Огромный черный корабль Березин Федор

РУТИНА ЛЕСА

Браст занимался сантехникой. В изобретенную специально для экспедиции доработку конструкции танка-мостоукладчика — туалет (пришлось в свое время тратить кучу электричества на прожигание дыры в противоминном днище), в отводящую стоки трубу забралась некая флора-сорняк, удобно там разместилась, зазеленела на отходах жизнедеятельности двух местных млекопитающих, нахально выставила из раковины стебель, желая в дальнейшем расширить экспансию на весь отсек, а главное, полностью забила выход для сбросов. Поначалу, среди общего вонючего фона, родился специфический запашок, потом перестало проваливаться вниз то, что должно, а теперь еще родился новый непривычный запах ничуть не лучше всех остальных — это повествовало о своем триумфе растение-паразит. Брасту пришлось выпрашивать у штаб-сержанта Метли специальный химический реактив.

— Противогаз не забудь надеть, — ворчливо бросил Метли напоследок, как какому-то салаге, — а то отвечай потом за тебя. И не вздумайте эту гадость пить с Пеком на пару — она совсем не содержит спирта.

— Что я тебе, больной? — огрызнулся Браст. — У нас ведь образцовый экипаж.

И вот теперь Браст был занят: он убивал множество природных воней и их первопричины одной рожденной химией вонью. Интересно творить и изобретать что-то новое, но не меньший трепет испытывается при разрушении. Как красиво булькало и шипело в трубе, а листочки чернели, шли серыми пузырями — красота!

— Ну, что, — спросил Пексман, — ср... можно будет сегодня?

Вот всегда так, какая-нибудь сволочь испортит весь кайф.

— Пошел бы ты в ..., Пек, мешаешь экстазу.

Стратегия, урок первый

К вопросу о сущности пехоты

Очень давно, еще когда Лумис сам был зеленым новобранцем, один старый человек, отставной морской пехотинец, рассказывал ему о том, что много циклов назад, когда Гея находилась в наибольшем удалении от светила, случались очень сильные морозы. Самое интересное, что температура иногда падала резко, на много градусов, при этом в природе происходили фазовые переходы — свойства предметов и сред менялись скачкообразно. Воинственные браши, как обычно в тяжелое время, решили поживиться за счет соседей по планете, может, не столько рассчитывая на трофеи, как в надежде отвлечь народ от смуты. На длительную агрессию ресурсов было маловато, посему напали на небольшую жертву — королевство Мирандолу, вопреки договоренности с эйрарбаками о разделе сфер влияния, благо у оных забот в эту зиму хватало. Третья Республиканская Армада приблизилась к берегу маленькой страны, прикрытая, разумеется, Первой и Восемнадцатой, а также неизвестным количеством подводных армад от теоретически возможного вмешательства Империи. Линкоры брашей одни из самых мощных на то время, могущие превратить побережье в пыль с загоризонтной дальности, демонстративно подошли на прямую видимость. Малочисленная флотилия Мирандолы бесстрашно бросилась на врага и славно погибла под градом крупнокалиберных снарядов. Но тем не менее маленький народ, известный с древности своими ратными традициями, не выбросил белый флаг. Четыре линейных корабля брашей подошли к столице королевства, городу Пиршекл, до глубины, предельной для их осадки. В течение часа они смели несколько кварталов вокруг порта, хотя могли бы снести и сам порт, явно надеялись его в дальнейшем использовать, а после этой демонстрации силы дали правительству Мирандолы час на размышление. Этот час решил судьбу линкоров.

Начался новый, невиданный ранее катаклизм. Температура воздуха, и без того низкая, начала резко падать. Люди, дежурившие на внешней палубе, не выдерживали, смены пришлось менять каждые десять минут вместо положенного часа, и все равно появились обмороженные, но это было не самое страшное: мелкие воды залива начало прихватывать льдом. Адмирал Хап-Рор почуял неладное и, собрав штаб в кают-компании, предложил отвести корабли подальше от берега, но не отдал приказ в категоричной форме, опасаясь реакции РНК (Расового Наблюдательного Комитета), могущего обвинить его в пособничестве поверженному врагу. Пока длилось совещание, выслушивали специалистов, техников, метеоролога, самого адмирала, температура падала. Когда, наконец, объявили приказ — было поздно, произошел фазовый переход: в течение нескольких минут тоненькая ледовая корка превратилась в многометровый монолит — все четыре гигантских корабля встали как вкопанные. В определенном плане им повезло, если бы лед образовывался обычным порядком, их, несмотря на броню, неминуемо раздавило бы, но лед возник мгновенно, железные гиганты остались целы, хотя и потеряли ход. О происшедшем сообщили другим соединениям. После этого суда, находящиеся в глубоких водах, бросились уходить из опасного района, каждое судно занималось собственным спасением, и на некоторое время об эскадре Хап-Рора забыли. Однако город, дымящийся в развалинах, о ней помнил. Планировшики боевой операции многого не предвидели, они не учли не только сюрпризов природы: королевством в то время правил Текеш-Ха Седьмой, выходец из старинного воинственного рода.

Через некоторое время в свете прожекторов часовые с верхней палубы флагмана заметили маленькие приближающиеся точки; одновременно к радистам поступило истерическое сообщение с ближайшего к берегу корабля о нападении. Адмирал приказал отстрелять непрошеных гостей из иглометов, не задействуя корабельные орудия, он уже знал по докладу инженера о том, что смазка внутри поворотных мелкокалиберных платформ замерзла. Всех не занятых членов экипажа, а почти никто во время «стоянки» занят не был, попытались выгнать на верхнюю палубу, но не тут-то было: некоторые из моряков уже получили разные степени обморожения; другие это видели и, ясное дело, не жаждали испытать на себе; реальной опасности никто не предчувствовал — военная кампания считалась выигранной, да и не обещала ничего страшного, по заверениям политических лидеров, посему многие попрятались по теплым местечкам и темным углам. Офицеры сбились с ног, собирая команды. Самые добросовестные и дисциплинированные из нижних чинов, услышав сирену, заняли места согласно боевому расписанию, но оно не предусматривало абордажных боев: акустики прослушивали глубины, разыскивая подводные лодки; канониры проверяли торпеды; почти все специалисты были заняты, но сейчас все это стало излишним. . Пехота приблизилась. Не слишком многочисленные защитники флагмана, закутанные кто во что горазд, взирали на противника более с интересом, чем с опасением, никто не догадывался, что это «бессмертные» — десятитысячная личная гвардия короля Текеша-Ха, да почти никто из брашей про них и не слыхивал.

