из ее окоченевших пальцев, быстро взвел курок и сунул оружие за пояс с деньгами, ощущая в кармане вес второго пистолета. Затем он торопливо прикрыл шалью быстро растекающееся кровавое пятно и как бы случайно опустил седую гриву волос так, чтобы она заслонила широко раскрытые мертвые глаза. Лагерный опыт подсказывал ему, что глаза ей лучше не закрывать – они могли не закрыться. Кроме того, это могло бы привлечь к нему внимание. Последнее, что он сделал в целях маскировки – достал из ее сумки банку с пивом, открыл ее и положил ей на колени; вытекающая жидкость сразу же пропитала весь подол.

– Amsterdam! De volgende halte is Amsterdam-Centraal! [141]

Отдыхающие встретили приближение станции громким ревом.

О Господи! – лихорадочно думал Конверс. Что делать? Старуха сказала, что в Амстердам уже позвонили. Значит, звонила не она. Что ж, логично: у нее не было времени. По-видимому, она попросила сделать это одну из своих нищенствующих сестер, собирающих подаяние в Утрехте. Следовательно, информация была минимальной – просто из-за недостатка времени. Такого агента, как эта старуха, могла найти только “Аквитания”: сильная, умеющая пользоваться оружием и принимающая жизнь такой, как она есть, – лишнего такие люди говорить не станут. Вероятно, старуха дала своему наемному телефонисту номер телефона и назвала время прибытия поезда. Следовательно… у него есть шанс: каждого пассажира-мужчину будут сравнивать с фотографией в газете, а у него теперь совсем другое лицо. Да, но особо подчеркивалось, что он не владеет ни одним языком, кроме английского.

Думай!

– Ze is dronken! [142] – прокричал толстяк, муж щедро одаренной природой дамы, указывая ей на мертвую старуху. Они рассмеялись. Джоэл, поняв их без переводчика, снисходительно кивнул, широко улыбнулся и пожал плечами. Он нашел способ, как выбраться с вокзала.

Конверс давно заметил, что существует некий всеобщий язык, который приходит на выручку, когда децибелы шума вокруг возрастают настолько, что никто ничего не слышит и его не слышат. Язык этот применяется на скучных вечеринках с коктейлями и когда смотришь по телевизору футбольный матч вместе с дурачьем, которое считает, что разбирается в игре намного лучше тренеров и игроков команды, или когда попадаешь в компанию “милых людей” в Нью-Йорке, большинство которых называют так не за их таланты или высокие человеческие качества, а за то, что они смогли нагрести кучу долларов, да и то весьма сомнительным путем. Попадая в подобные ситуации, человек согласно кивает, улыбается, время от времени дружеским жестом опускает руку на чье-либо плечо, что молчаливо свидетельствует о его общности со всеми.

Джоэл и проделал все это, выходя из поезда вместе с толстяком и его богато одаренной бюстом супругой. Проделывал он все это с усердием человека, который понимает, что его жизнь и смерть зависят от этого, можно сказать, контролируемого безумия. Сидящий в нем адвокат осуществлял этот контроль, а мальчишка-пилот, исследовавший некогда воздушный поток, знающий, как его самолет отзывается на каждое дуновение воздуха, наслаждался этим безумием, чувствуя, что всегда может выровнять скорость, потому что машина послушна его рукам.

Темные очки Конверс снял, кепчонка была лихо сдвинута на затылок, а правая рука лежала на плече толстяка. Так они и двигались по перрону. Голландец что-то со смехом говорил ему, Джоэл согласно кивнул, похлопывая своего спутника по плечу и разражаясь ответным смехом всякий раз, когда монолог его спутника прерывался. Поскольку пара эта пила всю дорогу, они не очень-то обращали внимание на его невразумительные ответы – он казался им приятным малым, а большего, учитывая их состояние, от него и не требовалось.

Когда они шли по платформе, направляясь к вокзалу, Конверс обратил внимание на мужчину, неподвижно стоявшего в толпе встречающих у арки в конце платформы. Сначала Джоэл обратил на него внимание потому, что тот заметно отличался от других выражением своего лица, – все лица были как бы освещены ожиданием, а у этого человека был серьезный и даже мрачный вид. Он явно высматривал кого-то в толпе приезжих, но не собирался встречать его с распростертыми объятиями. И тут вдруг Конверс сообразил, что была и другая причина, почему он обратил внимание на этого человека. Он узнал его и сразу же вспомнил, где именно его видел. Тот шел тогда быстрым шагом сквозь зеленые заросли по тропинке и разговаривал с другим человеком, с другим охранником. Это был один из дозорных в имении Эриха Ляйфхельма на берегах Рейна.

Когда они стали приближаться к арке, Джоэл рассмеялся еще громче и постарался покрепче хлопнуть голландца по плечу, отчего кепка его еще больше сдвинулась на лоб. При этом он все время следил, чтобы его движения были естественными и точными. Он пожимал плечами, согласно кивал, отрицательно качал головой, губы его постоянно шевелились, как будто он что-то оживленно говорил. Краешком глаза Конверс заметил, что ляйфхельмовский охранник взглянул на него, но тут же отвел взгляд. Так они прошли сквозь арку, и вдруг Джоэл, все тем же боковым зрением, уловил, как резко вскинулась и повернулась голова стражника, а затем, расталкивая людей, этот человек двинулся по краю платформы в его сторону. Конверс повернулся, глядя через плечо голландца. И это произошло. Их взгляды встретились, и они узнали друг друга. Немец на мгновение рассмеялся, потом обернулся в сторону перрона, что-то крикнул и, сунув руку под пиджак, бросился за Конверсом.

