Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла Маллейн Майк

Глава 21

На орбите

Отсечка главных двигателей (MECO) прошла беззвучно. Просто ушли перегрузки. У меня не было ощущения толчка вперед, как показано в некоторых космических фильмах. Не было и никакого особого звука или шума, указывающего на конец активного полета. MECO можно было заметить только по прекращению ускорения. В одно мгновение мы перешли от тишины с ускорением 3g[124] к тишине с ускорением 0g.

В этот момент положение «Дискавери» предполагало точку падения в Индийском океане. Мы еще не были на орбите. Траектория выведения была преднамеренно построена так, чтобы не тащить 22-тонный внешний бак на орбиту, где он может стать угрозой для населенных районов внизу. Лучше оставить его на суборбитальной траектории с предсказуемым местом падения. В кабине раздался глухой звук — это оторвался внешний бак, который продолжил свой путь к океанской могиле. Хэнк перевел ручку направленного перемещения (Translational Hand Controller, THC) в верхнее положение, и двигатели в носовой и хвостовой частях корабля заработали, уводя нас от вращающейся массы. Носовые двигатели, расположенные всего в паре-тройке метров впереди нас, заставили кабину содрогнуться, как будто рядом с нами выстрелили из нескольких гаубиц. Липучки, закрепляющие карты контрольных проверок, натянулись.

Теперь, когда «Дискавери» освободился от внешнего бака, компьютеры корабля включили двигатели системы орбитального маневрирования (OMS) — две ракеты тягой по 2700 килограмм-сил, установленные в хвосте. По сравнению с SSME они были не более чем пугачами, дающими ускорение лишь в четверть g. Двигатели проработали две минуты, чтобы завершить выведение на орбиту. Затем вновь наступило тихое свободное падение. Мы были на орбите высотой 320 километров над планетой и двигались со скоростью почти 8 километров в секунду. Все выведение заняло лишь десять минут{33}. Скорее всего, Донна с детьми еще не успела спуститься с крыши LCC.

Я наблюдал, как Майк щелкает переключателями, чтобы закрыть дверцы магистралей от внешнего бака. Они прикрывали две большие ниши в донной части «Дискавери» с гидроразъемами, через которые подходили магистрали подачи горючего и окислителя из внешнего бака диаметром по 43 сантиметра каждая. Эти магистрали отстыковывались в процессе сброса внешнего бака. Теперь специальные дверцы должны были закрыть эти ниши для полной теплозащиты нижней части корабля. Если эти дверцы не закроются, то нам конец и мы будем свободны лишь в выборе способа смерти: медленно задохнуться на орбите по мере исчерпания кислорода или сгореть заживо после схода с орбиты. Через открытые полости теплота, выделяющаяся при трении об атмосферу, может проникнуть внутрь «Дискавери» и расплавить его. Я не отводил глаз от индикаторов дверок внешнего бака, пока они не переключились в состояние «закрыто».

Я все еще был зафиксирован в кресле и не чувствовал себя невесомым, но вид кабины очевидным образом демонстрировал, что мы были таковыми. Моя карта контрольных проверок плавала в воздухе. Горсть небольших шайб, болтов и гаек парила перед нашими лицами. Нож компании X-Acto крутился вблизи моего правого уха. «Дискавери» находился на заводе 10 лет{34}. За это время сотни рабочих шуровали гаечными ключами в его кабине. Хотя сотрудники NASA следовали строгим правилам, снижавшим до минимума риск потерять что-то в корабле, полностью предотвратить падение тех или иных деталей было нереально. Теперь, в невесомости, они ожили и выбрались из своих потаенных уголков и трещин. Кроме того, в поле зрения летал живой москит. Он залетел внутрь через боковой люк, который был открыт на протяжении многих часов предстартовых операций, и на халяву поднялся в космос. Я прихлопнул его ладонями.

Тысячи часов я учился сразу же после выведения на орбиту обращаться к карте контрольных проверок, но я не мог преодолеть искушение взглянуть на планету, которая теперь заполняла собой передние окна. Единственными ее цветами были синий, белый и черный. Водовороты скрученных облаков были разбросаны по бесконечной глубокой сини Атлантического океана. И все это в обрамлении абсолютной черноты, которая была еще до сотворения мира. На земле не бывает подобной черноты — ни самой черной ночью, ни в самой темной пещере, ни в бездонных глубинах морей. Сказать, что это была картина беспредельной красоты, значило бы нанести оскорбление Господу. Нет таких человеческих слов, чтобы описать великолепие Земли, видимой с орбиты. И мы, астронавты, с нашим доминирующим левым полушарием мозга, удручающе неспособны изложить в словах то, что видят глаза. Но все же мы пытаемся.

Я заставил себя заняться делом — нам предстояло подготовить «Дискавери» к полету по орбите. Мы со Стивом Хаули разобрали наши кресла, и он поплыл с ними вниз, чтобы убрать в «кладовку». Во время тренировок в Хьюстоне мы едва не заработали себе грыжу, двигая эти 45-килограммовые чудовища. Сейчас мы могли толкнуть их одним пальцем.

Мы загрузили в мозг «Дискавери» программное обеспечение для орбитального полета; его компьютеры десятилетней давности не имели достаточного объема памяти, чтобы в ней одновременно находились программы для выведения, орбитального полета и схода с орбиты. Далее мы открыли створки грузового отсека. На их внутренних сторонах были смонтированы радиаторы для сброса в космос тепла, генерируемого электронными системами. Если бы створки не открылись, у нас была бы всего пара часов для возвращения на Землю, прежде чем мозги «Дискавери» перегорят. Однако обе створки открылись штатно: еще один пункт выполнен.

Работая, я думал о том, не будет ли меня тошнить. Я прислушивался к каждому бульканью в горле, к каждому глотку. Не желчь ли я чувствую? Рациональная часть моего мозга говорила, что все в порядке, но моя паранойя превращала каждое ощущение в желудке во что-то зловещее. Я проверил, перепроверил и убедился в третий раз, что мои многочисленные гигиенические пакеты под рукой. Ветераны предупреждали нас, что неприятность может случиться совершенно внезапно. Они были правы — беда пришла. Не ко мне, но к Майку Коутсу. Он выдал бурный фонтан в свой пакет. Я почувствовал, как что-то теплое коснулось моей щеки, и смахнул капельку желтой желчи. Другие крошечные частички жидкости разлетелись по кабине. Майк получал урок, который мы вскоре усвоим все, — невозможно в невесомости полностью удержать жидкость. Хотя он и держал пакет наготове, некоторая часть рвотных масс ускользнула. Запах быстро распространился по небольшой кабине. Майк завязал свой пакет, но он никак не мог оставить свое место, чтобы отнести его вниз, в мусор. Поэтому я взял пакет и поплыл к контейнеру для жидких отходов. С испачканной чужой рвотой щекой, с запахом в ноздрях и теплым пакетом этого месива в руках — у меня были все шансы самому испытать приступ, но тем не менее я чувствовал себя отлично. Я начал думать, что, возможно, меня минует эта напасть.

Внизу мне впервые удалось увидеть Джуди — она занималась приведением туалета в рабочее состояние. Все очень ждали момента, когда это устройство будет объявлено готовым к использованию. Невесомость распушила ее черные локоны, и они вились кольцами вокруг головы, как змеи Медузы. Из нее получился бы замечательный банник для чистки орудийного ствола. Я поднял вмонтированную в пол крышку контейнера для жидких отходов и пропихнул пакет Майка через резиновое уплотнение. Тут мне пришло в голову сыграть сцену с колодцем для мусора из «Звездных войн» — я притворился, что мою руку схватило инопланетное существо, живущее внутри. Сделав несколько резких движений, глядя на Джуди, я взмолился о помощи. Она схватила мою руку, притворяясь, что помогает вырваться. Мы дурачились подобно пятиклассникам во дворе и не переставая смеялись. Ужас старта был позади, и мы, опьяненные тем, что стали настоящими астронавтами, впали в детство.

Во время перерыва в работе я отправился к своему ящику[125], чтобы сменить комбинезон и снять мочеприемник. Я часто думал, как будут решаться подобные проблемы, когда мы наконец поднимемся на орбиту. Во время тренировок Джуди определенно казалась невозмутимой. Она не срывалась с места при отработке выходов, когда мы со Стивом стояли перед ней обнаженными и надевали кондомы. И все же мне было интересно, как изменится ее поведение в тесном жилом пространстве корабля. Я подождал, когда у нее появилось какое-то дело наверху, и снял одежду. Через несколько мгновений, когда я еще был совершенно голым и вытаскивал из ящика нижнее белье, Джуди вернулась. Она посмотрела на меня и сказала: «Отличная задница, Тарзан» — и продолжила свою работу. В кои-то веки у меня не было слов.

Это был не единственный случай, когда Джуди демонстрировала, насколько комфортно ей среди нас, мужчин. Однажды она искала что-то в своем ящике и вытащила целую гирлянду тампонов. Подобно волшебнику, вытаскивающему из шляпы кажущуюся бесконечной связку платков, она вытягивала и вытягивала. Каждое изделие было плотно упаковано в пластик, причем строго по одному. Эта парящая в пространстве лента очень напоминала полностью упакованный патронташ с шелковыми пулями. Джуди рассмеялась: «Могу точно сказать тебе, что этот ящик собирал мужчина». Я посмеялся, представив себе, как суровый старый инженер NASA решает вопрос, сколько положить женских гигиенических изделий. Наверно, он выяснил, сколько нужно, у жены, затем умножил число на принятый в NASA коэффициент запаса, а сверх этого положил еще на случай продления полета. Ну и наконец, напевая себе под нос знаменитый лозунг Джина Кранца «Неудача — это не вариант» из «Аполлона-13», добавил еще несколько.

Запихивая ленту обратно в ящик, Джуди произнесла: «Если бы женщине пришлось использовать все это, она бы умерла от кровопотери».

Наш первый день на орбите продолжился подготовкой полезного груза. Мы развернули роботизированную руку дистанционного манипулятора и закрыли солнцезащитные крышки над тремя нашими спутниками{35}. Чарли Уокер начал работу над своим экспериментом. Майк зарядил камеру IMAX. На протяжении всего полета он и Хэнк будут снимать космические кадры для широкоэкранного кинофильма «Мечта жива»[126] с Уолтером Кронкайтом в качестве ведущего.

В какой-то момент, когда я был один на летной палубе, Хэнк позвал меня из туалета:

— Майк, дай мне знать, когда мы будем проходить над Кубой.

Я схватил фотоаппарат, полагая, что он хочет, чтобы я пофотографировал остров как часть нашего эксперимента по наблюдению Земли.

— Минут через пять.

— Дай мне обратный отсчет времени до Гаваны.

Черт подери, я не знал, где там эта Гавана. Я попытался найти ее в нашем комплекте карт.

— Десять секунд, Хэнк. Подходим быстро. Я сделаю для тебя снимки.

Я нацелил свой Hasselblad и начал щелкать. Снизу до меня донесся собственный отсчет Хэнка: «Три… два… один», а потом радостный вопль.

Мгновение спустя голова Хэнка показалась над полом летной палубы. Он широко улыбался.

— Я сейчас просто шикарно облегчился на этого ублюдка Кастро. Всегда хотел наложить на этого комми.