«Бессмертные» тоже были закутаны как попало, но не это сейчас являлось главным: они шли в бой, зная о том, что он последний, героическая смерть была их привилегией, кроме того, они шли, желая сойтись в рукопашной, длинные искривленные мечи, выкованные по древним рецептам, украшали их одежду, они несли с собой наспех сколоченные лестницы и веревки с крючьями на концах, лица их блестели от толстого слоя жира, покрывающего все тело, кроме рук (жир защищал от холода и не доставлял неудобств — это была сущая мелочь в сравнении с приближающимися мгновениями боли). Внутрь перед ледовым переходом они приняли «буи-йо»,древнее очень сильное наркотическое вещество, убыстряющее процесс кровообращения и почти на сутки увеличивающее общую работоспособность организма, которая у наследственных воинов и так превосходила все мыслимые нормы. Издав воинственные кличи, которые словно зависли в мертвом, без ветерка, воздухе, пехотинцы перешли на бег. На борту раздалась команда на открытие огня, но тут выяснилось следующее: газ в баллонах иглометов замерз. Произошло замешательство, в процессе которого команды одних офицеров противопоставлялись другим. Кто-то требовал принести другую партию оружия из тепла, другие — дать залп боковыми пушками, а в это время лестницы приставлялись к бортам и метательные крюки цеплялись за поручни: парганы начали штурм. Часть их отрядов обходила корабль с другого борта. Линкор был огромен, но все равно им потребовалось не более пяти минут, чтобы начать осаду со всех сторон и, главное, с более низкой кормы. Первые «бессмертные» перевалили через ограждения и сразу же пустили в ход свои залежавшиеся без дела мечи: за борт полетели отрубленные головы моряков. Созданная по секретным рецептам сталь, наводимая быстрой, умелой кистью, отсекала руки и расчленяла туловища пополам: кого вдоль, а кого и поперек. На людей, привыкших сеять смерть на расстояния сорок-шестьдесят километров от кораблей, брызги крови, моментально превращающиеся в лед и, подобно снегу, медленно опускающиеся на палубу; багряные лезвия, колющие и режущие мягкую, податливую живую плоть, — произвели ошеломляющее впечатление. Передние ряды, в ужасе побросав иглометы, отхлынули от нападающих. В страхе, лишь бы не видеть, люди поворачивались к противнику спиной и сквозь ряды сослуживцев продирались ко входам в отсеки, подсознательно ища защиту там, под броней. Здесь они сталкивались с бегущими наверх, выполняющими еще те приказы, о доставке новых иглометов. Офицеры тщетно пытались навести порядок — время было не на их стороне. Парганы, видя смятение во вражеском стане, не дожидаясь остальных, бросились преследовать морских волков, сокрушая все справа и слева, им некогда было анализировать схватку, да они в этом и не нуждались, действуя на подсознательном уровне, вот только лезвия стали входить в жертвы не так глубоко, но не потому что затупились, а просто они покрывались коркой спекшейся, замороженной крови. Но, когда «бессмертные» ворвались на крутые лестницы, идущие в трюмы, картина изменилась: здесь было теплее, и сабли быстро нагревались в телах несчастных.

Новые и новые воины взбирались на палубу, они мигом оценивали обстановку, им не надо было команд, они были профессионалами, этот бой проводился по самым древним методам, то есть без оставления резерва, все силы сразу вводились в сражение, и с первым воинственным кличем, зовущим вперед, начиналось и заканчивалось управление битвой, остальное шло по накатанной колее.

Внизу, под палубой, из стрелковых ячеек ударили мелкокалиберные пулеметы, они стали целенаправленно косить отставших от основной массы наступающих, но сотни «бессмертных» поднимались и поднимались мимо них, вне зоны огня, а кто-то уже крушил предательские прожектора, и пулеметы продолжали поливать лед, не видя цели. А там, внизу, в отсеках, длилась и длилась резня, смерть собирала богатый урожай. Не вооруженные для ближнего боя техники пытались обороняться тем, что под руку попадется, — все было тщетно, с распоротыми животами они оставались валяться в коридорах, и через них шагали свежие ряды королевских гвардейцев. Моряки, несущие наверх иглометы по десять штук зараз, гибли, не успев выстрелить, а парганы умели пользоваться и стрелковым оружием, они брали его из еще теплых отсеченных рук и пускали в дело. Кое-где возникали очаги согласованного сопротивления. «Бессмертные» не везде лезли на рожон: добычи хватало. Корабль имел бесчисленное количество помещений, и отсеки, дающие отпор, обходились по другим уровням, да и не много их было. Почти сразу после проникновения врагов внутрь линкор перестал представлять собой цельную боевую единицу; мало того, что отряды парганов появились сразу в нескольких местах, они еще резали справа и слева от себя все кабели и провода, попадающиеся на пути, то есть оставляли корабль без средств коммуникации.

Прошел час, и флагман линейного соединения превратился в хранилище человеческих останков. Почти лишенный света безжизненный, он являлся жалкой тенью недавно грозного исполина. Парганы, все, кто смог выбраться живым и не заблудиться в отсеках на обратном пути (бывало и такое), снова намотав на себя возможно большее количество одежды, под предводительством уцелевших тысячников и вновь назначенных командиров взамен не вернувшихся (эта система замены была отработана четко), двинулись в новое наступление. Все «бессмертные» первоначально были разбиты на четыре отряда, по количеству линкоров, но в выполнении задачи каждый отряд должен был помочь соседнему. На борту осталась группа мастеров-подрывников для окончательного приговора кораблю.

Примерно так же, как на флагмане, произошло и в других атаках, правда, с некоторыми нюансами. Напрасно радисты взывали о помощи, из-за низкой температуры Третья Республиканская Армада не сумела поднять в воздух даже патрульные дирижабли, хотя те вряд ли смогли бы облегчить участь эскадры Хап-Рора. Сам же адмирал и все его подчиненные погибли страшной смертью: их изрезали и пошинковали на куски. Практически все «бессмертные» тоже погибли, большинство даже не в бою, а от холода на обратном пути, но о выполнении было доложено. Теперь за дело взялся организовавший авантюру доблестный король Текеш-Ха; он связался с Императором эйрарбаков и предложил за военную помощь примерно двести пятьдесят тысяч тонн высококачественной стали, которую нужно только отбуксировать из залива. Империя всегда испытывала потребность в сырье и, прикинув шансы, согласилась.

Лед в заливе не таял три месяца, все это время браши пытались разными способами пробраться к своим линейным кораблям, но их десантные соединения, прибывающие то по воздуху, то на аэросанях, неизменно истреблялись парганами или командос эйрарбаков, одетыми в форму королевской гвардии. А когда лед стаял, рядом с армадами брашей оказались флоты эйрарбаков. Новой большой войнушки не произошло, ни та, ни другая сторона после такой катастрофической зимы не располагала ресурсами для затяжного убийственного конфликта. Металлолом поделили на переговорах не в пользу брашей: два корпуса перешли Империи, как контрибуция за нарушение договора о разделе мира, один Мирандоле, как потерпевшей стороне, но фактически тоже эйрарбакам и только один, правда, самый большой, — корпус флагмана республике Брашей. Вот с тех пор браши и затаили обиду на парганов.

ОБИТАЕМЫЕ ЛЕСА

В вертикальных световых столбах кружились миллионы микроскопических мошек, невидимых в зеленом сумраке, где-то вверху дико вопил птах-грау, духота была невероятная, и Браст с трудом подавлял желание откинуть москитную сетку. Пот катился градом, и страшно чесалась левая нога, покусанная триунпаросом, но он, сжав губы, с остервенением закручивал потными руками, облаченными в перчатки компании «Пипликхаузе-экл»,последнюю металлоидную гайку на коробке скоростей. Наконец Браст вздохнул, тряхнул головой в тщетной попытке сбросить навязчиво лезущий в глаза пот и потянулся за гаечным ключом, но, словно в насмешку, подлый инструмент выскользнул из резиновых пальцев и, звякнув о броню, зашуршал в траве.