Конверс оторвался от супружеской пары и побежал, пробираясь между живой массой человеческих тел, в сторону арочных выходов, через которые в нарядное здание вокзала вливался яркий солнечный свет. На бегу он дважды оглянулся, но только во второй раз увидел своего преследователя. Тот повелительным тоном крикнул что-то через железнодорожное полотно и, приподнявшись на цыпочках, стал делать жесты кому-то у выхода с платформы. Раздвигая людей, Конверс побежал быстрее, пробираясь к ступенькам, ведущим к выходу. Он довольно быстро преодолел лестницу, стараясь, однако, соразмерять свои шаги со скоростью наиболее энергичных пассажиров, чтобы не особенно привлекать к себе внимание.

Он выбрался наружу, на солнечный свет и сразу же растерялся. Внизу под ним была вода и пристань с пирсами и застекленными лодками у причалов. Мимо них сновали люди, некоторые поднимались на борт под пристальными взглядами людей в бело-голубой форме.

Выйдя из железнодорожного вокзала, Конверс очутился на какой-то странной набережной. И тут только он вспомнил, что железнодорожный вокзал в Амстердаме находится на острове в самом центре города. Видимо, поэтому его и называли Центральным. Но были здесь и улицы в обычном понимании этого слова. Две, нет, три улицы соединялись мостами с вокзальной площадью, а дальше переходили в другие улицы с домами и деревьями…

Время! Он находился на открытом пространстве, и уходящие вдаль улицы были для него путем к спасению – густыми зарослями джунглей по берегам, непроходимыми болотами, где можно укрыться от вражеских глаз. Конверс бросился со всех ног вдоль широкого бульвара, по одну сторону которого тянулась набережная, тесно забитая автомобилями, автобусами и трамваями, готовыми рвануться с места при сигнале светофора. Конверс увидел, как пассажиры заканчивают подниматься в трамвай, и побежал туда, оказавшись последним, кто сел в этот вагон.

Тяжело дыша, он быстро прошел в самый конец огромного салона и занял свободное место на последней скамье. Пот заливал глаза, обильно катился по лицу, рубашку под курткой хоть выжимай. Только сейчас Джоэл осознал, до чего же он измучен, какое бешеное стаккато выстукивает его сердце, как плывет все перед глазами и путаются мысли. Он был буквально на грани истерики. Только желание выжить и ненависть к “Аквитании” помогали ему держаться на ногах. К тому же он вдруг заметил, до чего же болит у него рука в том месте, где его укусила старуха. За что? Ради чего? Разве он враг ей? Из-за денег? Брось, у тебя нет времени на эти раздумья!

Трамвай тронулся, и он, обернувшись, посмотрел в заднее окно. Там он увидел то, что ему хотелось увидеть. Наемник Ляйфхельма мчался по перекрестку, а со стороны набережной к нему подбегал еще какой-то мужчина. Они встретились и, судя по жестам и выражению лиц, взволнованно переговаривались. Неожиданно к ним присоединился третий, но откуда он появился, Джоэл не заметил – просто появился, и все. Охранник из имения Ляйфхельма, по-видимому, был старшим – он указывал остальным направление поиска, отдавал какие-то приказы. Один из них бросился осматривать пассажиров такси, все еще стоявших перед светофором; второй двинулся по тротуару, оглядывая столики кафе, расставленные прямо на тротуаре. А сам ляйфхельмовский охранник, уворачиваясь от машин, перебежал через дорогу и там сделал кому-то знак рукой. Из магазина появилась женщина и подошла к нему.

Никто не подумал о трамвае, его первом укрытии на тропе выживания. Сидя на скамье, Конверс попытался собраться с мыслями – он хорошо представлял себе, с какими трудностями ему придется встретиться. Разыскивая его, “Аквитания” перевернет вверх дном весь Амстердам. Можно ли в данных условиях незаметно связаться с Торбеке, или он просто дурачит себя, вспоминая прошлое, где зачастую только удачное стечение обстоятельств приводило к успеху? Нет, не стоит сейчас думать об этом. Нужно залечь в какой-нибудь норе и собраться с силами, хотя бы выспаться, и по возможности без ночных кошмаров. Он взглянул в окно и прочитал: “Дамрак”.

В трамвае Конверс провел более часа. Живописные оживленные улицы, прекрасная архитектура старинных зданий и многочисленные каналы понемногу успокоили его. Боль в руке все еще давала о себе знать, но и она постепенно затихала, отступила на задний план и мысль о том, что рану необходимо немедленно промыть. Старуха наверняка была чище большинства нью-йоркских адвокатов, чья хватка куда опаснее старухиной. Он не оплакивал погибшую, но ему хотелось бы знать ее историю.

Гостиницы исключались полностью. Агенты “Аквитании” можно не сомневаться, прошлись по всем, предлагая хорошие деньги за любую информацию о каждом американце, хоть немного соответствующем тому описанию, которое теперь у них есть. За Торбеке тоже установят слежку, телефон его будет прослушиваться, а любой разговор – тщательно анализироваться. Даже в посольстве или консульстве – или что тут у них здесь, в Амстердаме? – наверняка найдется еще один военный атташе или кто-нибудь подобный, который только и ждет, что он явится к ним и потребует реабилитации. Таким образом, единственной лазейкой для него может быть звонок к Натану Саймону.