Каждый военный астронавт ненавидел «красных». Пули коммунистов стреляли в нас во Вьетнаме. Многим пришлось надолго расставаться с семьями, проходя службу на дальних заставах холодной войны. Хэнк осуществил свою маленькую месть, произведя на свет от имени всех американцев какашку на высоте 300 километров над этим клоуном-коммунякой. Хэнк высказал и следующее желание: «Черт, я хотел бы, чтобы мы оказались и над Тедом Кеннеди». Мистер Кеннеди избежал судьбы Кастро благодаря особенностям нашей орбиты. Единственными участками континентальной части США, над которыми мы пролетали, был крайний юг Техаса и Флорида. Наше наклонение орбиты — угол между плоскостью орбиты и экватором — фиксировало трассу в пределах между 28° северной и 28° южной широты.

В течение нескольких часов мы были погружены в документацию с целью вывести на орбиту наш первый спутник и его разгонный блок. Как и остальные, он предназначался для работы на орбите высотой 35 800 километров над земным экватором. На этой огромной высоте угловая скорость спутника соответствует вращению Земли, и земным наблюдателям он кажется неподвижно висящим в небе. На наземных станциях нашего контрагента спутниковые тарелки можно навести на спутник, и сама Земля при своем вращении будет его отслеживать.

Хаули наблюдал за операциями по запуску спутника по компьютерным экранам в передней части кабины, в то время как мы с Джуди работали над его освобождением от захватов с заднего поста. Мы открыли вновь солнцезащитные устройства, похожие на полог над коляской младенца, раскрутили полезный груз до 40 оборотов в минуту вокруг оси (для стабилизации в процессе работы двигателя при маневре вверх), а затем активировали переключатели, под действием которых аппарат освободился от «Дискавери»{36}. Орбитальная ступень вздрогнула, когда 4-тонная масса отделилась от нее.

Успешное отделение полезного груза усилило нашу эйфорию. Мы знали, что за нашими действиями наблюдает сотня очень критических глаз — и все они принадлежат нашим коллегам-астронавтам. Любой просчет будет на нашей совести. Астронавты злопамятны, как слоны, когда дело касается ошибок, допущенных экипажем.

После этого мы отдохнули за ужином из обезвоженных креветок, пирожков с мясом и овощей. Еда была упакована в пластиковые тарелки и заливалась водой из наших топливных элементов{37}. После того как я чуть не прожег дыру в пищеводе, проглотив комочек неправильно разведенного в воде порошка хрена, я научился смешивать пищу и воду немного дольше. Вода из топливных элементов использовалась также для питья. Она подавалась в пластиковые контейнеры, некоторые из которых содержали различные ароматизирующие порошки (включая танг). Поскольку в невесомости жидкость не может литься, напитки следовало высасывать через трубочку. Я быстро научился не пить чистую воду. Йод использовался как обеззараживающее средство, так что вода была подкрашена в желтый цвет и пахла этим химикатом. Хотя мы питались намного лучше первых астронавтов, которым приходилось выдавливать еду из туб, я все же мечтал о том дне, когда инженеры-пищевики в NASA придумают дегидратированное пиво и пиццу.

Прибравшись и посетив по очереди туалет, мы приготовились ко сну. У нас не было специального посменного графика, все спали в одно и то же время. Мы зависели от системы предупреждения и оповещения «Дискавери», которая должна была разбудить нас, если случится что-нибудь плохое. У каждого из нас было спальное место — мешки, прикрепляемые к стене, в которые мы залезали и закрывали на молнию. Никакого частного пространства не предусматривалось — как летучие мыши в пещере, мы укладывались рядом, щека к щеке, на средней палубе. Мы спали внизу, потому что там не было окон и казалось темнее и прохладнее, чем вверху, на летной палубе.

Вплыв в свой мешок, я присоединил свой голос к хору, жалующемуся на сильные боли в спине. В невесомости позвонки слегка раздвигаются, так что рост человека увеличивается на 3–5 сантиметров. При этом мышцы в нижней части спины испытывают значительное и болезненное напряжение. Это ощущение беспокоило всех нас, кроме Джуди. Почему она оказалась нечувствительной, я не имел представления, но она вскоре устала от наших жалоб и использовала свое преимущество: «Наверно, я первая женщина в истории, которая легла в постель с пятью мужчинами, и у всех у них болит спина».

Я не мог заснуть… и не из-за боли в спине. Я не хотел спать. Я хотел праздника. От MECO и до этой минуты я был слишком занят с документацией, чтобы по-настоящему прочувствовать принципиально новый опыт прошедших 12 часов. Я сделал это! Я стал астронавтом в кабине космического корабля на орбите вокруг Земли. Я жил в том мире, который описал Вилли Лей в «Покорении космоса». Я хотел плакать, кричать и боксировать воздух. К счастью для остальной части экипажа, я не стал ничего этого делать. Вместо этого я поплыл на своем спальнике наверх. Поплыл! Господи, мой разум все еще не мог согласиться с реальностью происходящего. Я привязал мешок у верхних окон и нырнул внутрь. Я решил сделать праздник из вида за окном. Автопилот держал корабль верхней стороной к Земле, поэтому планета была теперь перед моими глазами.

Если не считать дыхания вентиляторов кабины и белого шума из динамиков УКВ-канала радио, в кабине царила ночная тишина. Из-за этого молчания мне казалось, что мы остановились в космическом пространстве. Весь опыт прежней жизни говорил мне, что скорость сопровождается шумом — завыванием ветра вокруг фонаря кабины, ревом двигателя. Теперь же я летел со скоростью почти 8 километров в секунду, и совершенно беззвучно. Было такое впечатление, будто я поднялся на воздушном шаре и Земля медленно поворачивается подо мной.

Меня также охватило сильное чувство оторванности от остального человечества. Ничто за окном не позволяло предполагать, что где-то во Вселенной существует жизнь. Я смотрел на горизонт более чем в тысяче миль от меня и видел лишь неизбывную синеву Тихого океана. С каждой секундой горизонт смещался почти на 8 километров к востоку, но ничего не менялось. Ни туманного следа, как от реактивного лайнера, ни кильватерной струи, как от корабля, ни городов, ни солнечного зайчика от стеклянной или металлической поверхности. Не было никаких признаков жизни на Земле. Космос же выглядел еще более пустынным. Сияние Солнца подавляло слабый свет звезд и планет. Космос был настолько же черным, насколько синим был океан.

Солнце светило ярко, и в кабине стало очень жарко. Я вылез из спального мешка и завис над стеклом в нижнем белье. В этом расслабленном состоянии ноги и руки норовили сложиться внутрь, словно пытаясь вернуться к позе плода. Я превратился в волосатый эмбрион из «Космической одиссеи 2001».

Мой 45-минутный орбитальный «день» подходил к концу, и тут у меня захватило дух от другого зрелища, способного лишить дара речи самого талантливого поэта. По мере того как «Дискавери» летел на восток, солнце позади него склонялось к западному горизонту. Подо мною терминатор — неясная тень, отделяющая сияние дня от глубокой черноты ночи, — начал замутнять океанскую синь. Облака высоко над терминатором сияли оранжевым и розовым под последними лучами светила. «Дискавери» входил в этот мир теней, и я развернулся к задним окнам, чтобы проследить, как солнце уходит под горизонт. Его свет, до этого момента прозрачный, как душа ребенка, теперь расщеплялся атмосферой. Мощный цветной спектр, в сотню раз более яркий, чем любая земная радуга, образовал дугу, отделяющую черноту земной ночи от вечной черноты космоса. Там, где она касалась Земли, цветная дуга была красной, как королевский бархат, выше становилась более тусклой, проходя через множество оттенков оранжевого, синего и пурпурного, и, наконец, исчезала в черноте. По мере того как «Дискавери» спешил уйти от нее, дуга медленно сжималась вдоль лимба планеты к точке захода, уменьшаясь в протяженности, плотности и интенсивности, будто жидкие краски растворялись в небе. Но вот осталась лишь тонкая, как ресничка, дуга цвета индиго. Потом она померкла, и «Дискавери» полностью погрузился в дремоту орбитальной ночи.

Внезапно однородная чернота дневного космоса вплелась в ткань моих снов. Млечный Путь протянулся дугой через небо, подобно светящемуся дыму. Другие звезды пронзали тьму белым, голубым, желтым и красным. Юпитер поднялся на небо, как фонарь возничего. И планеты, и звезды были сходны в том, что не мигали. В чистоте космоса они были фиксированными цветными точками.

Я глядел вниз, в земной мрак. Далеко внизу над Центральной Америкой вспыхивали молнии. Метеоры проносились многоцветной вспышкой к своей смерти. К северо-востоку виднелось натриевое сияние неопознанного города. На горизонте атмосфера слабо светилась, поскольку рассеянный в ней солнечный свет проникал и сюда. В этом свечении воздух выглядел как несколько отчетливых слоев серого.

Я увидел, как какой-то спутник летит в западной части неба. Хотя «Дискавери» был уже в темноте, второй объект был достаточно далеко к западу, чтобы все еще отражать солнечный свет.

Пульты были выключены, солнце ушло, и в кабине стало холодно. Я вплыл обратно в мешок и попытался заснуть. Только я отключился, как полоса света вспыхнула в моем мозгу, разбудив меня. Астронавты-ветераны предупреждали об этом явлении. Вспышка была результатом попадания космического луча[127] в мой зрительный нерв. Электрический импульс, сгенерированный в результате такого попадания, заставил мой мозг «увидеть» полоску света, хотя мои глаза и были закрыты. Я задумался о том, что же делают эти космические лучи с остальными частями мозга. Ага, началось мое настоящее образование.

Всю ночь я спал урывками, просыпаясь с каждым рассветом и шепча: «Ух ты!» В какой-то момент я решил сплавать вниз и достать емкость с водой и увидел картину прямо из научно-фантастического фильма. Кто-то оставил свет в туалете, и он слабо освещал спящий экипаж «Дискавери». Некоторые спали, прикрепленные к передней переборке, другие располагались горизонтально вдоль средней палубы. В расслабленном состоянии сна их руки всплывали на уровне груди. Было такое впечатление, что я вижу застывший кадр из мультфильма. Соблазнительно было присоединиться к ним в прохладе и темноте, но окна слишком манили меня. Я уплыл обратно наверх.

Побудка пришла в форме рок-музыки. Была такая традиция: капком подбирает музыку, которую ЦУП проигрывает для экипажа в качестве сигнала подъема. Однако понять, что это за песня, было невозможно. Видимо, бюджет NASA был слишком скудным, когда покупались динамики для «Дискавери». Поп-музыка из этих отбросов радиорынка звучала так, будто кто-то скребет ногтями по классной доске.

К моему удивлению, проснулся не только я. Мой дружок был на страже и в полной боевой готовности. Это была болезненная эрекция, сильная настолько, что я мог бы легко просверлить криптонит[128]. В конечном итоге я насчитал 15 пробуждений в космосе в трех моих полетах, и в большинстве из них, а нередко и во время сна, меня приветствовал этот ванька-встанька. Летные врачи приписывали это явление перераспределению жидкостей в организме. На Земле гравитация удерживает больше крови в ногах, а на орбите она равномерно распределяется по всему телу. На мужчин это действует подобно виагре, к тому же наблюдается благотворное влияние на женскую анатомию. Из-за этого смещения жидкостей икры ног и бедра становятся стройнее, а груди увеличиваются в размере и не отвисают. Если бы NASA хотело обеспечить себе финансовое будущее, агентству следовало бы рекламировать омолаживающий эффект невесомости. Налогоплательщики тогда потребовали бы от конгресса учетверить бюджет NASA, чтобы профинансировать строительство орбитальных курортов, где отдыхающие с Земли могли бы возвращаться назад во времени.