— Триста тысяч миграрсинупов тебе в бок! — ругнулся Браст, используя одно из заученных недавно названий местной фауны. — Пексман! — позвал он чуть громче, уже понимая, что придется слезать и искать ключ самому.

Джунгли молчали. Он нащупал ногой вогнутую ступеньку, и тут его прошил до самой печени страх. Он сам не понял, что было тому причиной, может, замолкнувший птах-грау, а может, что-то другое. Судорожно цепляясь пальцами за металл, он поднял голову. Сквозь листву все так же просачивался тусклый свет, и так же причудливо играли едва различимые тени на пятнистом корпусе стоящей рядом «Гиены», и все же страх не отступал. «Что со мной?» — подумал Браст, осматривая совершенно пустынную поляну. Он явно переутомился, но ничего, сейчас закрутится эта подлая гайка, и можно будет спать целых три часа. Но с ним действительно что-то происходило. Он скорее почувствовал нутром, чем заметил в листве какое-то движение и окаменел, расширенными зрачками вглядываясь в зеленый сумрак. Нет, это только показалось, не может этого быть. Прямо на него из лесной чащи двигалась отливающая бронзой человеческая фигура. Браст ощутил, как застучала кровь в висках и мертвой хваткой впились в железо замасленные резиновые пальцы. «Что же делать? Нельзя же так, ведь надо же что-то делать? И ведь правда, как в старинных летописях, совсем голый. Игломет, где же я его оставил?» Медленно, зная, что это совершенно лишнее, Браст ощупал обтянутую комбинезоном талию в том месте, где должен был висеть ремень. «Ну, вот и все. Нет, надо поднять тревогу, а вообще-то зачем, может, вся эта суета лишняя? Или бежать? Куда?» Мысли текли не то чтобы медленно, но, казалось, стояли на месте, постоянно возвращаясь к тому же самому. На секунду очухавшись, Браст решил принять бой врукопашную. Он даже заранее напряг ноги, готовясь к применению ударов. Он уже представил, как поступит, когда голый подойдет: он просто стукнет его сапогом в нос. Дальше он не планировал и даже о предшествующей мысли сразу же забыл. Дикарь уже вышел на поляну и теперь скачком вдруг оказался совсем рядом. Браст различал каждую черточку на его лице, каждую морщинку и глаза... Какие-то странные это были глаза: оттененные неясным, неразличимым цветом и совершенно ничего не выражающие. В них не было жалости, зрачки не пылали ненавистью, и в них не светился разум, который приписывают аборигенам ученые, так, наверное, смотрит фотоэлемент, скрытый в дверном проеме, на заходящего в лифт человека перед тем, как закрыть дверь, только какую дверь собирался закупорить этот биоробот, было неясно. И когда Браст встретил этот устремленный в бесконечность взгляд, внутри у него стало необычайно пусто, и ужас уступил место болезненному безразличию ко всему окружающему. Он еще успел смутно сообразить, что здесь что-то не так, и это не его безволие и не его мысли, но тут мозг отключился окончательно.

Браст очнулся так же внезапно, как погрузился в небытие. Прямо перед глазами, вверху, висели ядовитые зеленые листья, а в уши лез навязчивый знакомый рев. Он лежал на траве и не знал: упал сам или его сбросили с борта машины. Лежать в местной травке никто в зрелом рассудке не отважился бы, некоторые ее виды любили охотиться на мелких насекомых, но и крупными не брезговали, а крупные в Мерактропии — о-го-го. Что-то больно кололо поясницу, и, подсунув руку, Браст обнаружил давешний гаечный ключ. Сжав его в ладони и мысленно взвешивая это орудие защиты, он оглянулся, ища глазами туземца. Но его не было, а рядом рычал микротанк «Гиена» Покатая башня быстро вращалась, водя по окружности широким конусом огнемета. «С ума ребята съехали, — подумал Браст. — Кто же это может быть?» Задний люк танка оставался открытым, и Браст направился к нему, невольно втянув голову в плечи, когда над ним пронесся длинный металлический ствол.

— Сивел, — позвал он, — выключи свою «шарманку», ониотступили.

Ответа не последовало, и, наклонившись, Браст не заметил в темноте кабины никакого движения.

— Сивел! Логги! Чего молчите? Это вы? — вначале громко, а потом почему-то шепотом спросил он и умолк, потому что снова почувствовал где-то там, в глубине черепа, ту же самую, обволакивающую, навязчивую и чужую тоску, а затем в темноте проступил силуэт согнувшегося, будто готовящегося к прыжку голого человека. Браст отшатнулся и совершенно механически толкнул крышку люка. Щелкнув, стальной прямоугольник слился с железной гусеничной коробкой и сразу же вздрогнул, кто-то с силой навалился на него изнутри. Сердце бешено колотилось, а Браст, продолжая сжимать бесполезный гаечный ключ, неотрывно смотрел на дребезжащий под ритмичными ударами бронированный корпус танка.

Сзади раздался хруст ломающихся ветвей. Браст уже опомнился и резко обернулся.

— Что здесь стряслось, тенор-сержант! — рявкнул бас-майор Холт, закладывая в кобуру небольшой игломет.

За ним бежал Пексман и, путаясь в портупее, пытался на ходу подтянуть штаны. А еще кто-то в надвинутой противомоскитной сетке молча осматривал окружающие заросли сквозь прицельную планку.

— Механик, я спрашиваю, что случилось? — снова осведомился Холт.

Его покрасневшее лицо лоснилось от жирного слоя вонючего, отпугивающего комаров крема фирмы «Пон-юсинюя».

— На меня напал мерактроп, — Брасту стало необычайно, прямо-таки эйфорически весело, и он прикладывал максимум — усилий, пытаясь сдержать улыбку, — я запер его, поймал в «мышеловку».

— Ты что, сукин сын, вздумал надо мной издеваться? -Пухлая морда Холта стала совсем багровой.

— Никак нет, майор! — ретиво отчеканил Браст, но предательская кривая усмешка выдала его с головой.

— Что здесь происходит? — в исступлении орал офицер, бешено вращая зрачками. — Почему эта штука вертится?

Это относилось к «Гиене», и Браст, не дожидаясь дальнейших вопросов, быстро доложил о возникшей ситуации. У Холта отвисла челюсть, и, шумно задышав, он вновь извлек на свет божий игломет, затем повернулся к вытянувшимся в струнку солдатам.

— Ликс, мигом приволоки штук пять газовых гранат. Нет, отставить. Отдайте оружие, — он уставился на Пексмана испепеляющим взглядом.

Бедняга побледнел так, как будто на него была нацелена тяжелая атомная батарея брашей.