Мудрым Натаном назвал его когда-то Конверс и сразу же услышал в ответ, что нееврей с его мозгами наверняка мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее. А однажды, после весьма горячего обсуждения, когда Нат, не стесняясь в выражениях, разъяснил коллегам, почему им следует отказаться от клиента по фамилии Лейбович, – в данном случае было бы очень нелегко соблюдать конфиденциальность информации, – Конверс объявил, что теперь он, пожалуй, будет величать его Занудой Талмудистом. В ответ Нат расхохотался так, что разбудил Тальбота, и объявил: “Это мне нравится! А Сильвии оно понравится еще больше!”

О юриспруденции Джоэл узнал от Натана Саймона больше, чем от кого бы то ни было, однако между ними всегда существовала дистанция. Казалось, несмотря на явную симпатию к своему младшему партнеру, Натан не хотел большей близости. Конверсу казалось, что он его понимает: все дело в лояльности. У Саймона было два сына, которые, как принято выражаться, “имели собственное дело”: один – в Калифорнии, второй – во Флориде. Один продавал недвижимость в Санта-Барбаре, другой содержал бар в Ки-Уэст. Нату Саймону трудно было примириться с этим, как он однажды признался Джоэлу, пригласив его после нудной, затянувшейся конференции на Пятой авеню в бар “21”.

“Мне нравится ваш отец, Конверс. Я люблю Роджера. Конечно, его требования, можно сказать, не очень законны, но он хороший человек”.

“Его требования незаконны, и мне не хотелось, чтобы он обращался к нам”.

“Вы не могли ему помешать. Он должен был сделать этот жест: обратиться со своим делом туда, где работает его сын. Очень трогательно”.

“Особенно притом, что со свойственной вам щедростью вы запросили с него двести долларов, а потом еще из патриотических побуждений откажетесь выписать ему счет”.

“Мы были на одном и том же театре военных действий”.

“Где же это?”

“В Европе”.

“Бросьте, Нат. Он – мой отец, и я люблю его, но я хорошо знаю – вытащи его из-под пропеллера, и он тут же засомневается, где он находится. “Пан-Ам” получила за свои деньги все, что ей причиталось, – он был курком на договоре”.

В тот поздний послеполуденный час, сидя в баре “21”, Натан Саймон сжал свой стакан и заговорил, и была в его словах тихая, глубокая печаль. “Вы уважаете своего отца, понимаете, Джоэл? Мой друг Роджер сделал жест и предложил своему сыну единственное, что он имел. У меня есть гораздо больше, но я не умею делать такие жесты. Я умею только командовать… а теперь вот собираюсь учиться летать”.

Саймон поможет ему, но только если будет убежден, что дело того стоит. Если же ему покажется, что, воспользовавшись личными отношениями или его сентиментальностью, им пытаются манипулировать, ответ будет отрицательным. Конечно, если его осудят, Натан бросится на защиту, но это вопрос его этики. К этому времени Валери уже успела переслать ему пакет с документами, и Саймон наверняка сочтет собранный материал убедительным доказательством. Зная Валери, Джоэл был уверен, что она воспользуется частным курьером, – хваленая американская почта привела к созданию соперничающих служб, которые тоже не прочь урвать лишний доллар у налогоплательщика. Разница во времени составляет пять часов, значит, нужно подождать до вечера и тогда звонить Натану. Итак, он снова начал действовать.

Трамвай дошел до конечной остановки. Он остался единственным пассажиром в вагоне. Выйдя, Конверс тут же увидел другой трамвай и сел в него – все-таки пристанище.

Проехав сотню различных улиц и дюжину перекрещивающихся каналов, он выглянул в окно – вид был самый ободряющий: чисто вымытая поверхность, обещающая немало всяких бактерий внутри. Он увидел целый ряд магазинов, торгующих порнографией, с выставленными напоказ товарами. Выше в распахнутых окнах стояли в вызывающих позах ярко размалеванные девицы, то снимая, то надевая бюстгальтеры, на лицах скука, но бедра вызывающе подергиваются независимо от чувств их владелиц. На этих улицах царило оживление – одни с любопытством озирались, другие демонстрировали показное возмущение, третьи деловито подыскивали подходящий товар. “В этой карнавальной атмосфере легко раствориться”, – подумал Конверс, поднимаясь с сиденья и направляясь к двери.

Он расхаживал по улицам, откровенно ошарашенный и даже шокированный увиденным, как это всегда с ним бывало, когда секс демонстрировался столь публично. Монахом он не был, и любовных связей у него хватало, но он всегда считал это делом сугубо интимным. Для него войти в одну из этих освещенных неоновыми огнями дверей было равнозначно оправлению естественных потребностей на тротуаре.

На другой стороне улицы на берегу канала располагалось кафе, столики стояли прямо на тротуаре, а внутри помещения было довольно темно. Конверс пересек людный перекресток, прошел между столиками и вошел внутрь. Со сном можно подождать, а вот поесть необходимо. Настоящего обеда он не видел почти три дня. Конверс отыскал маленький незанятый столик в самом конце зала и сел, с раздражением взглянув на телевизор, подвешенный прямо над столиком, – шла какая-то дурацкая послеобеденная программа. Хорошо еще, что передача велась на голландском языке, – не так раздражало.