К счастью для меня, мой мозг быстро наполнили мысли о предстоящем рабочем дне, и тело расслабилось.

На второй день мы успешно запустили второй спутник, Syncom IV, но не без неприятностей. Хэнк снимал его отделение на громоздкую и неповоротливую кинокамеру типа IMAX, и локоны Джуди затянуло в машину ременным приводом механизма подачи пленки. Это было как если бы волосы вдуло в вентилятор автомобиля. Она закричала, я схватился за ее пряди, чтобы их не выдрало с корнями, но меня ничто не удерживало на месте, и я начал бесконтрольно вращаться, и Джуди тоже. На фоне ее все более громких криков я слышал, как камера продолжала работать, пока не остановилась. Волосы забили мотор, и сработал автомат защиты.

Мы высвободили Джуди из ловушки с помощью ножниц. Пряди отрезанных волос летали повсюду. Они попадали нам в глаза и в рот. Майк Коутс, который был главным оператором камеры IMAX, унес аппаратуру на среднюю палубу и начал ремонтировать. Волосы так основательно забили шестеренки механизма, что мы не верили, что эта машина когда-либо сможет снять еще хоть один кадр. Компании IMAX предстояло серьезное разочарование. Она потратила миллионы долларов, чтобы отправить камеру в космос, а мы отсняли лишь малую часть сценарного плана. Даже если ее удастся очистить от волос и снова заставить работать, краткого взгляда на план полета было достаточно, чтобы понять: несколько ближайших эпизодов нам снять не удастся, и IMAX придется перепланировать съемки. Все мы понимали, что случилась тривиальнейшая из ошибок, о которой только и будут говорить, невзирая на любые дальнейшие удачи. Пресса не будет писать о том, как наш экипаж успешно опробовал «Дискавери» в его первом полете, или о том, что мы успешно вывели 30 000 фунтов спутников. Вместо этого журналисты будут перемалывать инцидент с прической Джуди. Однако у нас не было альтернативы, кроме как признаться во всем ЦУП. Планировщики должны были принять на веру, что камеру можно отремонтировать, и приступить к коррекции нашего графика.

Но мы, мужчины, упустили из виду настоящую проблему. Как только Хэнк взялся за микрофон, чтобы вызвать Хьюстон, Джуди набросилась на него с речью примерно такого содержания: «Если ты хотя бы пикнешь ЦУП о том, что камера зажевала мои волосы, я вырежу твое сердце ложкой». Или, возможно, она пригрозила отрезать другую, более важную анатомическую деталь. На несколько секунд мы остолбенели, пытаясь понять причину ярости Джуди. Потом до нас дошло. Она была всего лишь второй американкой в космосе. Пресса держала ее под увеличительным стеклом, ища малейшую ошибку в ее работе. Инцидент с прической Джуди был именно таким: ошибка, в которой была виновата она, и никто иной. Хуже того, это был самый страшный грех против феминизма. Джуди продемонстрировала (при всей случайности и незначительности своего промаха), что женщины все-таки отличаются от мужчин.

Хэнк Хартсфилд, повидавший всякое боевой летчик ВВС США, который во многих вылетах смотрел смерти в глаза, столкнулся теперь с худшим кошмаром для мужчины — с по-настоящему разъяренной женщиной. Никакой коммунист с зениткой не казался ему столь опасным, как Джуди в этот момент. Под ее испепеляющим взглядом Хэнк сделал то, что сделал бы на его месте любой из нас. Он ведь хотел вернуться из полета со всеми причиндалами в комплекте, поэтому вызвал ЦУП и сообщил, что в камере IMAX застряла пленка и Майк старается извлечь ее. Хэнк не упомянул причину застревания. В конечном итоге Майк сумел вдохнуть жизнь в камеру. Получив новый план, он и Хэнк продолжили снимать, а Джуди держалась от них подальше.

Природа наконец взяла свое, и я уплыл в туалет шаттла, чтобы заняться наиболее сложной частью любого космического полета — прицеливанием в трубу. Туалет не позволял толком уединиться. Он был расположен на средней палубе слева по борту, в заднем углу. Двери у него не было, была лишь складывающаяся занавеска, закрепляемая на липучке и перекрывающая вход со средней палубы. Еще одна ширма была присобачена сверху, образуя потолок и изолируя туалет от летной палубы. Недостаток приватности очень смущал. Я почувствовал себя, как во время медового месяца, готовясь впервые за время семейной жизни опорожнить кишечник. В общем, понятно.

Спрятавшись за занавеской, я последовал совету ветерана двух полетов на шаттле Боба Криппена и оголился. «Гораздо легче убрать дерьмо с кожи, чем с одежды», — говорил один из участников полета STS-1.

Я прикрутил мою личную воронку для мочи к концу шланга, а затем зарядил одноразовым пакетом типа пылесосного контейнер в левой части туалета. В него следовало убирать использованную бумагу. Ее нельзя было отправить в приемное устройство, так как для этого потребовалось бы поднять зад, отчего, в свою очередь, какашки могли разлететься по кабине. Всос воздуха в нижней части контейнера должен был удерживать бумагу в мешке.

Я завис над «троном», ослабил набедренные ремни и затем затянул их внутрь, чтобы зафиксировать тело на пластиковом сиденье. Вспоминая, как я ориентировался на Земле по виду с камеры, я поерзал, пристраивая тело так, чтобы определенные родинки на моих лодыжках оказались на правильных местах по отношению к деталям устройства. Я включил вентилятор и порадовался тому, что он шумит. По крайней мере отчасти он скроет звуки, которые издаю я. Наконец я просунул пенис в воронку до нужной отметки, дотянулся до рычага устройства сбора твердых отходов и потянул его. Непосредственно подо мной открылась приемная труба и заработал отсос для отходов. Внезапно очень чувствительная часть моего тела оказалась в струе холодного воздуха. Мало что способно сильнее повредить дефекации, чем охлаждение главного инструмента в этом деле. От этого человек инстинктивно сжимает ягодицы. Однако я убедил соответствующее отверстие игнорировать порыв холодного ветра и работать. Одновременно я держал перед собой воронку мочеприемника, чтобы жидкость пошла туда. Вакуумный отсос в шланг мочеприемника очень эффективно втягивал жидкость до тех пор, пока давление у меня в мочевом пузыре не упало. После этого моча отказалась отделяться от моей кожи, и на конце пениса вырос целый шар из нее. Инженеры NASA знали об этом аспекте динамики жидкости и ввели функцию «последней капли». Путем нажатия кнопок на двух сторонах шланга можно было усилить отсос, и мне удалось таким способом собрать большую часть жидкости. Услышав из-за занавески чавкающие звуки этой операции, Хэнк завопил: «Еще пять секунд, и ты заигрался, Маллейн!»

Туалет давал обильную пищу для подросткового юмора астронавтов-мужчин. Безусловно, самую мощную шутку отмочил Билл Шеперд из набора 1984 года. В одном из своих полетов он взял с собой в туалет кусочек сосиски от завтрака. Закончив свое дело, он запустил сосиску полетать наверх. Ошалевшие члены экипажа метались от стенки к стенке, уворачиваясь от непрошеного планетоида, а Билл гонялся за ним с куском туалетной бумаги. Наконец он поймал его и — к ужасу остальных — съел.

Теперь предстояла гигиеническая процедура. С помощью туалетной бумаги я удалил остающуюся влагу с пениса. Подтираться после мочеиспускания было настолько женской манерой, что я почти осязал необходимость смастерить ковшик, чтобы утвердить свою мужскую идентичность. Я потянул рычаг трубы твердых отходов, чтобы перекрыть ее, ослабил притяжные ремни и всплыл над сиденьем. Теперь я мог вытереть себя, отправив использованную бумагу в мешок.

Очистив себя, я должен был теперь почистить и туалет. Было бы серьезным нарушением приличий оставить следы на крышке или около нее следующему пользователю. А такие следы оставались всегда. Даже при тренировках с использованием камеры на тренажере в Хьюстоне было трудно попасть точно в цель. Фекалии почти неизбежно соприкасались с внутренними частями приемной чаши. Как пожаловался однажды другой астронавт, «какашки всегда кривые; если бы они были прямыми, нам бы лучше удавалось не пачкать туалет». Я использовал дезинфицирующее средство от NASA, чтобы стереть следы, и положил грязную бумагу в мешок. Потом завязал его и убрал в контейнер для мусора в задней части кабинки. Несмотря на то что хранение на борту твердых отходов и использованной бумаги могло привести к появлению неприятного запаха, разработчики туалета сумели очень правильно спланировать воздушные потоки в кабинке и фильтрацию воздуха с помощью активированного угля. В кабину корабля никакие запахи из туалета не проникали.

Наконец я оделся. В общей сложности задача, которая потребовала бы на Земле не более пяти минут, отняла почти полчаса, причем за это время я пролетел почти 8000 миль. В жизни астронавта есть моменты, когда он дорого заплатил бы за появление вектора тяжести. Использование туалета — один из таких моментов.

Наш третий и последний коммуникационный спутник был успешно запущен на третий день полета[129]. По сравнению с полетами времен начала космической программы это была работа «синих воротничков», не имеющая никакого отношения к славе. Мы не пытались обойти русских. Мы не водружали флаг Америки в чуждом мире. В эфире не было уже Уолтера Кронкайта, снимающего свои тонкие очки, вытирающего лоб и с облегчением качающего головой, говоря затаившему дыхание в ожидании миру: «Они сделали это! Экипаж „Дискавери“ только что запустил еще один спутник связи!» Космическая программа превратилась в службу доставки грузов, которую оправданно игнорировали пресса и публика. Но никто из нас в кабине не жаловался. Даже Хэнк доставил бы мумифицированное тело Ленина на орбиту и спел бы «Интернационал» для всех коммунистов в мире, если бы это было ценой полета в космос.

На четвертый день Джуди активировала пульт нашего последнего большого полезного груза — панели солнечной батареи. Складная ферма, приводимая в движение электромотором, развернула майларовый «парус» длиной 33,5 метра и шириной 3 метра из контейнера в грузовом отсеке. На «парусе» не было работающих фотоэлементов — целью эксперимента было получить данные о динамике развертывания и свертывания такой конструкции. Когда «парус» полностью развернулся и натянулся, она радировала в ЦУП: «Хьюстон, он встал, и он большой!» На бесчисленных тренировках Джуди шутила, что доложит именно так. Мы подкалывали ее по поводу очевидного сексуального намека, но она все-таки это сказала. Это была Джуди! Она могла яростно защищать свой статус носителя феминистского стандарта, а после этого тут же хохмить с нами, мужчинами, об эрекции солнечной панели. Я часто думал, не в этом ли была причина того, что в космосе она оказалась второй американкой. Возможно, руководство NASA знало, что она недостаточно «чистая» феминистка, чтобы удовлетворить участниц Национальной организации женщин.

Выполнив основную работу, мы собрались на летной палубе, чтобы заслушать приветствие президента Рейгана. Каждый из нас испытывал напряжение и нервозность, когда мы передавали друг другу микрофон, отвечая на его вопросы. Благодарение Господу, мы находились на орбите при президенте-республиканце. С трудом могу себе представить, что сделал бы Хэнк, услышав поздравления от демократа. Вероятно, он попросил бы президента назвать свою широту и долготу в предвкушении очередного похода в туалет. Майк Коутс, получив микрофон, сумел ввернуть лестные для флота слова о том, что большая часть видимого нами за окнами — это вода. «Вот почему ВМС США так важны, мистер президент», — явно хотел сказать он. Хэнк Хартсфилд решил защитить ВВС: «Но вся Земля покрыта атмосферой, мистер президент». Не было такой ситуации, в которой астронавты не соревновались бы между собой, и даже наличие президента США в числе собеседников ничуть этому не мешало.