— Ты что, на аллеях Пепермиды? — последовало хитрое переплетение нецензурных выражений. — Отлучаться из машины без оружия — это преступление! Осел! Взять окружающую местность под охрану!

Он передал Пексману игломет Ликса и жестом указал, где разместиться.

— Во славу Империи, — пролепетал Пексман и, упирая приклад в живот, трусцой подбежал к самой высокой машине — собственному мостоукладчику. Он не успел взобраться на крышку контейнера, когда «Гиена» взревела и, дергаясь, завертелась на месте.

И майор, и сержант без всякой команды, но вполне согласованно отскочили в сторону и залегли метрах в двадцати.

— Сдохнуть мне на этом месте, — приминая упругую траву, прошептал Холт, — но этот дикарь осваивает вождение.

Грязная, обклеенная выдернутой с корнем травой гусеница танка быстро ползла по вертящимся на максимальной скорости колесам.

— Будем надеяться, что он не сидит на месте наводчика. -Браст, наконец, распутал сбившуюся на затылок противомоскитную сетку и надвинул ее на глаза.

Холт ничего не ответил, только досадливо засопел, шлепнув ладонью по щеке. Зелье «Пон-юсинюя», похоже, плохо помогало, здесь был целый рассадник членистоногих вампиров, а кроме них, тут оказалась масса другой нечисти. Браст даже нашел применение давешнему ключу, прихлопнув им жирного, покрытого рыжей шерстью паука. Покончив с этим неаппетитным делом, он вновь взглянул на «Гиену». По-видимому, мотор заглох, и танк, повернувшись к ним боком, замер, только полусфера башни продолжала вращаться вокруг своей оси, Браст инстинктивно плотнее прижимался к земле, когда раструб огнемета поворачивался в их сторону. Тут подоспел Ликс и с ним еще двое с гранатометом и наполовину заполненным гранатным ящиком с яркой предостерегающей надписью на крышке. Холт вскочил и начал быстро отдавать распоряжения. Теперь все натянули противогазы, и офицер, держа в руках по удушающей капсуле, вместе с Ликсом пошли к «Гиене». Но они даже не успели приблизиться.

Что-то громко взорвалось, так что стало больно в ушах, и прямо из-под врывшихся в землю гусениц выплеснуло желтое пламя, микротанк подскочил выше человеческого роста, но не упал... Из задней части ударила широкая полоса огня, и позади сразу обуглилась вечнозеленая трава. Бронированная машина вознеслась, пролетела метров пятнадцать, опрокинулась в воздухе набок, спикировала и совершила жесткую посадку на правый борт. Громко застонав, треснуло дуло огнемета. Потом все окончательно стихло, и минуты две стояла мертвая тишина, было слышно, как звенит над ухом крупная представительница неизвестного науке вида стрекоз.

Майор Холт засопел, приподнял нижнюю часть противогаза и гнусаво пояснил всем известную истину:

— Это сработали ускорительные пороховые движки. Если бы танк шел на скорости, то мог бы перемахнуть через сорокаметровую пропасть. Вперед! — подтолкнул Холт Ликса. — Пока он еще чего не натворил.

Когда они очутились у перевернутой «Гиены», Холт оглянулся и голосом, чуть слышным на таком расстоянии, сказал:

— Если что, стреляйте. Патронов не жалеть.

Брасту стало не по себе, и, хотя Холт ему не нравился, стало жалко этого маленького, втиснутого в противогаз человека. Майор тянул дверь-люк на себя, но явно напрасно тратил силы — ничего не получалось, наверное, люк заклинило при падении. Офицер отдал новое распоряжение, и опять стало тихо. У Браста уже запотели наглазники противогаза — он перестал видеть мушку полученного от Ликса игломета. Опасаясь про пустить ответственный момент, он торопливо сгреб маску в сторону: теперь от всех напастей его защищала только плотная марля, зато он все видел. Молчаливый Ликc прикрепил кумулятивную гранату к люку бронемашины и, отбежав метров на пять, повалился на живот. Холт остался лежать тут же, рядом с «Гиеной», сжимая в ладони малюсенькие железные шарики с отогнутыми детонаторами. Время остановилось. Браст чувствовал, как немеет рука, держащая игломет. Он чуть-чуть приподнял ложе приклада, и прицельная планка надвинулась на черную точку — гранату. Небольшой мотылек опустился на противомоскитную сетку на уровне левой ресницы и замер, раздвинув яркие крылышки. Идиллия. Потом полыхнуло, грохнуло, и время понеслось, раскрутилось пружиной, наверстывая упущенное. Мотылек взмахнул цветными лоскутками и исчез. Холт одним скачком оказался у люка и, толкнув его сапогом, бросил внутрь обе капсулы с «вонючкой», затем неуловимым движением извлек маленький игломет. Патронов он действительно не жалел. Когда газ немного рассеялся, офицер втиснулся в перекореженную дверцу. Все напряженно ждали. Холт высунул голову, стянул резиновую маску и, самодовольно усмехаясь, сказал:

— Бедняга даже не успел прочитать молитву. Не так уж они страшны, правда, ребята?

Когда Браст вместе с остальными вынимали из танка обезображенный труп, ему стало не по себе: в кабине все было перевернуто вверх дном, словно там потоптался динозавр, на приборном щите не осталось ни одной целой панели, сиденье водителя было вырвано с корнем, и все стенки забрызганы свернувшейся кровью. Это просто счастье, что в машине не оказалось никого из экипажа. Браст содрогнулся, представив себе единоборство человека с этой живой стихией, а ведь у него была мысль сразиться с пришельцем один на один. Походило на то, что мерактроп искал выход из металлической скорлупы, ставшей его могилой, но не успел.

Врач экспедиции — «док» Геклис хотел осуществить анатомическое исследование, вскрыть тело аборигена, но Варки-ройт в ответ на его просьбу изрек тираду о том, что не хватало им еще ради удовлетворения чьего-то любопытства заполучить среди личного состава какой-нибудь экзотический вирус, и велел выбросить или закопать покойника как можно быстрее. Выполняя это приказание, Браст незаметно снял с убитого его единственную одежду — бусы. Когда он это делал, он вспоминал свою Маарми и ее любовь ко всяким оригинальным побрякушкам.

МАЛЕНЬКИЕ ГОРОДА

Кто-то тряс его за плечо. Он приоткрыл отяжелевшие веки и, снова зажмурившись, отвернулся от света.

—Вставай! — ворвалось в уши.

Захотелось прикрыться подушкой, но ее не было. Две сильные руки потянули его куда-то в сторону, и он почувствовал тупую ноющую боль, когда голова зацепилась за железную перемычку. Тогда он, еще не совсем проснувшись, поднялся и сел на помосте. Над ним стоял ухмыляющийся Зигринс:

—Лумис, тебя вызывает босс.

«Странно», — подумал Лумис, моргая. Он посмотрел на палача. Давненько никто его не вызывал, просто тащили, куда хотели, и все. У него не было никакой охоты разговаривать, но, облизнув опухшие губы, он осведомился:

— Что стряслось?

— Там узнаешь. — Зигринс взглядом указал на дверь.

— Значит, все? — произнес Лумис без всякого интереса, не двигаясь с места.