Порция виски его подбодрила, но ощущение преследования вернулось. Конверс то и дело поглядывал на дверь, ожидая, что вот-вот в солнечном проеме появятся солдаты “Аквитании”.

Наконец он встал и направился в мужской туалет в глубине кафе. Там он снял куртку и, переложив пистолет с глушителем во внутренний карман, оторвал левый рукав рубашки. Потом наполнил одну из двух раковин холодной водой и опустил в нее лицо, поливая затылок струйкой из крана. И вдруг почувствовал вибрацию, уловил какой-то звук. Конверс вскинул голову, задыхающийся, перепуганный, его рука инстинктивно потянулась к куртке на крюке слева. Тучный мужчина средних лет кивнул ему и прошел к писсуару. Джоэл взглянул на отметину от зубов – точь-в-точь собачий укус. Он выпустил из раковины холодную воду, наполнил ее горячей водой и до тех пор прикладывал к больному месту бумажное полотенце, пока на поврежденной коже не показалась кровь. Большего он сделать не мог; то же самое он сделал сто лет назад, когда водяные крысы бросились на него сквозь прутья его бамбуковой клетки. Тогда, вот так же паникуя, он узнал, что крыс можно напугать. И убить. Человек у писсуара повернулся и вышел, бросив на Конверса тревожный взгляд.

Джоэл обернул бумажное полотенце вокруг зубных отметин, надел куртку, причесал волосы и вернулся к своему стоянку, еще раз с отвращением взглянув на болтающий без умолку телевизор.

Меню было на четырех языках, включая, по-видимому, и японский. Ему очень хотелось заказать огромный кусок мяса, но прошлый штурманский опыт диктовал ему иное. Он не спал нормально с тех пор, как расстался со своей тюрьмой в имении Ляйфхельма, где сон был вызван большим количеством прекрасной еды – необходимое условие выздоровления пострадавшей пешки. Обильная трапеза сделает его сонным, а в подобном состоянии нельзя вести истребитель со скоростью шестьсот миль в час. Поэтому он заказал себе порцию филе с рисом – заказ можно будет повторить. И еще виски.

Голос! О Боже мой! Этот голос! Должно быть, у него галлюцинации! Он сходит с ума. Он слышит голос – эхо знакомого голоса, но это же невозможно!

“– …Собственно, я считаю это нашим национальным позором, но, как и большинство моих соотечественников, я знаю только английский.

– Фрау Конверс…

– Мисс… Фройляйн… я полагаю, так будет правильней… мисс Карпентье, если вы не возражаете…

– Dames en heren…” [143] – вмешался третий голос, спокойный, уверенный, говорящий на голландском.

Конверс, чувствуя, что задыхается, впился в собственное запястье и зажмурился от боли, отворачиваясь от источника этой кошмарной фантасмагорической галлюцинации.

“– В Берлин я прилетела по делам, я – консультант одной из нью-йоркских фирм…

– Mevrouw Converse, ofJuffrouw Charpenticr, zo als we…” [144]

Нет, это совершеннейшее безумие – он сошел с ума. Слышать это… Слышать и видеть! Конверс повернулся и посмотрел на стену. Телевизионный экран! Это она, Валери! Она – на экране!

“– Все, что вы скажете, фройляйн Карпентье, будет переведено совершенно точно, уверяю вас…

– Zo als Juffrouw Charpentier Zajuist zei… – забубнил третий голос по-голландски.

– Я несколько лет не виделась со своим бывшим мужем года три или четыре, если не ошибаюсь. Мы, собственно, уже давно чужие люди. Могу только сказать, что вместе со всей страной я испытываю настоящий шок…

– Juffrouw Charpentier, de vroegere Mevrouw Converse…

– Он всегда был неуравновешенным человеком, подверженным частым и глубоким депрессиям, но я и представить себе не могла, что это зайдет так далеко.

– Hij moet mentaal gestoord Zijn…

– Мы не поддерживаем никаких связей, и я удивляюсь, как вы узнали, что я прилетела в Берлин. Но я рада представившейся мне возможности разогнать тучи, как у нас принято выражаться, и сказать…

– Mevrouw Converse gelooft…

– Несмотря на страшные события, над которыми я ни в коей мере не властна, мне очень приятно находиться в вашем чудесном городе. Вернее – в половине его, но лучшей половине. Кроме того, я слышала, что “Бристоль-Кемпински”… простите, простите, это уже, кажется, паблисити, и мне, видимо, не следует…

– Это наше достижение, фройляйн Карпентье. У нас это вполне разрешено. Считаете ли вы, что вам грозит опасность?

– Mevrouw Converse, vollt u zich tiedreigd?

– Нет, нет, с чего бы? Мы уже много лет не имеем ничего общего”.

Господи! Вэл приехала, чтобы отыскать его! Она посылает ему условный сигнал – нет, сигналы! Она же говорит по-немецки лучше любого переводчика! Они встречаются друг с другом каждый месяц; шесть недель назад они завтракали вместе в Бостоне! Все, что она сказала, – ложь, и в этой лжи – закодированное послание. Их код! И он означает только одно – приди!

Часть третья

Глава 27

Совершенно ошеломленный, Конверс пытался выделить отдельные слова и фразы. Необходимо извлечь скрытый в них смысл! “Бристоль-Кемпински” – отель в Западном Берлине, это ему ясно. Но было в ее словах что-то еще, что должно было пробудить в нем воспоминания, их общие воспоминания. Но что именно?