В самый разгар беседы в кабине прозвучал тревожный сигнал. Это было предупреждение системного уровня о незначительной неисправности, но все же мы должны были отреагировать. Получилась прекрасная демонстрация тщательности предполетной подготовки в NASA: мы отработали неисправность, продолжая развлекать мистера Рейгана. Стив Хаули схватил толстый справочник неисправностей и начал штудировать список отказов, передавая жестами Майку, каки данные запросить у компьютера. Когда Хаули нашел правильный ответ, он передал книгу Джуди, поскольку та была ближе всех к соответствующей панели управления. Она включила запасной нагреватель, что и требовалось сделать в ответ на поступивший сигнал. Тем временем остальные продолжали: «Спасибо, мистер президент. Все в порядке, мистер президент».

После того как наша работа с полезными грузами была закончена, мы сделали фотографию экипажа в невесомости. По традиции автопортрет на орбите делал каждый экипаж. Мы оделись в шорты и майки для гольфа, установили камеру на средней палубе и запустили таймер. Чтобы все попали в кадр, мы разместились в три ряда: Хэнк и Майк в нижнем, Стив, Чарли и я — над ними, а Джуди парила выше всех. Хотя мы и не планировали ничего подобного, композиция снимка напоминала пирамиду чирлидеров. Дополнительный эффект создавали ноги Джуди. Они доминировали на снимке — загорелые, идеальных пропорций, прекрасные ноги. Потом Джуди получила разгневанное письмо от активисток-феминисток. Ее поза показалась им отвратительной и унижающей достоинство женщины. Разрушение барьеров было задачей, чреватой всякими опасностями.

Примерно в это время ЦУП стали беспокоить данные о температуре в трубах для канализации мочи. Она собиралась в бак, который периодически опорожнялся через отверстие по левому борту кабины. Установленные возле него нагреватели должны были обеспечить чистоту процесса отделения жидкости от корабля и отсутствие намерзания. Однако Хьюстон заметил аномальные значения температуры у выпускного отверстия и заподозрил, что после последнего сброса могло сформироваться некоторое количество льда. Выпускное отверстие не было видно ни из одного окна, так что Хэнк получил инструкции по использованию камеры на конце манипулятора, чтобы осмотреть это место. У нас в кабине был монитор, на который шла картинка с камеры, и, когда Хэнк подвел роботизированную руку, мы увидели, что у нас отросла большая сосулька.

Это изображение позволило разгадать тайну полета 41-B. После его завершения инженеры с удивлением обнаружили повреждение нескольких плиток теплозащиты на левой гондоле двигателя системы орбитального маневрирования (OMS) в задней части фюзеляжа. Повреждение определенно произошло при входе в атмосферу, так как во время орбитального полета эти плитки были видны из задних окон кабины и экипаж никаких повреждений не заметил. Вероятно, аналогичная сосулька образовалась при сбросе жидкости и в полете 41-B. В процессе входа в атмосферу лед отвалился, полетел назад и ударил плитки на гондоле двигателя OMS. В Центре управления полетом опасались, что «Дискавери» мог пострадать не меньше, если не больше. Теоретически была вероятность, что плитки теплозащиты повреждены льдом так сильно, что мог сгореть вертикальный стабилизатор корабля. Я продумывал много сценариев, в которых моя жизнь астронавта окажется под угрозой, — отказы двигателей, взрывы турбонасосных агрегатов, разгерметизация, — но никак не мог вообразить угрозы от замерзшего куска мочи. Я представил себе, как Питер Дженнингс[130] докладывает: «Астронавты были убиты их собственной мочой». Такая эпитафия звучала как-то не героически.

Рассчитывать на то, что лед расплавит Солнце, не приходилось. В вакууме космического пространства вода не может существовать в жидком виде. Она переходит изо льда в пар, этот очень медленный процесс называется сублимацией. Мы не могли оставаться в космосе так долго, чтобы сублимация расправилась с нашим незваным попутчиком. Поэтому ЦУП приказал Хэнку сбить лед манипулятором.

Следом пришла плохая новость. Нам сказали, что мы не сможем пользоваться туалетом до конца полета: вдруг образуется еще один ледяной «шарик», который опять создаст угрозу для нас. Следовательно, нам придется отливать в пакетики типа «Аполлон». Для астронавтов «Аполлона» эти пакетики как раз и были туалетом, а у нас они находились среди грузов как раз на случай подобной неисправности. NASA не собиралось прерывать космический полет стоимостью в миллиард долларов из-за сломанного туалета. К нашему великому облегчению, нам все же разрешили использовать его для сбора твердых отходов нашей жизнедеятельности. Нам не придется использовать пакетики и для этого, как делали астронавты на «Аполлонах». Да, они были настоящими мужчинами.

Я посмотрел на Джуди. «Могу поспорить, теперь ты завидуешь тем, у кого есть пенис».

Она ответила коротко: «Я справлюсь».

Капком стал объяснять, что в приемном баке для мочи места осталось примерно на три человеко-дня. Нам было очевидно, о чем они думают: Джуди сможет продолжать пользоваться туалетом до конца полета, а нам, мужчинам, придется обходиться пакетами. Все мы считали, что это вполне справедливо, но Джуди увидела здесь феминистскую ловушку. Если она продолжит пользоваться мочеприемником, в то время как остальным придется употреблять пакеты, то рано или поздно это всплывет и станет еще одним убийственным грехом против дела феминизма. На самом деле это был бы намного более вопиющий грех, чем инцидент с волосами, зажеванными кинокамерой. Использование ею мочеприемника было равносильно публичному признанию, что пенис таки необходим в некоторых чрезвычайных ситуациях на шаттле. Джуди не собиралась попадаться в эту ловушку и предпочла использовать «аполлоновские» пакеты, как и все остальные.

Не имею представления, как Джуди ухитрялась справляться с пакетами, но уверен, что она заплатила большими неудобствами за свою феминистскую позицию. Пачкотни хватало даже нам, мужчинам. При первой попытке я просто держал пакет возле себя и пустил струю. Это была плохая идея: жидкость ударила о дно пакета и отскочила назад, промочив мне промежность. Мало того, некоторая часть вылетела наружу, и я превратился в того самого однорукого обойщика, пытаясь одновременно держать пакет на месте и выловить маленькие желтые планетки в небе куском бумаги в свободной руке. Другие тоже делали подобные ошибки новичков. Вскоре мы, однако, нашли решение. Мы стали класть на дно пакетов губки для обтирания. В невесомости их впитывающее действие все еще было эффективным. Мы нацеливались на губку, и жидкость впитывалась, вместо того чтобы плескаться вокруг. Была, правда, одна засада: если лить слишком быстро, эффект впитывания не поспевал за потоком, и жидкость все-таки расплескивалась. Если же мы чересчур замедляли поток, моча не отделялась от тела, образуя большой шар на пенисе. Мы выяснили, что требуется очень точное регулирование процесса, чтобы получить сбалансированный результат. Однако и после этого оставалась «последняя капля» немалого размера, которую приходилось убирать с помощью бумаги.

Но самым большим испытанием становилась дефекация. Было практически невозможно регулировать поток урины, одновременно стараясь опорожнить кишечник. На второй день нашего туалетного чистилища я услышал радостный крик Хэнка из туалета: «Я сделал это! Я сделал это!»

Поскольку Кубы в надире не наблюдалось, я не мог понять, каков повод для ликования: «Что ты сделал, Хэнк?»

«Я покакал, не пописав!»

По улыбке на лице Хэнка можно было подумать, что его предыдущая какашка вошла в атмосферу и попала Кастро прямо между глаз. Однако я не мог разделить его радость. Отключение мочеиспускания во время дефекации было настоящим фокусом. Этому нас тоже не учили в школе астронавтов.

Когда губки для обтирания кончились, мы начали использовать носки. Израсходовав весь свой запас, я пустил в ход полотенца. Однажды, когда мой пузырь уже был готов лопнуть, я бросил алчный взгляд на чистые носки, надетые на Джуди. Я подплыл прямо к ней и начал стягивать их с ее ног. Она, естественно, понимала, что и зачем я делаю, но в шутку закричала: «Помогите, раздевают!»

К последнему дню полета наш бак для жидких отходов был сильно перегружен. Под нами плавал изрядный объем рвотных масс, мочи и распотрошенных пищевых контейнеров. Моя прежняя шутка по мотивам «Звездных войн» о чужих, которые завелись в нем, перестала быть такой уж смешной. Никому не хотелось засовывать руку в это месиво. Мы впихивали пакеты с мочой через уплотнение, отдергивали руку и старались поскорее вытереть ее спиртовой салфеткой.

Когда мы готовили «Дискавери» к последней ночевке, я повторил схему, опробованную в первую ночь. Я перетащил спальный мешок наверх и закрепил его под верхними окнами. Я собирался бодрствовать как можно дольше, чтобы заполнить свой мозг памятью о космосе. Хотя у меня, безусловно, было намерение повторить это путешествие, я не мог быть уверен, что получу второй шанс. Проблема с двигателем «Дискавери» задержала программу на два месяца. А какие еще проблемы ждут своего часа? Вдруг какая-то из них повлечет задержку на годы или даже приведет к закрытию программы? И даже если шаттлы продолжат летать по графику, политические интриги в отделе могут положить конец моей карьере. С Эбби невозможно было понять, каков твой статус. Быть может, он никогда не назначит меня на новый полет. Я должен был исходить из того, что эти часы в космосе могут оказаться для меня последними, и не собирался тратить их на сон.

Поэтому я смотрел, как подо мной проплывает пустыня Калахари, и загружал ее красоту в переполненные банки памяти. Синева Атлантики резко контрастировала с охряными цветами Сахары. Огромные песчаные дюны бороздили побережье, вливаясь вглубь материка, словно коричневая вода. Я наблюдал облака всех возможных форм и текстур: круговые вихри в зонах низкого давления, дымчатые перистые облака, кучево-дождевые монстры с «наковальнями», тянущиеся по небу, как перья на головах индейских вождей. На закате и на восходе грозовые облака отбрасывали тени длиной в сотни миль. Кучевые «облака хорошей погоды» плыли над океаном, как попкорн, рассыпанный на синей скатерти. Невидимые струйные потоки разрывали плотные белые одеяла, словно камень, брошенный в густой крем.

За несколько минут я пересек Африку и за несколько секунд промчался над Мадагаскаром. Индийский океан был еще одной обширной синей пустотой. Коричневый континент Австралии в 3000 миль шириной пришел и остался позади через десять минут. И вновь «Дискавери» в небесах над Тихим океаном. Вид этого океана всегда пугал меня — его синева казалась столь же бесконечной, как космос. Каким же он должен был казаться огромным с полинезийского аутригера или с палубы корабля Магеллана! Нас, астронавтов, часто называли героями и героинями, плывущими в великое неведомое. Но на самом деле ни один астронавт не отправлялся в неизвестность. Мы посылали впереди себя роботов и обезьян, чтобы убедиться, что путь безопасен и для нас. Магеллан не отправлял обезьяну на корабле и не ждал ее благополучного возвращения, прежде чем пуститься в плавание самому. И он, и те полинезийцы выходили под парусами без карт, не имея прогнозов погоды, их не поддерживал Центр управления полетом, и они не имели никакого представления об огромной пустоте, лежащей за их близким, всего в трех милях, горизонтом. Смешно даже сравнивать астронавтов с этими первопроходцами. Следующими людьми, которые полетят в великое неведомое, станут те души, которые проложат курс к Марсу и будут смотреть, как наша планета бледнеет и превращается в сине-белую утреннюю звезду.