— Кажется, так. — По тону Зигринса Лумис понял, что тот имеет в виду совсем другое.

Он встал и пошел к двери, прихрамывая на обожженную ступню. Когда его ввели в соседнюю комнату подвала, он уже окончательно проснулся. Хромосом, как и при первой встрече, смаковал палочку-соску, вывалянную в варенье. Лумис уставился на него без ненависти и без особого интереса. Он не видел этого человека несколько дней, но ему показалось, что миновали циклы. Все это время его пытали, добиваясь признания о связях с властями.

— Плохо выглядишь, Лумис, — почти добродушно сообщил Хромосом. — Однако не будем долго толочь воду в ступе. Пока ты отдыхал в этом «санатории», я навел кое-какие справки. Сочтем эту ситуацию недоразумением. Я так понимаю, ты пришел к нам, чтобы иметь возможность мстить за свою любовь? Мы предоставим тебе это. С сегодняшнего дня ты считаешься членом боевой группы "Ц". Две недели на восстановление сил, и начинаешь работать, дел у нас навалом.

«Опоздал он со своим предложением», — подумал Лумис. Но все же спросил:

— Чем занимается группа "Ц"?

— Пока тебе не надо знать подробности. Ты учти одно, поначалу мы будем за тобой присматривать.

Вот теперь Хромосом открыл карты.

* * *

Через три недели Лумис покинул группу "Ц": он получил задание. Как он и ожидал, кровавое и грязное: ему приказали устранить двух обыкновенных полицейских, даже не «патриотов». Он нейтрализовал четверых присматривающих за ним людей Хромосома и скрылся. Его дорога пока расходилась с этой группировкой, но так же, как все остальные в этом мире, он не ведал будущего во всей полноте, смутные образы отдельных явлений иногда мелькали перед ним, однако он не осознавал цельной картины. А калейдоскоп крутился.

СОННЫЕ ЛЕСА

Проходили дни, медленно тянулись ночи. Здесь, на экваторе, их смена происходила стремительно. Неба, солнца, обеих лун — красивой белой Странницы и зеленоватой приплюснутой Мятой, они, естественно, давно не видели. Просто страшная темнота леса, пробиваемая только светоусилителями на водительском пульте, внезапно сменялась зелеными сумерками. Сквозь многометровый слоеный пирог листвы даже свет Фиоль уподоблялся тусклому свечению красного гиганта Эрр, он снисходил сюда обессиленный и не мог создать даже слабую тень от предмета. За бесконечные часы путешествия они все стали несколько глуховаты: шум двигателей, заглушаемый резонансными противофазными глушителями, делал их неслышными только для внешнего наблюдателя, внутри же стоял непрерывный монотонный гул мотора и скрежет растираемых в опилки молодых деревьев. Машину трясло, подкидывало вверх, вниз и из стороны в сторону, толстые тысячелетние растения приходилось объезжать, их смог бы сдвинуть с места только авианосец. Труднее всего приходилось ведущему вездеходу он на всем ходу врубался в сплошную стену хвощей, буксовал отбрасывался назад и снова лез напролом. От непрерывных, внеплановых маневров идущий из него световод, связывающий со следующей машиной, постоянно рвался. Чинить такие мелочи было некогда, просто в обязанности водителя второй по очереди машины вошло не терять с впередиидущим визуальный контакт. Бронированный световод соединял всю группу в цепочку, он позволял иметь радио и даже телекомандную связь между всеми подвижными единицами «Железного кулака» и в то же время сохранять режим радиомолчания.

Связисты валились с ног, восстанавливая на редких остановках порванные узлы, и на чем свет стоит крыли умников из Министерства Науки. Останавливались редко, только на необходимый профилактический осмотр моторов и гусениц, да еще у переднего танка меняли сточенное лезвие виброножа.

Если отдыхающая смена водителя выпадала у Браста на дневное время, он часто поднимал верхний, командирский люк и, опершись на станковый огнемет, смотрел на джунгли. Люк поднимался очень удобно, в открытом положении прикрывая голову. Вокруг бронированного мостоукладчика стояла сплошная стена папоротников, эта зеленая мгла немного подрагивала от движения вездехода. Когда назойливость насекомых превышала предел терпения, Браст опускал на лицо подвязанную к шлему противомоскитную сетку. Почти сразу видимость пропадала, комары налипали на марлю сплошным, возможно, многоэтажным слоем, он стряхивал их перчаткой, но все повторялось вновь. Все эти подобия целесообразных действий в сочетании с малой подвижностью, ненормальным прерывистым сном, зудом в теле от невозможности помыться и даже нормально, без тряски, справить естественные потребности, постоянная вонь в жаркой кабине от смазок и присадок, окислителя, масла и бог знает чего еще очень быстро приводили к состоянию подавленности и безысходности. Казалось, это движение было и всегда будет, и пусть бы только это, с равномерной тряской и состоянием полудремы он уже смирился, но звенел в наушниках каркающий голос здоровяка — Варкиройта. Он с занудностью машины вел устные инструктажи об одном и том же: технике безопасности, дисциплине и прочем. «Солдаты, я еще раз напомню вам о том, что каждый из вас обязан знать, как свои пальцы. Водителю не реже одного раза в два часа проверять уровень и давление масла. Систему охлаждения прочищать на каждой длительной остановке Все личное оружие должно быть установлено на предохранитель». Затем шла еще пара страниц устного текста. Снять наушники было нельзя, полковник Варкиройт имел свой метод воспитания: в любой момент монолога мог последовать вопрос, обращенный к произвольно выбранному подчиненному, список он, видимо, держал перед глазами. В этом плане можно было позавидовать тем, кто в момент инструктажа сидел у руля, и экипажу радиоразведчика — они постоянно прослушивали эфир, и им по долгу службы нужно было держать уши открытыми только для внешнего мира. После инструктажа полковник обычно еще некоторое время просвещал подчиненных об агрессивности Республики Брашей и необходимости непрерывной, неусыпной, неутомимой, нержавеющей и еще много «не» бдительности.

Браст отхлебнул из фляжки протухлой, теплой воды. Он сидел, скрючившись в кресле управления раскладкой моста, слушая голос полковника вполуха. На коленях он держал альбом схем, открытый на странице девятнадцать. Надпись на нем гласила: «Секретность третей категории. Функциональная схема системы смазки. Узел А-5». Край листа пестрел отпечатками пальцев многих поколений секретчиков, долгие циклы проверявших его наличие. Отпечатков брашей не было. С другой стороны листа явно проглядывалось изображение женского полового органа, кто-то в процессе неусыпной учебы увековечил свои вожделения. Сама схема на этом фоне выглядела тускло. Зрачки Браста были направлены на альбом, но сетчатка не воспринимала никакого внешнего изображения, вот уже несколько минут как зрение его равнялось минус пяти диоптриям, он на некоторое время стал крайне близорук. Это являлось следствием его улетевших вдаль мыслей. Приевшийся голос Варкиройта ввел его в подобие транса. Браст видел свою Маарми, они находились в парке развлечений Пепермиды и катались в карете, запряженной большими насекомыми из Дрексии. Пальцы расслабились, и альбом начал съезжать с коленей, рука инстинктивно сжалась, зрение вернулось в норму, а Браст с небес.