“Я несколько лет не виделась со своим бывшим мужем…” Нет, это всего лишь ложь. “Он всегда был неуравновешенным человеком…” Не совсем ложь, но не это она пыталась ему сказать. “Мы, собственно, давно чужие люди… не поддерживаем никаких отношений…” Еще одна ложь, но и ее можно интерпретировать как: “Прекрати это!” Хотя едва ли. Что же тогда? Что-то сказанное перед этим… “Я – консультант…” Вот оно!

“Можно попросить мисс Карпентье? Говорит мистер Вислтой, Брюс Вислтой. Я – негласный консультант, средства от пота “Спрингтайм”, ваше агентство выполняет для нас один художественный заказ, и дело, по которому я звоню, – очень срочное, весьма срочное!” Все это произносилось взволнованным голосом.

Секретарша Вэл была особой весьма болтливой и любительницей посплетничать, поэтому, когда Джоэлу нужно было вызволить Вэл на часок или даже на целый день, он говорил по телефону примерно вот такое. И каждый раз это срабатывало. Если же какой-нибудь одержимый служебным рвением вице-президент (а таких было не меньше дюжины) желал узнать, куда она запропастилась, взволнованная секретарша тут же докладывала ему о срочном телефонном звонке какого-то клиента с заказом на огромную сумму. Этого оказывалось вполне достаточно для любого администратора-язвенника, все же остальное сводилось к профессиональному мастерству Валери. Она обычно заявляла, что все удалось утрясти, и никто, как правило, не стремился выяснить подробности, способные вызвать только новый прилив желчи.

Сейчас она подсказывала ему, что следует прибегнуть к этой испытанной тактике на случай, если полиция контролирует ее телефонные разговоры. Он сделал бы так в любом случае, но она все же решила предупредить его.

Телевизионное интервью завершилось, последние минуты его велись уже на голландском языке, на экране оставалось неподвижное изображение Валери. Неподвижное изображение! Значит, передача была предварительно записана. Когда же в таком случае ее записывали? Как долго Вэл в Берлине? Черт побери, и как это он умудрился не выучить ни одного иностранного языка? Незнание иностранных языков Вэл назвала национальным позором. Совершенно справедливо, она могла бы еще добавить, что в основе этого лежит присущее американцам высокомерие.

Конверс оглядел кафе в поисках телефона. Один из аппаратов висел на стене рядом с дверью в мужской туалет, но он не знал, как им пользоваться. И тут он снова услышал собственную фамилию.

– De Amerikaanse moodenaar Converse is advocaat en was piloot en de Vietnam-orloog. En andere advocaat Franz, een vriend van Converse… [145]

Джоэл машинально взглянул на экран телевизора и замер, ошеломленный и буквально парализованный. Это были хроникальные кадры, камера показала дверь какой-то конторы и остановилась на человеческом теле, навалившемся на стол. От головы, упавшей на деревянный полированный стол, будто извивающиеся змеи на голове ужасной Медузы, растекались во все стороны струйки крови. Господи! Да это же Рене!

И тут в верхнем левом углу экрана появилась фотография Маттильона, затем – совершенно неожиданно – выплыла еще одна фотография. Это был он, Amerikaanse moodenaar [146] Джоэл Конверс. Никаких пояснений не требовалось. Рене убит, и его убийцей объявлен он. Вот, значит, почему “Аквитания” распустила слух о том, что он направляется в Париж.

Он нес смерть, он нес ее всем своим друзьям – старым и новым: Рене Маттильон, Эдвард Биль, Эвери Фоулер… Нес он смерть и врагам – он не знал их имен и не знал их лично: человек в светло-коричневом плаще в подвале в Париже; охранник на берегу Рейна; летчик в поезде; наемник у подножия мусорной пирамиды на свалке с совершенно незапоминающимся лицом, а сразу же вслед за ним и шофер, который в общем-то довольно дружески относился к нему в каменном домишке с железными решетками на окнах; старуха, блестяще сыгравшая свою роль в шумном вагоне… Смерть… Так получилось, что он становился либо пассивным наблюдателем, либо палачом – и все это из-за ненавистной “Аквитании”. Жизнь снова возвращала его в прошлое, в затерянные в джунглях лагеря, куда он поклялся никогда больше не возвращаться. Как и тогда, только бы сохранить свою жизнь, а там пусть уже кто-то другой, более достойный, найдет правильное решение. В этот момент смерть была и самым верным его союзником, и самым злейшим его врагом. Он не способен взвалить на себя тяжкий груз ответственности, он к этому просто не готов. Хорошо бы провалиться в небытие, и пусть кто угодно принимает на себя это дело, возложенное на него в Женеве.

Господи! Запись передачи! Если это интервью записывалось двенадцать или двадцать четыре часа назад, то Вэл не могла получить отправленную из Бонна бандероль. Она ее и не получила! Иначе бы зачем ей лететь в Европу?

Боже мой! Потирая лоб, в полной рассеянности, Джоэл наспех допил остатки виски. Если пакет не попал в руки Натана Саймона, нет никакого смысла ему звонить. Можно не сомневаться: Саймон потребует, чтобы он сдался, и тут же попытается выяснить, откуда он звонит. Нат не станет нарушать закон, он может отчаянно бороться за своего клиента, но до этого клиент обязан подчиниться закону. Это было его религией, намного более важной, чем Библия; закон, считал он, признает право на ошибку, а потому он человечен и далек от метафизической косности. У Конверса начали дрожать руки – нужно обязательно все выяснить!