Я смотрел, как зажигаются огни городов, образуя сияющие паутины с яркими, натриево-желтыми центральными частями, причем расходящиеся большие дороги и кольцевые магистрали завершали ассоциацию с паутиной. Я смотрел, как молнии начинаются на одном конце атмосферного фронта и идут волной, как сверкающий искрами фитиль, на сотни миль до другого конца, а затем начинаются снова. И каждые 90 минут я наблюдал ни с чем не сравнимую красоту восхода на орбите. Я видел, как тонкая дуга цвета индиго начинает расти, отделяя черноту ночной Земли от черноты космоса. Вскоре появлялись концентрические дуги пурпурного и синего цвета, отталкивая темноту выше и выше. Потом над горизонтом расцветали полосы оранжевого и красного, завершая собой спектр, но всего на мгновение. Наконец над лимбом Земли поднималось Солнце и взрывало цвета своим звездно-белым сиянием. Мне хотелось кричать Богу, чтобы он остановил «Дискавери», остановил Землю, остановил Солнце, чтобы я мог полнее насладиться красотой этой многоцветной арки!

Когда сон в конце концов сморил меня, уверен: я спал с улыбкой на лице.

Глава 22

Возвращение в Америку

На следующее утро мы готовились к сходу с орбиты. Мы отмыли стены и окна «Дискавери» дочиста. Был до нас один экипаж, который передал корабль наземной команде грязным. Маленькие кусочки рвотных масс, пищи и напитков присохли к стенам. Экипаж, оставивший такой свинарник, быстро стал предметом пересудов среди астронавтов. Мы не хотели, чтобы такое произошло с нами. После того как шесть человек провели взаперти почти шесть суток, на «Дискавери» хватало мусора, но мы отдраили корабль до сияющей чистоты.

Мы следовали рекомендованному врачами протоколу приема солевых таблеток и жидкостей. Избыток жидкости должен был увеличить объем крови и свести к минимуму вероятность того, что от перегрузок при входе в атмосферу она уйдет из мозга с риском потери сознания. Также я надел противоперегрузочный костюм — это была еще одна защита от отключки в результате перегрузок. Костюм напоминал гамаши, предохраняющие колени и ноги ковбоя, и застегивался на молнию на ногах и на животе. В него были встроены воздушные мешки, которые можно было наддуть, чтобы они сжимали соответствующие части тела и ограничивали отток крови от верхней части тела и головы. Позже я узнал, что Джуди не надела противоперегрузочный костюм и поплатилась за это упущение. После посадки она была смертельно бледна, обильно вспотела и не могла встать с кресла в течение многих минут.

Мы закрыли створки грузового отсека, зафиксировались в креслах и после этого развернули «Дискавери» хвостом вперед, чтобы тяга двигателей системы орибитального маневрирования (OMS) замедлила наше движение. Тормозной импульс при сходе с орбиты замедлил нас всего на несколько сотен миль в час[131], но этого было достаточно, чтобы опустить перигей орбиты в атмосферу. После того как двигатели закончили работу, Хэнк развернул «Дискавери» носом вперед и под углом 40° вверх, чтобы подставить его донную теплозащиту набегающему потоку атмосферы.

Теперь «Дискавери» был 90-тонным планером. У него не было двигателей для атмосферного полета. Мы начали долгое падение в направлении авиабазы Эдвардс в Калифорнии в 12 000 миль от нас. Мы возвращались в Америку. По пути «Дискавери» будет окутан шаром пламени с температурой 1700 °C, а в конце планирующего спуска у Хэнка будет ровно одна попытка приземления. Несмотря на эту устрашающую реальность, вход в атмосферу меня страшил не так сильно, как выведение на орбиту. Здесь не было ни основных двигателей, ни их турбонасосов, способных выйти из строя и создать для нас угрозу, а кроме того, вход в атмосферу был лишен рок-н-ролльного неистовства подъема. Мне не следовало быть столь уверенным — у нас оставалась еще масса способов погибнуть на этапе входа в атмосферу и посадки. Экипаж STS-9 оказался на шаг от смерти из-за горящего гидразина. В 1971 году три космонавта погибли при возвращении, когда в их капсуле нарушилась герметичность. Они не были защищены скафандрами, и кровь вскипела в их телах. Мы тоже не имели скафандров, так что потеря герметичности убила бы нас точно так же. Конечно, никто из нас не мог предвидеть будущее, но 1 февраля 2003 года экипаж STS-107 нашел свою смерть при возвращении из-за нарушения теплозащиты левого крыла «Колумбии». Пеноизоляция сорвалась с внешнего бака во время запуска и пробила в нем дыру[132]. «Дискавери» летал с точно такой же теплозащитой, и Майк и Хэнк видели, как пена падает с бака во время выведения. Мы могли попасть в атмосферу с дырой в крыле в блаженном неведении. Нет, мне не следовало быть настолько уверенным в благополучном возвращении домой.

Первые полчаса после тормозного импульса не было никаких признаков того, что что-то изменилось. Ощущение было такое, что мы все еще на орбите. Мы уже опустились на 160 километров ближе к планете, но воздух был еще слишком разреженным, чтобы оказывать заметное влияние на полет. Потом вдруг, откуда ни возьмись, появилась потерянная конфетка M&M's и начала медленно-медленно падать. Для меня это было первым доказательством того, что мы перестали быть невесомыми. Границы атмосферы наконец-то стали замедлять нас.

На высоте 120 километров[133] над Тихим океаном торможение в атмосфере начало нагревать воздух. Свечение за окнами кабины поменяло свой цвет с оранжевого на красный, а затем сделалось раскаленным добела. Я отклонил голову, чтобы посмотреть вверх через потолочные окна. Вихрь раскаленного воздуха струился прочь, трепеща, словно лента на ветру. Я видел след «Дискавери». Раскаленный у днища воздух окутывал корабль и смыкался сверху, образуя плазменный след, который терялся в бесконечности. Невзирая на невероятное световое шоу, в кабине было тихо. Не было ни шума ветра, ни вибрации.

«Дискавери» выполнил несколько разворотов по крену, чтобы иметь на выходе необходимую энергию. Каким бы разреженным ни был воздух, его было уже достаточно, чтобы обеспечить подъемную силу, и автопилот давал кораблю команды разворачиваться на 75° попеременно влево и вправо от направления движения, чтобы использовать эту силу для отклонения от осевой линии траектории[134]. Корабль становился то на одно крыло, то на другое, двигаясь юзом, как сноубордист, который притормаживает перед остановкой. Он выписывал над Землей гигантскую, сильно вытянутую букву S, увеличивая тем самым расстояние до места посадки; таким образом он получал больше времени для потери высоты. Если бы корабль попытался идти прямо, мы бы сгорели дотла.

На дисплее нашего компьютера «Дискавери» выглядел как жук, ползущий по средней линии веера зеленых кривых энергии. Корабль летел, как мечта. Несмотря на огонь за окном и невероятные маневры «Дискавери», отражаемые приборами, я чувствовал себя в полной безопасности. В кабине было уютно, как в утробе.

Время от времени двигатели системы реактивного управления (Reaction Control System, RCS) выдавали вспышки, показывая, что они работают и помогают нам держать расчетную ориентацию. Допусти они ошибку всего на долю градуса, и мы бы начали бесконтрольно кувыркаться. Если бы это случилось, наш пепел бесследно исчез бы в Тихом океане, и NASA не нашло бы и следа «Дискавери».

По мере углубления в атмосферу перегрузки выросли до максимального уровня — до двух единиц. В других обстоятельствах эта нагрузка была бы несущественной. Современный боевой самолет может подвергнуть пилота девятикратной перегрузке. Но астронавт, возвращающийся с орбиты после нескольких дней невесомости, воспринимает их намного острее. Казалось, что мне на плечи сел слон и вдавил меня в кресло. Под тяжестью шлема стало трудно держать голову прямо. Поле зрения сузилось так, будто я смотрел сквозь соломинку. По опыту полета на реактивных машинах я знал, что туннельное зрение — предвестник отключки. Участок мозга, отвечающий за зрительные ощущения, не получал с кровью достаточного количества кислорода. Я наддул антиперегрузочный костюм, и воздушные мешки вдавили мой пупок почти до позвоночника. Одновременно я стал втягивать мышцы живота, как бы пытаясь затянуть пояс на талии. Сработало — мое зрение восстановилось.

На высоте 60 километров мы начали чувствовать пока еще слабый напор ветра вокруг кабины. «Дискавери» превращался из космического корабля в самолет. Майк ввел в поток приемник воздушных данных, чтобы мы знали точнее нашу скорость относительно воздуха и высоту. Мы выплыли на свет. Под нами еще были сумерки, но на высоте 30 километров солнце уже взошло. Когда скорость «Дискавери» стала меньше скорости звука, ударная волна, которая раньше шла следом, опередила корабль и стала распространяться вперед. Гудящая вибрация сотрясла корабль в момент перехода.

На высоте 21 километра реактивные двигатели в хвосте «Дискавери» перестали управлять его ориентацией. Теперь он был настоящим самолетом, рожденным для полета в небе. Хэнк принял управление у автопилота. Он мог сделать это и раньше, в любой точке траектории возвращения{38}, но для этого не было повода. Увидеть посадочную полосу раньше, чем за десять минут до касания, было бы невозможно.

Дно высохшего озера на авиабазе Эдвардс, которое уже встретило бесчисленное количество крылатых машин, возвращающихся от границы космоса, теперь приветствовало «Дискавери». Хэнк прошел над посадочной полосой и заложил широкий и быстрый левый разворот, чтобы выйти на последнюю прямую. Шаттл с его короткими, словно обрубленными крыльями не отличался хорошими планирующими качествами. Поэтому командир должен был вести корабль в крутом пикировании, в духе камикадзе, при скорости почти 560 километров в час. Из кабины казалось, что мы летим прямо в землю. На высоте 550 метров он начал выравниваться, на 180 метрах Майк выпустил шасси. «Дискавери» коснулся песка, выполнив великолепную посадку на самом восходе солнца. Голливудские сценаристы не могли написать для нас лучшего финала.

«Хьюстон, остановка колес», — доложил Хэнк.

«Принято, "Дискавери". Добро пожаловать домой».

Наши радостные крики не успели стихнуть, как все мы задумались: «Когда же я снова смогу сделать все это?»

Глава 23

«Крылышки» астронавта

Я был пьян от радости и выпивки. Мы возвращались в Хьюстон на реактивном «Гольфстриме» NASA вместе с женами. На борту был холодильник с пивом, и я делал все от меня зависящее, чтобы к моменту приземления на базе Эллингтон-Филд он опустел. Я не мог усидеть на месте. Я не мог молчать. Голова шла кругом, я был глуп и — счастлив. Я был как жених на свадьбе, как ребенок рождественским утром. Время от времени я пытался сесть с Донной и описать увиденное, но, как только я начинал рассказывать один эпизод, тут же всплывал другой, и я сбивался на рассказ о нем. Кажется, я так и не закончил ни одного предложения. Я вскакивал и мерил шагами проход. От радости я не мог сосредоточиться. Теперь я был настоящим астронавтом, и я был живым астронавтом. Последнего я на самом деле никогда не ожидал. Думаю, что подсознательно я не верил, что вернусь из полета живым, и теперь, когда это случилось, мне дико хотелось отпраздновать эту новую жизнь. Я был солдатом, который вернулся из боя. Я прошел по узкому обрыву над смертью и не упал.