— Как только у нашего шефа язык не отвалится? — спросил Пексман. — Ведь весь день болтает — и хоть бы что, а?

Вопрос не требовал ответа, но Браст на правах старшего по должности решил прервать диалог с ходу:

— Ты бы лучше за дорогой следил.

Он хотел добавить, чтобы ему не мешали заниматься служебными обязанностями, но сдержался.

ОСКОЛКИ СУДЕБ

Своим горбом

Адмирал-инженер Дук Сутомо представлял собой аномалию, точнее аномалию представляла его военная биография, а еще точнее — карьера: он сделал ее сам, без всякой волосатой лапы вверху. И если в тяжелую военную годину это бывает относительно часто, хотя общая тенденция мало меняется и в такое время, то уж для мирного периода подготовки к будущим бойням — сие уникально вдвойне. Сам он никогда не говорил об этом: смазывая служебную лестницу по мере продвижения только собственным потом, он остался чистым идеалистом — так же, как в юности, он считал, что все и всегда зависит от личных усилий.

Он успел окончить филиал инженерно-морского военного корпуса Горманту в Гаххаре, городе, удаленном от моря на две тысячи километров, как раз двенадцать циклов назад, через шестьдесят суток после сброса в море большого десанта брашей — Великой Огненной Победы. Поэтому, хотя образование им. дали наспех, желая быстрее командировать в кровавое месиво, с прессованием учебной программы на цикл — да еще хорошо, что дали, раздавались голоса: «Зачем готовить инженеров по ремонту, когда корабли топят быстрее, чем используется ресурс надежности». Но кто-то настоял, так что они доучились. До моря от филиала было далековато, корабли они видели только в моделях, поэтому в последнем перед ними выпуске многие из сдавших экзамены морских офицеров впервые увидели океан перед своим первым боевым походом. Для многих он оказался и последним, ведь Империя желала не только добить уходящий вражеский десант, но еще и нанести урон чужому побережью. Эйфория победы, ничего не скажешь.

Посему, когда он попал на боевое судно, новый, недавно сошедший со стапелей тяжелый крейсер «Морской черт», успевший солидно потрепаться в боях, но еще более от неправильной эксплуатации оборудования (война все спишет!), там уже было достаточно объектов для внепланового ремонта. А с запчастями в порту ясное дело: чего-то, что никогда не ломается, — завались, каких-нибудь дорогущих клистронов с гарантией десять тысяч часов, а чего надо, микронасоса для антифриза или тиристоров с переключаемым входом, не найти днем с огнем. Снабженцы с ног сбивались и гробили желудки, распивая технический спирт с кем попало, для нахождения искомого — все мимо. А корабль должен плавать, и оружие — стрелять. После войны, официально не законченной, крутые меры управления по инерции были в почете: можно было в два счета схлопотать разжалование в рядовые или чего похуже. Пришлось лейтенанту Дуку закатать рукава повыше и крутить гаечки вместе с матросами, а лучше самому, дабы быть уверенным, что все сделано на совесть. И по сто раз приходилось перебирать этот самый микронасос и иже с ним, а ручки наши, человеческие, как известно, напрямую повязаны с мозгами, скованы, как говорится, одной цепью, и после, допустим, пятидесятой разборки вся операция на редкость хорошо запоминалась. А еще вечерком, в каюте, при настольной лампе — только не лежать, дабы не заснуть от переутомления — книжечки умные и схемы с карандашиком взглядом прощупывать: это похлестче войны будет. Только для одних такое возможно лишь в молодые лейтенантские годы, а дальше — умелое перекладывание обязанностей на подчиненных, а у Дука Сутомо это стало привычкой на всю жизнь.

Вскоре его стали привлекать не только к ремонту систем охлаждения стволов вверенной башни, но и по просьбе параллельных армейских звеньев, с разрешения непосредственного начальника (сколько он уж за это спирта левого получил — неизвестно), чинить другие системы. И снова схемы и руководства по эксплуатации по ночам, и снова руки в смазке и запах канифоли от паяльника в носу, и новые нейронные связи где-то в полушариях навсегда. Он становился специалистом. И уже (еще даже не присвоено последующее звание) исчезла, рассосалась куда-то фамильярность обращения старших по должности и одногодков — только по отчеству, «лейтенант» — и то не часто: это ведь почти что «салагой» назвать. А он не загордился — не та кровь, видимо. Зубрил и зубрил свои книжки и сноровку в сем деле приобрел огромную. Мог например, на спор, по памяти, изобразить схему защиты главного корабельного реактора, да только никто бы и спорить не стал: мало кто так же, из собственной головы, мог бы ту схему проверить, а по книгам каждый дурак сможет, так спорить — себя унижать. В свободное от вахты или повседневных обязанностей время, когда многие из офицеров отсыпались, убивая протекание похода океанского, либо тайно, в компании тесной, спирт, для технических нужд выданный, пробовали на пригодность к боевому использованию, он где-нибудь в самом низу, глубже ватерлинии, с матросиком бывалым вдоль гребного вала ходил и сквозь беруши прислушивался, запоминая ритм его нормальной работы. И даже когда «Морской черт» в каком-нибудь колониальном порту причаливал, дабы запасы пополнить и команду развеять, — не было у него занятия интереснее самого корабля.

Как-то незаметно проскочили два с половиной цикла: успел он между делом очередное звание получить, а так ничего в его жизни не изменилось. Повышать его в должности особо не торопились, грозило это, в конечном этапе, уходом вверх по служебной лестнице и неминуемым оставлением тяжелого крейсера. А так он давно использовался помимо своей должности и приносил стоящим выше явные дивиденды по состоянию материальной части. Покрывала его славная работа ватагу младших офицеров, способных только проследить за правильной покраской и уборкой помещений. Да и всегда можно было по поводу непродвижения Дука Сутомо по службе оправдаться кучей причин: конспекты с записями речей солнцеподобного Императора Масиса Семнадцатого вел он неаккуратно, бардак у него в каюте вечный имелся, да, честно говоря, таких оправданий и не требовалось — достаточно было прибывшему с проверкой адмиралу взглянуть на капи-лейтенанта, как челюсть у проверяющего отвисала — ведь встречают по одежке. Довольно сказать, например, о том, что носил он рубашки, вещевой службой выданные, по восемь месяцев, не стирая, а может, и не снимая, а по окончании сего срока — день в день (можно было по календарю сверяться) — выбрасывал сию нательную принадлежность либо то, что от нее осталось. А почему именно такой срок? Да по простой логической причине — выдавали младшим офицерам по шесть рубашек на два цикла универсальных, и если срок этот на количество предметов разделить, то так и выходило — восемь месяцев. Относилось такое рационально-математическое использование и ко всей остальной экипировке. Несчастен был и игломет, к личности Дука приписанный: разил он наповал своим жалким видом, масла машинного и ветоши не нюхая месяцами. До того доходило, что перед прибытием какой-нибудь проверки из Военно-Морского Министерства по поводу содержания оружия назначали спешно матросика игломет капи-лейтенанта почистить, дабы не являл он казус супротив идеальных орудийных калибров, тому же офицеру вверенных.