– Ваше филе, менеер.

– Что?

– Ваше филе, сэр, – повторил официант.

– Вы говорите по-английски?

– Да, конечно, – сказал мрачноватый лысый человек с холодной вежливостью. – Мы уже разговаривали с вами, но вы были очень возбуждены. Так уж действует этот район на мужчину, а?

– Послушайте… послушайте… – Подчеркивая каждое свое слово, Джоэл поднес ладонь ко рту. – Я хорошо вам заплачу, если вы закажете для меня телефонный разговор. Я… я не говорю ни по-немецки, ни по-французски и вообще ни на каком языке, кроме английского. Вы меня понимаете?

– Понимаю, менеер.

– Мне нужно поговорить с Западным Берлином.

– Это нетрудно, сэр.

– Вы сделаете это для меня?

– Да, конечно, менеер. У вас есть телефонная кредитная карточка?

– Да… нет. Я не хочу пользоваться ею.

– Понимаю.

– Я хочу сказать, я… я не хочу, чтобы разговор этот был где-нибудь зарегистрирован. У меня есть деньги.

– Понимаю. Через несколько минут закончится моя смена, менеер, и я подойду к вам. Мы закажем разговор, и я узнаю через оператора, сколько вам следует уплатить.

– Прекрасно.

– И… “хорошо вам заплачу”, да? Пятьдесят гульденов, да?

– Договорились.

Через двадцать минут в какой-то крохотной конторке официант вручил Конверсу телефонную трубку.

– Там понимают по-английски, менеер.

– Попросите, пожалуйста, мисс Карпентье, – задыхаясь от волнения, произнес Джоэл. Если сейчас послышится ее голос, он не уверен, что совладает с собой. На мгновение ему даже захотелось бросить трубку. Он не должен впутывать ее!

– Алло? – Это была она – та часть его жизни, которая умерла, а теперь ожила вновь. Тысячи картин пронеслись перед его глазами: счастье и горе, любовь и ненависть. Он не мог произнести ни слова – она! – Алло? Кто это?

– О… наконец-то я тебя разыскал. Прости, отвратительная слышимость. Это Джек Тальбот из… “Бостон грэфикс”. Как ты там, Вэл?

– Отлично… Джек. А как ты? С нашего ленча в “Фор сизонз”, если я не ошибаюсь, прошло около двух месяцев.

– Точно. Когда ты прилетела?

– Вчера вечером.

– Надолго?

– Нет, на денек. Все утро я проторчала на конференции, вечером предстоит еще одна. Если меня не ухайдокают, то ночью я вылетаю обратно. А как ты оказался в Берлине?

– Я, собственно, не в Берлине. Просто увидел тебя по бельгийскому телевидению. Я сейчас в… в Антверпене, но сегодня вечером собираюсь в Амстердам. Господи, как я тебе сочувствую, сколько на тебя свалилось! И кто бы мог подумать? Это я о Джоэле.

– Мне следовало бы предвидеть это, Джек. Он серьезно болен. Надеюсь, его скоро поймают. Это было бы всем на пользу. Он нуждается в помощи.

– Он нуждается в пеньковой петле, если тебя не рассердит такое заключение.

– Мне не хотелось бы обсуждать это.

– Ты получила эскизы, которые я выслал тебе, когда мы потеряли счет Джилетта? Я подумал, что это возместит вашу потерю.

– Эскизы?… Нет, Джек, я ничего не получала. Но тем не менее спасибо за заботу. “Господи!”

– О, а я-то надеялся, что ты уже нашла их в своей почте.

– В последний раз я вынимала ее позавчера. Но это не важно. Ты долго пробудешь в Амстердаме?

– Еще с недельку. Мне тут пришла в голову идея – а не проверить ли тебе здесь, на месте, кое-какие счета перед возвращением в Нью-Йорк?

– Конечно, неплохо бы, но едва ли что получится. Нет времени. Но если я все же решусь, то остановлюсь в отеле “Амстел”. А если нет, увидимся в Нью-Йорке. Угостишь меня ленчем в “Лютеце”, и мы посплетничаем о наших профессиональных секретах.

– У меня их полно. Только покупай. Береги себя, малышка.

– И ты себя… Джек.

Нет, она великолепна. Но пакет из Бонна она не получила.

Конверс рыскал по улицам, следя за тем, чтобы шагать не слишком быстро и не задерживаться подолгу на одном месте: нужно двигаться, наблюдать, искать тень – иначе его схватят. Сегодня вечером она будет в Амстердаме. Он знал это, это звучало в ее голосе, она велела звонить ему в отель “Амстел”. Почему она приехала? Что она думает обо всем этом? Внезапно перед ним возникло лицо Рене Маттильона. Резкое, как в фокусе, окруженное солнечным светом лицо-маска, маска смерти. Рене убит “Аквитанией” за то, что направил его в Амстердам. Подручные Джорджа Маркуса Делавейна не пощадят и Валери, если решат, что она прилетела к нему на помощь.