Другие смотрели на меня как на безумца, каковым я, конечно, и был. В момент помешательства я бился об заклад, что смогу уронить банку пива и схватить ее раньше, чем она упадет на пол. Я проскочил пуленепробиваемую фазу опьянения и вступил в фазу невесомости. Результат был предсказуемым. Я оказался на коленях, пытаясь схватить исторгающую пену катающуюся по полу банку, а остальные смеялись над импровизированным представлением. Меня не волновало, что я выставляю себя на посмешище. Никто и ничто не могло омрачить моей радости.

Целая толпа родственников, друзей и сотрудников NASA встречала нас на аэродроме Эллингтон-Филд. Некоторые из членов семей и офисных секретарш держали импровизированные приветственные таблички. Я увидел в переднем ряду трех своих детей с широкими улыбками гордости и облегчения. Нам не был организован парад с серпантином и конфетти в Нью-Йорке, но так было даже лучше. Люди, стоящие за веревочным ограждением, были семьей NASA. Они отправили меня в космос. Я любил их всех и, если бы получил такую возможность, расцеловал бы каждого.

Нам поставили микрофон, чтобы мы произнесли несколько слов благодарности. Выходя к нему в свой черед, я споткнулся о собственную ногу, причем не из-за опьянения… по крайней мере, не только из-за него. Мое чувство равновесия было нарушено пребыванием в невесомости. Это был обычный временный послеполетный эффект. Понятия не имею, что я говорил, но стоящие позади меня товарищи не стонали от стыда, так что я считал, что выступил неплохо.

Церемония закончилась, и мы вышли в толпу. Кто-то сунул мне в руку еще пива. Я обнял детей. Эми, мое чувствительное дитя, была в слезах. Пэт и Лаура улыбались. Лишь моя смерть могла заставить их заплакать. Я обеспокоился, что меня может обнаружить пресса. Я видел их фургоны и знал, что репортеры где-то в толпе. Последнее, что мне хотелось видеть, — это камеру перед носом. От этого моя радость, безусловно, уменьшилась бы. Но мне можно было не беспокоиться. Никому не нужны мужчины-астронавты, когда рядом Джуди. Она выглядела потрясающе. Мы все сходили в душ на базе Эдвардс и переоделись в чистые летные костюмы, а она успела подкрасить губы и сделать легкий макияж. Она держала в руках букетик роз, который ей подарили в Эдвардсе. В отличие от предшественницы, она приняла цветы с благодарностью. В эту секунду она была всем для всех — женским олицетворением феминизма. Вся пресса крутилась вокруг нее. К счастью, волос у нее было так много, что потеря пряди на орбите была не настолько заметна, чтобы вызвать вопросы.

Постепенно празднование сошло на нет, и мы с Донной поехали домой вместе с детьми, чтобы поскорее вернуться к другим радостям жизни. Этой ночью, когда мы легли в постель, я в шутку сказал Донне о предупреждении летного врача, что надо очиститься от спермы.

Она рассмеялась: «Это так романтично, Майк».

«Но доктор говорит, что она мутантна, радиоактивна!» Врачи, кстати, говорили об этом вполне серьезно в отношении мужчин, находящихся в детородном состоянии. Они опасались, что какая-то часть сперматозоидов могла быть повреждена космическим излучением. На одной из понедельничных планерок, услышав эту рекомендацию вновь, один из астронавтов нашего набора прокричал: «Помилуйте! Я избавляюсь от нее при первой возможности!» Для нас с Донной время рождения детей уже прошло, так что она знала, что слова врача ко мне не относятся. Тем не менее мы последовали совету доктора, отметив событие как полагается.

После этого мы обняли друг друга, и я наконец смог успокоиться достаточно, чтобы описать кое-что из того, что видел. Я рассказал ей о восходах и закатах, которые отныне обрекли меня на разочарования при виде каждой очередной земной радуги. Я рассказал ей об океанах, которые кажутся бесконечными, о молниях и падающих звездах, о бело-синей планете, обрамленной бездонной чернотой. И я сказал ей, что хочу совершить все это снова. Некоторые другие астронавты из числа TFNG уже имели назначение во второй полет{39}. Некоторые из нас делали выходы в открытый космос, другие управляли манипулятором. Некоторым довелось слетать на орбиты с высоким наклонением, откуда они могли увидеть всю территорию США и большую часть обитаемой суши{40}. Шла модернизация авиабазы Ванденберг, чтобы запускать шаттлы на полярные орбиты. Каким-то удачливым товарищам достанутся и такие полеты. Мой же, только что завершившийся, в котором я кружился, почти не отходя от экватора, и лишь щелкнул несколькими тумблерами, чтобы вывести пару спутников связи, казался банальным на фоне того, что уже показалось на горизонте. Как и остальные TFNG, я обнаружил, что у звания астронавта есть свои ступени, и все мы хотели оказаться наверху этой лестницы. Будучи неофитами, мы думали о полете в космос, любом полете, как о пределе мечтаний. Но с переходом в ряды ветеранов мы, будучи в высшей степени склонными к соперничеству, создали иерархию внутри TFNG. Для пилотов заветным призом было командовать полетом со сближением в космосе. Среди эмэсов во главе списка были те, кому довелось летать без фала на реактивных устройствах для перемещения (Manned Maneuvering Unit, MMU)[135]. С небольшим отрывом от них шли те, кому достались традиционные выходы в открытый космос на фалах. На следующем ярусе располагались эмэсы, управлявшие манипулятором при захвате свободно летающих спутников. В самой же нижней части списка оказались те несчастные души, которые занимались настоящей наукой в бочках по имени «Спейслэб». Хотя многие из ученых-эмэсов находили радость в этой программе, большинство военных эмэсов не хотели иметь с ней ничего общего. Пилотирование MMU или управление манипулятором позволяли выглядеть намного сексапильнее и создавали более сильное чувство самореализации, нежели наблюдение за показаниями вольтметра в эксперименте какого-нибудь профессора. Наконец, неприкасаемыми в нашей кастовой структуре были те эмэсы, которым пришлось участвовать в полетах «Спейслэба», посвященных космической биологии и медицине. Они брали образцы крови и мочи, они обезглавливали мышей и заменяли фильтры для кала у приматов (в данном случае речь идет не о морских пехотинцах). Я зажег свечу в домашнем святилище Донны и произнес молитву о том, чтобы меня никогда не назначили в полет со «Спейслэбом».

Рассказывая Донне о невероятных впечатлениях от космического полета и выразив свое намерение повторить все это, я был уверен, что она будет разочарована. Я полагал, что она бы предпочла «на оставшуюся часть нашей жизни» такой сценарий, в котором я возвращаюсь в ВВС на штабную работу где-нибудь в Космическом командовании, которая со временем может принести мне генеральскую звезду. Я был убежден, что предпочитаемый ею сценарий не включает выбор еще одного потенциального эскорта во вдовство, еще одной прощальной прогулки по песчаному берегу Бич-Хауса, и еще одной вахты на отметке T-9 минут на крыше Центра управления пуском. Но она скорее умерла бы, чем поставила свои чувства на первое место, — таково было католическое воспитание. В ее курсе средней школы в учебном плане по предмету «Замужество» было написано: «Счастье женщины — в подчинении мужу. Она счастлива, когда делает других счастливыми. Себялюбие — величайшее проклятие для женской натуры». Все детские годы монахини стращали и заставляли поверить, что ее чувства не в счет, что ее удел — скорбеть и пребывать в юдоли слез, именуемой жизнью. Личное счастье? Забудь о нем. Ее существование должно было быть жертвой — жертвой мужу и детям. Вознаграждение ожидалось в загробной жизни. Нет, Донна не могла попросить меня уйти из NASA. Ее католичество давало мне свободу в поисках самореализации.

Прежде чем нам удалось вновь обрести форму, «зооэкипаж» отправили в фотолабораторию Центра Джонсона редактировать снятое в полете видео и подготовить фильм, который можно было бы показать миру. Мне больше не надо было пересказывать то, что сделали другие до меня. Я ненавидел этот ритуал — поездки по Америке, официальные завтраки и неизменный комментарий: «Я еще не был в космосе, но те, кто были, говорят…» Это было все равно как если бы игрок младшей лиги говорил: «Я еще не играл в высшей лиге, но те, кто играли, говорят…» Теперь у меня был свой рассказ о космосе и фильм для его иллюстрации.

В загородном клубе, в арендованном танцевальном зале через несколько недель после нашего приземления Майк, Джуди, Стив и я поднялись на сцену, чтобы получить от Хэнка полновесную валюту нашей профессии — золотой значок астронавта. Ни один из нас не жалел, что перед этим выписал чек на $400, чтобы заплатить за этот знак.

Мы начали ездить по стране. Один из первых моих визитов был в Альбукерке, где мне вручили ключи от города. Мой полет не сделал меня знаменитостью, так что ликующая толпа не ждала меня в ратуше — только аппарат мэра, мои мать и отец, да еще несколько родных и друзей. Но, во всяком случае, меня представили публике под моим собственным именем. Я успел побывать на одном мероприятии, где администратор NASA представил Стива Хаули в качестве «мужа Салли Райд». Вот что значит жизнь в тени! Женитьба Хаули на Салли поместила его на «обратную сторону Луны». Когда чиновники из его родного города Салина в штате Канзас рассказали Стиву, что они повесили знак с его именем на шоссе с указанием статуса астронавта, Стив сказал нам в шутку, что они, наверно, написали: «Приемная родина Салли Райд». Джуди тоже пришлось походить в ее тени. В нескольких случаях ее даже представляли как Салли Райд. В общем, я был доволен тем, что в Альбукерке я фигурировал как «Майк Маллейн», а не как «астронавт, который летал в космос с мужем Салли Райд».

Через несколько часов после церемонии у мэра Альбукерке моя бабушка, которая прилетела на празднование из Техаса, тихо скончалась, задремав в доме моих родителей. Маргарет Петтигрю родилась на ферме в Миннесоте в 1897 году, за шесть лет до полета братьев Райт на аэроплане. В ее детстве основным видом транспорта была лошадь. В 87 лет она стояла на берегу Флориды и смотрела, как ее внук пролетает в небе на ракете. Поразительно!

Вместе с нашими женами NASA отправило нас в Вашингтон для налаживания отношений с конгрессменами. Наш экипаж выстроился в шеренгу для приема, а конгрессмены и сенаторы проходили мимо, пожимая руки и поздравляя. Меня интересовал вопрос, будет ли среди них Тед Кеннеди. Если бы он появился, я был уверен, что Хэнка хватил бы удар, но сенатор от Массачусетса уклонился от знакомства с нами.

Этот прием позволил мне еще раз быть свидетелем притягательности красоты Джуди в полетном костюме. Величественное зрелище. В промежутке между поздравлениями Стив шепнул мне на ухо: «Обрати внимание на их глаза, когда они будут пожимать мне руку». Я удивился этому предложению, но лишь до того момента, когда подошел очередной сенатор. Он сжимал руку Стива, но его голова была обращена к Джуди, и улыбался сенатор ей, а Стива просто не замечал. Я понаблюдал еще за несколькими законодателями, и каждый из мужчин проделал то же самое: фокусировался на Джуди, пожимая руку Стиву. Тот мог приветствовать их фразой «Поцелуй меня в задницу, сенатор», но его бы не услышали. Попадая в гравитационное поле красоты Джуди, они становились слепы и глухи к мужчинам рядом с ней. Джуди справлялась с обычным для нее самообладанием, будучи одинаково учтива и со старыми развратниками, и с молодыми. Разумеется, каждый политик хотел заполучить фотографию с ней. Я видел, как один из них проворно спрятал сигарету и бокал в ладонях, чтобы они не оказались на снимке, и, как только сработала вспышка, извлек их обратно. Ему можно было бы работать иллюзионистом в Вегасе.