Вот так и служил Дук Сутомо, работая мозгами и руками, не покладая последних, засыпая в каюте, не раздеваясь и ботинок не сбрасывая, потому как внутренний мир его мыслей не успевал наблюдать за внешними неудобствами. И смотрело командование сквозь пальцы на его причуды, даже уважало их: к примеру, выделили ему каюту отдельную, как старшему офицеру, потому что, помимо лампы настольной, непрерывно работающей, кто мог бы с ним ужиться, при вони, от белья нательного исходящей, да привычке огрызки бананов и яблок под койку складировать. Представляла его каюта подобие лабиринта, потому как, кроме книг технических, там и тут на полу наваленных, гор журналов на ту же тему (завалы сии периодически пополнялись целыми стопками, когда Дук надумывал выбраться в незнакомый город, маленько проветриться), можно было, не зная броду, продираясь к иллюминатору-бойнице, наступить в тарелку с прошлогодним недоеденным супом или еще чем. Только он сам знал проходы и ведал, где нет «мин».

Как-то решил капи-лейтенант, что корабль более-менее изучил, хотя никому об этом не похвастался: все и так догадывались. Недолго думая, а может, по плану, заранее в голове расписанному, действуя, добыл он учебников малую стопку и приемник длинноволновый. Никто к нему в каюту давно уже с проверкой внутреннего порядка не забредал, а пришлые комиссии благоразумно обводили параллельными коридорами.

Посему мог он спокойно приняться за изучение языка вероятного и единственно возможного противника. Ловил он передачи вражеские — дикцию и транскрипцию совершенствуя, хотя более всего интересовали его научно-технические термины.

Долго он над этим корпел, периодически на уход за крейсером отвлекаясь, а однажды — цикла через полтора, когда корабль поставили в порту на долгосрочные регламентные работы и прибыла группа экспертов по модернизации, объявил ему командир корабля очередной отпуск. Писарь по привычке даже проездные не стал капи-лейтенанту Сутомо выписывать: как всегда, не поедет, а зароется в науку техническую по уши, воспользовавшись свободным временем. Однако в этот раз все произошло по другому сценарию.

Вечером наедине со своими книгами потушил капи-лейтенант настольную лампу; врубил верхний свет — наверное, впервые; осмотрел терриконы бумажных знаний на полу, столе, шкафу и стульях; достал флягу технического спирта, налил себе кружечку по краюшек; протянул руку вниз, выловив огрызок яблочка и банку тушенки, подумал маленько, свою жизнь на судне родном припоминая, а может, схемы какие в голове восстанавливая, и усугубил с удовольствием великим и не приевшимся. Затем заснул он много раньше обычного.

А наутро скинул с себя одежду завонявшуюся, потерся мочалкой над тазиком в умывальнике, побрился лезвием новехоньким и облачился в форму парадную, никогда не надеваемую ранее, при кортике и эполетах. Глянул на себя в зеркало, предварительно протерев его старой рубахой, и направился в корабельную канцелярию. Писарь чуть со стула, к полу прикрученного, не упал, когда опознал его, приняв поначалу за вновь назначенного на должность офицера. «Готовы ли проездные документы?» — поинтересовался Дук. «Нет, не готовы, — ответствовал матрос-писарь, — потому как не ведаю, куда таковые выписывать. Не ездили вы за три отпуска объявленных никуда и ни разу». — «Ну что ж, моряк. Желаю я отбыть в Пепермиду — столицу нашу великую». — «Понял вас, капи-лейтенант. Будь-зде. Только вот извольте подождать, к начальнику сбегаю, печать поставлю». Подождал Дук Сутомо совсем недолго и отбыл.

Прибыв в столицу, он разместился в маленькой скромной гостинице с вычурным названием «Золотой бегемот», в одноместном номере. Затем, после трехчасового ожидания в приемной, записался на прием в отдел кадров МСОО (Министерство Стратегической Обороны Океана) по личному вопросу. Размеры флота Эйрарбии внушали уважение численностью личного состава: велено было явиться через пять дней к тринадцати ноль-ноль. Он так и сделал, однако ожидание растянулось еще на полторы недели. У него имелось два совмещенных отпуска, посему он не сильно расстроился.

Когда наступил его черед, он шагнул в кабинет, сверкая начищенными ботинками. За столом восседал скучающего вида военный чиновник в звании цур-капитан. Дук Сутомо представился по всей форме.

— Очень тронут. Что у вас, капи-лейтенант? Нелады с начальством? На крейсере притесняют молодых офицеров? -доверительно спросил старший офицер, желая сломать лед и ускорить процесс изложения. Чем-то он очень смахивал на постаревшего писаря с оставленного Дуком корабля.

— Цур-капитан, разрешите доложить? Ему кивнули, закуривая.

— Я в совершенстве владею эксплуатацией любого устройства своего корабля.

— Похвально, капи-лейтенант. Вам и карты в руки — служите и радуйтесь.

— Я могу чинить любое устройство корабля, типа тяжелый крейсер, класса «Морской черт».

— Рад слышать, что во флоте имеются столь настырные ребята, — чиновник натянуто улыбался.

— Я умею бегло читать техническую литературу на языке браши и переводить без словаря.

— Молодец, капи-лейтенант. И что же?

— Я могу также переводить с языка капуцинов и чуть хуже с языка шарранов. Кроме того, могу делать обратный перевод.

Военный чиновник вскинул брови, погасил окурок и внимательно посмотрел на Дука Сутомо.

— Это уже интересно. Присядьте, офицер. — Он наклонился над селектором и щелкнул клавишами. — Вызовите ко мне кого-нибудь из отдела разведки.

Очень скоро Дук находился в другой, изолированной от посторонних звуков и застрахованной от прослушивания комнате наедине с тремя экспертами: двумя военными и одним гражданским. Разговор велся на разных языках и был занимателен.

— Попробуйте решить такую загадку, капи-лейтенант, — обратился к нему штатский. — Это исторический, но не афишируемый факт: в бою у острова Кибирири наш броненосец пятого поколения «Огненный ветер» был внезапно атакован двенадцатью крейсерами брашей класса «Надежный». Через пять минут боя «Огненный ветер» затонул. Что, по-вашему, послужило причиной?

— Можно, господа, я буду отвечать на родном языке, я пока не умею разговаривать на шарранском, хотя речь понимаю, как вы заметили.

Ему кивнули.

И еще я хочу уточнить детали. Погодные условия в момент боя? Я так понимаю, архипелаг Суа, куда входит Кибирири, находится примерно на широте десять.

— Была штормовая погода — три балла, видимость около трех километров, тем не менее жарко.