Он не будет встречаться с ней! Он не должен с ней встречаться! Это все равно что подписать еще один смертный приговор! Ее смертный приговор. Он и так уже взял у нее слишком много, не дав ничего взамен. И не может принять этот прощальный подарок – ее жизнь. И все же… И все же “Аквитания” продолжала существовать, и он действительно думал именно так, как сказал об этом по телефону Ларри Тальботу: его, Джоэла Конверса, жизнь ничего не значит, если речь идет об этом сборище генералов. Точно так же, как жизнь Престона Холлидея, или Эдварда Биля, или Коннела Фитцпатрика. Если Вэл способна помочь в борьбе с ними, его чувства не должны этому мешать – так говорил сидящий в нем адвокат. Очень может быть, что только она и может ему помочь, может сделать то, что недоступно ему. Она прилетит домой, получит пакет, отправится с ним к Натану Саймону и объяснит ему, что видела Джоэла, разговаривала с ним и… поверила ему.

Сейчас половина четвертого, примерно к восьми часам стемнеет. Значит, нужно продержаться еще часов пять. И каким-то образом заполучить автомобиль.

Он остановился посреди тротуара и поглядел вверх на сильно накрашенную, явно скучающую шлюху в окне второго этажа ярко раскрашенного кирпичного дома. Глаза их встретились, она улыбнулась ему усталой улыбкой и соединила большой и указательный пальцы правой руки – жест более чем откровенный.

А почему бы и нет? – подумал Конверс. За этим окном наверняка имеется какая-нибудь кровать – единственный бесспорный факт в этой весьма неопределенной ситуации.

“Консьержем” в заведении оказался человек лет пятидесяти, с румяным личиком постаревшего ангела. На отличном английском языке он объяснил Конверсу сложную систему оплаты, которая основывалась на двадцатиминутных сеансах; два сеанса оплачивались заранее, но если гость спускался вниз за пять минут до окончания срока первого сеанса, половина аванса ему возвращалась. “Ну и акула”, – подумал Конверс, разглядывая ряд будильников, пока какой-то весьма пожилой человек спускался по лестнице из номеров. Страж тут же схватил один из будильников и передвинул вперед минутную стрелку.

Джоэл быстро произвел мысленный подсчет, переводя гульдены в доллары: цена сеанса составляет приблизительно тридцать долларов. Он вручил изумленному “консьержу” эквивалент двухсот семидесяти пяти долларов, взял у него номерок от комнаты и двинулся к лестнице.

– Она ваш друг, сэр? – спросил пораженный хранитель очага, едва Конверс поставил ногу на первую ступеньку. – Старая любовь, наверное?

– Голландская кузина, с которой нас разлучили в детстве, – грустно отозвался Джоэл. – Нам есть о чем поговорить. – И, скорбно опустив плечи, он зашагал по лестнице.

– Слапен? – воскликнула женщина с растрепанными черными волосами и густо нарумяненными толстыми щеками. Она была изумлена не меньше своего стража внизу. – Вы хотите слапен?

– Перевод слабоват, но смысл передан верно, – ответил Конверс, снимая очки, кепку и усаживаясь на кровать. – Я очень устал, и вздремнуть было бы неплохо, но подозреваю, что придется ограничиться простым отдыхом. Читай какой-нибудь свой журнал. Я тебе не помешаю.

– В чем дело? Я что, некрасивая? Нечистая? Но и вы тоже – не картинка, менеер! Лицо все в синяках, глаза красные. Может быть, это вы нечистый!

– Просто я упал. Брось, я считаю, что ты прекрасна, я в восторге от этих пурпурных теней под глазами, но мне и в самом деле необходимо отдохнуть.

– Но почему здесь?

– Я не хочу возвращаться в свой отель. Там любовник моей жены. А он – мой босс.

– Amerikaans! [147]

– Ты прекрасно говоришь на нашем языке. – Джоэл снял ботинки и, блаженствуя, вытянулся на кровати.

– Ах, я начинала с Amerikaans мальчиками из колледжей. Одни разговоры и разговоры, потому что они всего боятся. А те, что все же залезали в постель… пуф! – и все. А потом опять разговоры, эти проклятые разговоры. А потом были ваши солдаты, и ваши матросы, и ваши бизнесмены. Почти все пьяные и хихикают как дети. И все время разговаривают. Двенадцать лет. Так я научилась разговаривать.

– Только не вздумай писать мемуары. Все они теперь стали небось сенаторами, конгрессменами или епископами. – Конверс закинул руки за голову и уставился взглядом в потолок. Здесь был хоть какой-то проблеск умиротворенности. Он начал понемногу насвистывать мотивчик, а потом сочинились слова: “Янки-Дудл прибыл в Голландию, а пистолетик-то пуст…”

– А вы смешной, менеер, – с хриплым смешком сказала проститутка и набросила на него снятое со спинки стула тонкое одеяло. – Вы очень забавный, но вы говорите неправду.

– Почему ты так думаешь?

– Будь у вашей жены любовник, вы бы его убили.

– Ничего подобного.

– Тогда это не ваша жена. Я видела много мужчин, менеер. Может, вы и хороший человек, но вы убили бы. Это написано у вас на лице.

– Придется об этом подумать, – сказал Джоэл, слегка смутившись.

– Спите, если хотите. Вы заплатили. Я посижу здесь. – Женщина подошла к стулу у стены и села на него с журналом в руках.

– Как тебя зовут? – спросил Конверс.

– Эмма, – ответила проститутка.

– Ты – хороший человек, Эмма.

– Нет, менеер, нет, я не хороший человек.