В ходе этой же поездки Майк и Диана Коутс и мы с Донной вместе с адмиралом Диком Трули и несколькими другими высокопоставленными чинами NASA отправились в Пентагон на церемонию вручения Майку и мне «крыльев» военного астронавта. Золотой значок был традицией NASA. Военные чествовали своих астронавтов на отдельной церемонии с вручением нагрудного знака — авиаторских «крыльев» с «падающей звездой». Каждый военный астронавт считал вручение «крыльев» вершиной своей карьеры. Майк и я не были исключениями. Мы мечтали об этом дне со времен присвоения низших офицерских званий. А для меня церемония имела еще большее значение. Я должен был стать самым редким зверем среди операторов систем оружия (Weapon System Operator — WSO) — тех, кто занимает заднее кресло в кабине двухместного боевого самолета. Я стал первым астронавтом WSO. Конечно, это было очень небольшое первенство в истории космоса, но я ожидал, что ВВС США отметят его.

Диана и Донна радовались не меньше нас с Майком. Для них это было воздаянием за жизнь, принесенную в жертву карьере мужа, за страх, переживаемый при подъеме на крышу Центра управления пуском по девятиминутной отметке. Теперь они получат признание, услышат тосты за их вклад и их мужество. Наши жены надели новые платья и туфли, их прически и макияж были безупречны. Я не видел Донну более сияющей и привлекательной с того дня, когда она шла рука об руку со мной от алтаря в свадебном платье. Она любила великолепие и пышность военных церемоний, каковой обещала быть церемония вручения нам «крыльев».

Наш первый визит был к начальнику Главного штаба ВМС, где должны были наградить Майка. Когда мы вошли в офис, нас встретил сам главнокомандующий, адмирал Джеймс Уоткинс, сияя почти отеческой гордостью. Он сделал шаг вперед, чтобы от всей души пожать руку Майка и обнять Диану. Позади него выстроились адмиралы меньшего калибра. Они были одеты в белые мундиры, их эполеты сияли галунами, грудь украшали орденские ленты и золотые «крылья». Было похоже, что все флаг-офицеры ВМС США пришли поздравить Майка. Каждый из них широко улыбался, оказывая Майку и Диане почти королевские почести. Мы с Донной и остальные официальные лица из NASA поздоровались с главнокомандующим, а затем разошлись по залу, оставив Майка и Диану в центре внимания. Вскоре и нам предстояли наши 15 минут славы.

В ожидании я рассматривал стены кабинета начальника штаба ВМС. На них были развешаны картины в позолоченных рамках с изображениями старинного фрегата, дающего бортовой залп по вражескому кораблю, воздушных боев между японскими «Зеро» и нашими «Корсарами» и линкоров, обстреливающих вражеский атолл. Эти произведения дополняли речь главнокомандующего о том, что история и слава ВМС США не имеет себе равных и теперь новый астронавт Майк Коутс вписывает свою страницу в эту историю.

Стюарды в белых перчатках кружили вокруг собравшихся, обнося нас миниатюрными сэндвичами и выпечкой на серебряных блюдах. Я посмотрел на Донну. Она была на небесах. Ничего подобного она не ожидала и знала, что вот-вот очередь дойдет и до нее.

Церемонию награждения главнокомандующий начал с комментария о важности космоса для деятельности ВМС США. Он подчеркнул тот факт, что один из спутников связи, выведенных в ходе 41-D, обеспечивал флот связью в УКВ-диапазоне. Он поблагодарил Майка, посвятившего жизнь Военно-морским силам, и Диану за подобающую жене многолетнюю поддержку. Затем он предложил Диане приколоть Майку «крылья» астронавта. На словах и на деле он дал ей почувствовать, что новые «крылышки» Майка в такой же степени ее награда, как и его. Главнокомандующий и вся толпа адмиралов громко зааплодировали. Программа была первоклассной от начала и до конца.

Мы все выразили ответную благодарность и отправились в офис заместителя начальника штаба Военно-воздушных сил генерала Ларри Уэлча. По какой-то причине сам начальник штаба отсутствовал, но нас это не беспокоило — мы были уверены, что человек № 2 в ВВС США прекрасно справится. Донна горела желанием поскорее там оказаться. Блеск в ее глазах говорил об этом. Она не могла дождаться, когда станет «королевой бала», какой только что была Диана Коутс. Впрочем, все мы хотели того же самого.

Но когда мы подошли к кабинету Уэлча, то сразу уловили, что тут, в военно-воздушной части Пентагона, порядки немножко другие. Ни один генерал не встречал нас. Вместо этого скромный капитан поднялся из-за стола, поприветствовал нас, а затем сказал:

— Пожалуйста, подождите здесь. Я узнаю, сможет ли генерал принять вас.

Я почувствовал, как напряглась Донна. Если тут и были великолепие и пышность, то их хорошо спрятали.

— Может быть, торжество состоится в другой комнате, — прошептал я.

— Надеюсь, — коротко ответила Донна. Меня начало охватывать нехорошее предчувствие.

Капитан вышел из кабинета замначштаба:

— Генерал готов встретиться с вами.

«Господи Иисусе, — подумал я, — это больше походит на военно-полевой суд, чем на награждение». Я услышал, как Донна заскрипела зубами от гнева. Наши сопровождающие удивленно переглянулись. Большего контраста по сравнению с приемом, оказанным Майку и Диане в штабе главнокомандующего ВМС, не могло быть.

Наша группа вошла в кабинет заместителя начальника штаба, и мои наихудшие опасения оправдались. Там были только генерал Ларри Уэлч и его помощник. Не было ни праздничного торта, ни вообще чего-либо праздничного. Даже кабинет казался бедноватым по сравнению с нарядным офисом главнокомандующего ВМС.

Я преподнес генералу фото запуска 41-D в рамке и попытался разрядить обстановку, которая вызвала в группе полное замешательство. Я пошутил: «Генерал, единственное, что помогло бы нашему шаттлу выглядеть лучше, — это эмблема ВВС США на его крыльях».

Генерал, однако, не нашел мой комментарий забавным ни в малейшей степени. В ответ он пустился в рассуждения о бюджете Военно-воздушных сил и о том, насколько важно потратить деньги на разработку нового грузового транспортного самолета, а не на новую пилотируемую космическую программу ВВС. Мне захотелось закричать: «Генерал, это была шутка!»

Остальная часть церемонии — если это можно так назвать — была быстрой. Генерал прикрепил «крылья» к моей форме, пожал мне руку и попозировал для фотографии. Он ничего не сказал о том, что я был первым офицером ВВС не из числа пилотов, полетевшим в космос. Потом помощник торопливо выпроводил нас из офиса, чтобы генерал мог вернуться к работе над своими военно-транспортными самолетами. Никогда еще я не испытывал такой неловкости в связи со своей службой. Это безобразие видел адмирал Трули, видели Майк и Диана Коутс, так же как и чиновники из NASA. Флот оказал своим астронавтам королевские почести, а Военно-воздушные силы видели в нас с Донной помеху. Мне хотелось забиться куда-нибудь под камень.

Я взял Донну под руку, когда мы покидали кабинет, и ощутил, как она дрожит от возмущения. Она не услышала никаких слов признательности от генерала Уэлча. Эта минута должна была стать вершиной моей карьеры, а следовательно, и ее. Именно она посадила меня в эту ракету. Чтобы сделать это, она хоронила друзей и утешала вдов, провожала мужа на войну и пережила четыре попытки запуска шаттла, включая его отмену при включении двигателей. Когда мы вышли из кабинета, Донна едва слышно выругалась. Это означало, что она в крайнем гневе — я был главным матерщинником в семье, а она не ругалась никогда. Помощник был достаточно близко, чтобы услышать произнесенное слово, но не думаю, что он мог понять причину этого взрыва. Скорее всего, генерал даже не догадывался о том, какую ярость вызвал у женщины своим пренебрежением. Его забывчивость напомнила мне слова одного пилота ВВС о Вьетнаме: «Все мы видели трассеры, летящие к нам, и думали, что именно в этот момент были ближе всего к смерти. А в реальности какой-нибудь тупица на рисовом поле мог выстрелить из карабина, так что пуля пролетела в футе от головы, а мы об этом не догадывались». Уверен, что генерал Уэлч тоже мог рассказывать о случаях, когда чудом уцелел, не подозревая, что больше всего рисковал погибнуть от руки моей жены в своем кабинете в Пентагоне, а не во Вьетнаме.

Такая манера обращения прояснила одну давно удивлявшую меня вещь. На протяжении многих лет я не мог понять, почему ВВС ничего не делали в ответ на то, что Эбби оказывает предпочтение астронавтам из ВМС. Три миссии, которые следовали за нашей 41-D, были отданы под командование астронавтов из Военно-морских сил. Капитану ВМС Бобу Криппену предстояло отправиться в третий полет в должности командира шаттла до того, как равный ему по возрасту и сроку службы полковник ВВС Кэрол Бобко должен был полететь в первый раз. Почему ВВС США не усматривали в этом — как считали я и другие астронавты ВВС — пощечину Военно-воздушным силам? Теперь я получил свой ответ. Программу Space Shuttle и ее астронавтов из числа офицеров Военно-воздушных сил высшее руководство ВВС США не видело в упор. Мы были помехой для более неотложных дел. Вернувшись в Центр Джонсона, я поделился с другими астронавтами ВВС этими наводящими уныние наблюдениями. «Не ожидайте помощи от Пентагона. Мы тут предоставлены сами себе» — таков был мой вывод. Эбби мог сделать с нами все что хотел, и это не вызвало бы никакого негодования у наших командиров. Мы были забытой эскадрильей.

Глава 24

Астронавты по совместительству

Программа Space Shuttle дала жизнь нескольким новым категориям астронавтов помимо нас, специалистов по программе полета. Появились специалисты по полезному грузу (Payload Specialist, PS) — пээсы, такие как Чарли Уокер, который работал с экспериментом фирмы McDonnell Douglas Corp. у нас в 41-D. Кроме того, были космические инженеры — офицеры, которых Министерство обороны хотело использовать в некоторых секретных полетах. Были европейские ученые, которых Европейское космическое агентство назначало в полеты лабораторий «Спейслэб» в качестве пээсов{41}. Канадское космическое агентство производило для шаттла дистанционный манипулятор, и поэтому несколько астронавтов этого агентства были допущены на борт шаттла. NASA в маркетинговых целях также обещало места другим странам: «Запустите свой спутник на шаттле, и мы дадим возможность слетать одному из ваших граждан». Примером реализации этой стратегии стал полет в качестве пассажира саудовского принца Султана Салмана ас-Сауда на шаттле, который нес арабский спутник связи. Появилась также категория американских пассажиров, например учительница Криста Маколифф. Наконец, была небольшая группа политиков, которые использовали свои позиции в законодательном органе, чтобы назначить себя в космический полет на шаттле. Объединяло всех этих людей то, что они не были астронавтами по профессии и, как правило, летали лишь по одному разу. Они были «астронавтами по совместительству»[136].