— Причин может быть очень много, но все-таки попытаюсь ответить. Крейсера типа «Надежный» имеют максимальный калибр двести миллиметров. Броне «Ветра» это не страшно. Поэтому с этой стороны опасность не грозила. Если из-за шторма крейсера побоялись использовать торпеды, тем более, я так понимаю, превосходя броненосец в скорости, они могли его окружить, либо, что безопаснее, дабы не попасть в своих, взять в полукруг. Главным оружием броненосца пятого поколения является сверхкалибр, однако это дальнобойное устройство слабой скорострельности. Обычно такие корабли должны прикрывать находящиеся вблизи малые суда. Следовательно, противник превосходил броненосец в скорострельности раз в восемьдесят-сто, в зависимости от количества модернизированных крейсеров среди общей массы. Пробить броню они не могли, но существовала опасность попадания в бортовые надстройки, а без корректировщиков корабль не смог бы стрелять. Одного снаряда сверхкалибра хватило бы для выведения крейсера из строя или даже потопления, однако нужно было успеть попасть в двенадцать маневрирующих мишеней. Видимо, командир сознательно пошел на риск стрельбы, без полного охлаждения стволов после выстрела. У броненосца одно сверхтяжелое орудие. Думаю, еще до десятого выстрела у него от перегрева произошел подрыв. Можно сказать, явное нарушение техники безопасности. Так?

— Да, капи-лейтенант. На восьмом залпе «Огненный ветер» взлетел на воздух. Извините, на чем вы служите, капи-лейтенант?

— Тяжелый крейсер «Морской черт».

— Вы там кем? Начальником службы вооружений?

— Нет, я второй помощник командира передней башни главного калибра крейсера — ВПКПБГКК — сокращенно.

Глаза военных расширились.

— Но ведь это верхний уровень для вашего звания, без возможности роста. Вас, наверное, за что-нибудь понизили, признайтесь. Для разведки не должно быть секретов.

— Нет, все было нормально. Просто так сложилась жизнь.

— Однако... — проронил штурм-капитан.

Когда аудиенция подходила к концу, оба военных эксперта заспорили:

— Я думаю, вы подходите для отдела стратегического прогноза.

— Нет, Юй, мы берем его к нам, у нас больше связи с техникой.

— Но, черт возьми, Асси.

— Посмотри его диплом, он заканчивал технический колледж, мы имеем преимущество в предоставлении ему должности. — Он повернулся к ошалевшему младшему офицеру: -Должность уровня «цур» вас устроит? Пока, разумеется?

Когда после трехчасового собеседования Дук Сутомо опять попал к первому чиновнику, тот спросил, держа ручку наготове и намереваясь записывать.

— На каком корабле вы служили, капи-лейтенант?

— Служу, — механически поправил Дук и назвал. — Он сейчас в порту Трунджайя, модернизируется, — пояснил он пишущему.

— Так, — произнес цур-капитан, открывая другой журнал. -У вас остались на корабле какие-нибудь неотложные дела. Вещи?

—Нет, — ответствовал Дук Сутомо.

—Когда сможете приступить к новым обязанностям в Отделе Технического Стратегического Анализа — ОТСА сокращенно? — Сейчас. — Но ведь вы же в отпуске?

— Это не имеет значения, я достаточно отдохнул, ожидая приема.

— Личные просьбы есть?

— Да. Я хочу иметь допуск в центральную академическую библиотеку, без него меня туда не пустили.

Чиновник почесал нос и посмотрел на гостя еще внимательнее.

— Я попробую выяснить. Это ведь по другому ведомству -науки. Будет некоторая бюрократическая волокита. Дня через два-три, вас устроит?

— Вполне, — согласился Дук.

Так началось его восхождение по служебной лестнице.

ЛЕСНЫЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ НА СЕБЕ

— Ну, что, командир, вздрогнем? — произнес Пексман торжественно.

«Образцовый экипаж, — со смутной тоской подумал Браст. — Господи Великий Эрр, до чего я здесь, в этих джунглях, докачусь?» Он посмотрел на свою руку, держащую свернутую воронкой хронопластину. Оттуда, из нутра воронки, шел незнакомый сладковатый запах, это было вожделение прошлых веков — господин Мекр собственной персоной, перетертый Пексманом в порошок и, ясное дело, перед этим высушенный вблизи реактора. Вообще, по идее, давно надо было попробовать: там, в неизвестной дали Эйрарбии, мекр стоил чудовищных денег, а здесь они сколько дней подряд давили его кусты гусеницами и так привыкли, что просто не воспринимали его истинную цену.

Хотя усугубить мекр они собирались на пару, принимали они его по разным причинам. Пексман надеялся получить новые неизведанные ощущения и развеять скуку повседневной сумрачной действительности, а Браст вылечить свою укушенную триунпаросом ногу. Ведь не могли же все про мекр врать?

Должен же он действительно обладать лечебными свойствами? Теперь Браст во многом сомневался, вот наврали же про то, что растение это невероятно редкое — сколько тонн его они уже передавили? Может, эти продавцы заморской экзотики специально плетут сказки про его уникальность, дабы загнать цену в горные выси?

Пекс уже жевал, чавкал, слизывал с губ, никак не мог проглотить это сухое яство. Браст наконец решился: он окунул палец и слизнул с него несколько пылинок. Ничего не случилось. А Пекс тем временем снова сыпал в челюсти, наклонив скрученную хронопластину прямо в рот. Песчинки, попавшие внутрь Браста, уже растворились без всяких эксцессов. Он повторил подвиг Пека — запрокинув голову, опорожнил воронку в себя. Конечно, ни черта не получилось. Куда только ни попало, и в нос, и в глаза, а в рот... По усам текло, как говорится. Вот так и здесь. Браст был крайне обижен. Проморгавшись, он заглянул в свою тару. Пустота там была, обидная пустота. Он отряхнул губы, с завистью глядя на Пексмана. Тот уже проглотил все, и вот у него ничего не пропало зазря.

— Пекс, — сказал Браст, отряхивая подбородок, — у тебя еще есть?

— Да нельзя так много, командир, — ответил Пексман, посапывая, — я ведь все по инструкции рассчитал, все правильно дозировал, правда, мерки маленькой нет, но все равно более-менее точно.

Дай еще, видишь, у меня авария — все мимо, машину как раз тряхнуло.

— Так мы же не едем пока?

— Как тебя просить, а, рядовой? Мне надо, мне ногу нужно вылечить.

— Ладно, сейчас отсыплю, только теперь уж постарайся поаккуратней.

На второй раз все получилось.

— И что теперь? — спросил Браст раздраженно, он жалел о своем потерянном имидже, ведь пришлось просить Пека. — Когда подействует?

— Ну, это у кого как, наверное, — неопределенно пояснил Пексман.

— Ладно, подождем, куда нам торопиться, — согласился тенор-сержант.

* * *

Никаких экзотических впечатлений на них не свалилось разве что Пексман задремал и храпел сильнее обычного. Браст даже не смог его растолкать, когда по световоду пришла команда на продолжение движения: пришлось самому садиться за рычаги и вглядываться во тьму всю ночь без смены. К утру Браст даже испугался за Пека, он представил, как будет докладывать о причинах его погружения в летаргию, и по телу пошел холодный озноб. «Варкиройт меня съест, — с тоской подумал он, — за разложение дисциплины и панибратство, а док Геклис засмеет за такую попытку самолечения».