Конверс проснулся от чьего-то прикосновения, быстро сел на кровати и инстинктивно потрогал пояс, чтобы убедиться, что деньги на месте. Он так крепко заснул, что не сразу сообразил, где находится, и только спустя какое-то время увидел крикливо раскрашенную женщину, стоящую рядом с ним.

– Менеер, вы от кого-то прячетесь? – тихо спросила она.

– Что?

– По Лейдсеплейн ходят слухи. Людям задают вопросы…

– Что? – Конверс сбросил с себя одеяло и спустил ноги на пол. – Какие люди? Что за слухи?

– Хет-Лейдсеплейн – наш район. Здесь ходят мужчины и задают вопросы. Они разыскивают американца.

– А почему – здесь? – Джоэл передвинул руку с денежного пояса к торчащему из-под него револьверу.

– Те, кто не хочет, чтобы их видели, часто приходят сюда, на Лейдсеплейн.

А почему бы и нет? – подумал Конверс. Если это пришло в голову ему, то почему бы об этом не подумать и его врагам?

– У них есть его описание?

– Это – вы, – напрямик ответила проститутка.

– Ну и?… – Джоэл пристально смотрел ей в глаза.

– Им ничего не сказали.

– Не верится, что наш друг внизу оказался столь великодушным. Ему наверняка предлагали деньги.

– Ему их дали, – поправила его проститутка. – И пообещали дать еще за дополнительную информацию. Их человек сидит у телефона в кафе, немного ниже по улице. Когда ему позвонят, он приведет остальных. Наш… друг внизу думает, что вы тоже предложите ему деньги.

– Так, понятно… Аукцион. И в качестве лота – моя голова.

– Не понимаю…

– Не важно. Так о чем мы говорим? Сколько он хочет?

– Тысячу гульденов. Если вас возьмут, он получит больше.

– И все-таки наш друг выглядит слишком уж великодушным. Я бы подумал, что он ухватился за предложение и закроет свою лавочку.

– Он – хозяин этого дома. А кроме того, тот человек был немцем и говорил так, как будто отдавал приказы. Это сказал мне наш друг внизу.

– Он правильно угадал. Это и в самом деле солдат, да только из той армии, о которой Бонн не имеет никакого представления.

– Zo? [148]

– Ничего. Узнай, возьмет ли наш друг доллары?

– Конечно возьмет.

– Тогда я дам ему вдвое больше того, что предлагали они. Проститутка чуть замялась.

– А я, менеер?

– Прошу прощения?

– En? Как вы говорите… “ну и”?

– Ах, ты?

– Да, я.

– Для тебя у меня особая программа. Ты водишь машину? А может быть, знаешь кого-нибудь, кто водит?

– Я сама вожу, natuurlijk [149] . В плохую погоду я отвожу детей в школу.

– Боже… Я хотел сказать… Вот и прекрасно.

– Но тогда я так не крашусь, конечно. “О Господи! – подумал Конверс. – Опять эти вечные истории”.

– Я попрошу тебя взять напрокат автомобиль и подогнать его ко входу. А потом ты выйдешь, оставив в машине ключи зажигания. Сможешь ты это сделать?

– Ja [150] , но все имеет свою цену.

– Триста долларов – восемь сотен гульденов: да – да, нет – нет.

– Пятьсот долларов – четырнадцать сотен, – возразила женщина. – Да – да, нет – нет. И сверх того – деньги на прокат машины.

Джоэл кивнул, расстегнул куртку и вытащил наружу рубаху. Рукоять короткоствольного револьвера с глушителем, заткнутого за пояс с деньгами, оказалась на виду. У проститутки вырвалось испуганное восклицание.

– Это не мой, – быстро сказал Конверс. – Хочешь – верь хочешь – нет, но я отобрал его у человека, который пытался убить меня.

Женщина продолжала смотреть на него испуганно, но не враждебно, скорее с любопытством.

– Этот человек, этот солдат не из немецкой армии, и те, что расспрашивают о вас, – они хотят убить вас?

– Да. – Джоэл расстегнул одно из отделений пояса и, не вытаскивая всю пачку, большим пальцем отсчитал нужное количество купюр. Вытащив деньги, он снова застегнул отделение.

– Вы сильно навредили им?

– Пока – нет, но надеюсь это сделать. – Конверс протянул ей деньги. – Здесь – для нашего друга внизу, а остальное – тебе. Подгони сюда машину, а по дороге купи карту Амстердама, на которой показаны все крупные магазины, отели и рестораны.

– Я могла бы сказать вам, где находится то, куда вам надо.

– Нет. Спасибо.

– Хорошо. – Проститутка понимающе кивнула и взяла деньги. – Это – плохие люди? – осведомилась она, пересчитывая деньги.

– Настоящие подонки, леди.

Страницы: «« ... 2324252627282930 ... »»

Читать бесплатно другие книги:

«Я привлекаю деньги» – супербестеселлер Наталии Правдиной – создательницы уникальной системы позитив...
Продолжение романа «Казаки-разбойники»....
Минуты покоя имеют гнусное обыкновение заканчиваться. Снежный ком событий, выросший из крохотной нес...
Вы любите приключения? А вот некто по имени Джерон их ненавидит. Но, как назло, эти самые приключени...
…И снова над миром грянул гром, и снова троица ментов в составе кинолога Сени Рабиновича, омоновца В...
«Зов предков» – одно из самых известных произведений замечательного американского писателя Джека Лон...