Подготовка совместителей сводилась к их экспериментам, процедурам аварийного спасения с шаттла и практическим вопросам пребывания в космосе: как есть, как спать и как пользоваться туалетом. Командиры добавляли и собственные требования в форме предостережения: «И не трогать на корабле никаких кнопок!»

Этих людей объединяло и другое — в значительной степени астронавты NASA не приветствовали их, и в особенности специалисты полета. До «Челленджера» из 75 доступных для них мест 22 были заполнены людьми, которые не были профессиональными астронавтами NASA. Это всех раздражало. Очередь в космос и так была длинной, а эти совместители делали ее еще длиннее. Нет, их не встречали цветами[137].

Разумеется, было бы легко отмахнуться от жалоб эмэсов на украденные у них места, представив их как разновидность профсоюзной монополии. Однако была и вполне законная причина, в силу которой мы хотели прекращения практики полетов совместителей. Существовала вероятность, что эти люди поставят под угрозу наши жизни. Представьте себе, что вы летите на самолете и слышите объявление по громкой связи: «Леди и джентльмены, говорит командир воздушного судна. Мы летим на высоте 11 километров, так что сидите спокойно и наслаждайтесь полетом. Да, кстати, у нас тут в кабине есть мистер Джоунз, он не имеет ни малейшего представления о том, зачем нужны все эти тумблеры и рычаги, но я приказал ему ничего не трогать. Надеюсь, он и не будет. Вообще-то я не представляю, как этот парень поведет себя в условиях стресса, потому что знаком с ним очень недолго. Однако руководство нашей авиакомпании обещает, что мистер Джоунз справится. Конечно, они знают его еще меньше, чем я, ну и пофиг, он кажется очень милым малым. Поэтому не тревожьтесь, когда увидите, что я покинул кабину и иду в туалет. Мистер Джоунз отлично посидит в кабине один».

Начиная с 1984 года головной офис NASA начал брать в шаттл множество мистеров джоунзов в качестве таких совместителей, и мы, в сущности, не знали, что они собой представляют. Я имею в виду — не знали по-настоящему. Сомневаюсь, что многие из них на самом деле знали себя, по крайней мере с точки зрения того, как они могут среагировать в условиях стресса и даже в ситуации, угрожающей жизни.

Военная авиация, откуда пришли многие астронавты, — это опасная и тяжелая профессия, зачастую сопряженная с длительными расставаниями с женами и семьями. Медлительные и слабые люди в ней не задерживаются — они или гибнут в самом начале, или увольняются. По этой причине летчики в большинстве своем испытывают по умолчанию доверие к другим летчикам, которые прошли процесс отсева, и глубокое подозрение по отношению к пассажирам, которым по какой бы то ни было причине предоставлен доступ в кабину. По этой же причине большинство военных из группы TFNG имели сомнения по части постдоков и прочих гражданских специалистов, когда мы впервые встретились в 1978 году. Кто эти люди? Через какие стресс-фильтры им пришлось пройти? Как они будут вести себя в опасной ситуации? Им нужно было доказать множество вещей, и они сделали это. Программа подготовки астронавтов NASA позволила гарантировать, что у них есть хорошие шансы проявить себя с лучшей стороны в условиях, когда ошибка может стоить жизни. Они регулярно летали на задних креслах T-38. Они испытывали сокращение сфинктера, как и остальные из нас, во время летных происшествий или при заходе по приборам в плохую погоду. Они прошли через обучение выживанию в море. Они надевали скафандры и тренировались в вакуумных камерах, где, допустив единственную ошибку, имели бы лишь несколько секунд, чтобы почувствовать, прежде чем умереть, как кипит кровь в теле. После нескольких лет пребывания в сложных ситуациях военные члены TFNG научились доверять нашим гражданским напарникам. Последние заработали это доверие. Но программа подготовки астронавта-совместителя продолжалась в лучшем случае несколько месяцев и не обеспечивала последовательных и исчерпывающих испытаний стрессом, необходимых для настоящей оценки характера человека. Совместителям давали слетать пару раз на «рвотной комете», пару раз — на заднем кресле T-38 и устраивали некое подобие морского выживания. Эти занятия были полезны, но едва ли достаточны. Вот почему ни один из нашей группы 35-ти не удивился, когда настораживающие истории о поведении некоторых совместителей начали всплывать на понедельничных планерках.

Один командир шаттла сообщил, что его обеспокоил интерес совместителя к механизму открытия бокового люка корабля. Боковой люк шаттла открыть очень просто — так сделали специально после трагедии «Аполлона-1». Первые капсулы «Аполлона» имели сложный механизм открытия, и считается, что это помешало астронавтам спастись из горящей кабины. Не желая повторить эту ошибку на шаттле, инженеры спроектировали люк, который открывается одним поворотом штурвала, причем распахивается наружу. Поскольку шаттл летает в космическом вакууме и имеет в кабине давление 1 килограмм на 1 кв. сантиметр, на люк действует сила в сотни килограммов, направленная на то, чтобы его открыть. Если этот штурвал повернуть в космосе, люк немедленно вырвет наружу, кабина быстро потеряет давление и все на борту умрут. С учетом этого как бы вы себя почувствовали, увидев, что человек, которого вы по существу не знаете, проявляет необычный интерес к системе открытия люка? Осмелюсь предположить, что вы, как и этот командир, были бы очень обеспокоены. После этого полета к штурвалу был приделан висячий замок, и только командир имел ключ от него.

Другая история, произошедшая с совместителем в должности специалиста по полезному грузу, обратила его миссию в ад. Во-первых, он пал жертвой космической болезни. Затем его аппаратура вышла из строя. После многих лет подготовки по всем правилам науки, после многих отсрочек старта он в конце концов получил единственный шанс поработать со своим прибором в космосе. Отказ поверг его в столь серьезную депрессию, что он периодически срывался на плач. Но это было только началом его мучений. Он оказался фанатом чистоты. Какой он себе воображал жизнь на шаттле в течение двух недель, где кого-то может стошнить, где нет проточной воды и минимум сменной одежды, никто так и не понял. Жизнь на борту шаттла не сулит обитателям ощущения весенней свежести. Если бы туалет функционировал нормально, то этот совместитель мог бы иметь какой-то шанс. Но ему «посчастливилось» и здесь: воздушная система отсоса отказала, поток был слишком слабым. В послеполетном отчете командир разъяснил ситуацию так: «Нам приходилось отделять фекалии от тела пальцами, надев на руку резиновую перчатку». Уже и без того деморализованный пээс оказался перед лицом очередного серьезного вызова. Тогда он решил вообще воздержаться от дефекации. За несколько дней он довел себя до чудовищного запора, усугубившего его депрессию. Входивший в состав экипажа врач в конце концов убедил его принять слабительное, но после этого пээс стал отказываться от любой твердой пищи, чтобы избежать необходимости сходить в туалет еще раз. Голод ухудшил его умственное и физическое здоровье. На разборе полета командир так описал сложившуюся ситуацию: «У меня на руках был пээс — в депрессии, рыдающий и вызвавший у себя запор. Я просто боялся, что он может покончить с собой». Лишь милостью Божьей ни один совместитель не стал причиной проблем, которые поставили бы под угрозу успех полета или того хуже.

В другой истории с совместителем, в миссии 51-G, участвовали саудовский принц и француз. (Астронавты TFNG назвали миссию «Лягушка и Принц».) Принц ас-Сауд обратился с просьбой провести в космосе несколько экспериментов от университетов Саудовской Аравии в ходе наблюдения за молодой луной, которая могла быть видна в конце полета. NASA удовлетворило эту просьбу и включило ее в рабочий план экипажа под названием «Наблюдение лунного полумесяца». Этот эксперимент был религиозным по своей сути. Полет должен был проходить в Рамадан, девятый месяц мусульманского календаря, когда мусульмане держат строгий пост. Период поста и духовного созерцания заканчивается с появлением молодой луны и началом нового месяца. Принц ас-Сауд просто захотел стать космическим наблюдателем события, означающего окончание поста. Очевидно, наблюдение молодой луны было одобрено головным офисом NASA без знания его религиозного значения. Когда позднее командир Дэн Бранденстайн узнал о смысле эксперимента, он забеспокоился о том, что принц, быть может, собирается использовать шаттл как минарет высотой в 200 миль и сделать религиозное заявление по радио. Если бы такое случилось, американская пресса сотворила бы из NASA отбивную за предоставление космического корабля иностранцу в религиозных целях. Узнав, в какое дерьмо он может вляпаться, Бранденстайн пошел на очную ставку с принцем и заставил его точно сформулировать слова, которыми он опишет наблюдение месяца по радиоканалу, чтобы это описание было полностью лишено религиозного контекста. Хотя это была не самая главная проблема для Бранденстайна, он бы предпочел без нее обойтись. Командир шаттла и так достаточно загружен при подготовке полета. Еще не хватало заботиться о том, что его пассажиры могут сказать по радио!

Вопросы, связанные с совместителями, беспокоили не только командиров шаттлов. Когда я был капкомом во время полета «Лягушка и Принц», обнаженные ноги Шеннон Люсид стали проблемой, которая свалилась на меня. (Шеннон была в том полете эмэсом.) Как и большинство экипажей, астронавты 51-G переоделись в майки и шорты на время работы на орбите. Они передали несколько телерепортажей, в которых была видна Шеннон, работающая в своих шортах. Накануне орбитальной пресс-конференции представитель пиар-службы прислал руководителю полета просьбу о том, чтобы члены экипажа «надели брюки для пресс-конференции». Когда эта записка попала ко мне, я понял ее смысл. Служба связей с общественностью беспокоилась о том, что арабский мир мог счесть оскорблением для принца полет с демонстрацией женских ног. Я отправил эту записку в корзину. NASA, конечно, могло меня уволить, но я не собирался требовать у американской женщины переодеваться на потребу вкусам средневекового репрессивного общества, где женщины не могут даже водить автомашину, не то что летать на шаттле. Я хотел обратиться к Шеннон и попросить ее надеть на пресс-конференцию купальник-бикини. При этом я чувствовал весь юмор ситуации: я выступал за права женщин! Феминистская Америка в долгу перед Майком Маллейном. В конечном итоге камеру на пресс-конференции поставили так, чтобы в кадре оказались только верхние части тела членов экипажа. Ноги Шеннон, прикрытые или нет, не были видны.

Возникали с иностранцами и другие межкультурные вопросы. Один потребовал от капкома, чтобы национальный гимн его страны звучал каждое утро в качестве побудки для экипажа… и он не шутил. Просьба была отклонена. Другой предоставил агентству имя члена семьи для присутствия на крыше LCC во время пуска. В NASA подумали, что это его жена, — оказалось, любовница. Жену он оставил дома.

Примером негативного влияния программы совместителей на управление полетом стала и злосчастная миссия «Челленджера». Главной целью этого полета был запуск телекоммуникационного спутника стоимостью в несколько сотен миллионов долларов{42}, жизненно необходимого для космических операций NASA и ВВС США. Однако внешний наблюдатель никогда бы не догадался об этом, если бы ориентировался на поведение головного офиса NASA. В их понимании задача состояла в том, чтобы запустить учителя в космос. Если спутник будет выведен, уже неплохо. Но успешной миссию можно считать, только когда космический урок Кристы Маколифф посмотрят в каждой начальной школе Америки. К несчастью, когда дело дошло до запуска, задержка по погоде потребовала сдвинуть старт на 24 часа вперед — и урок Кристы теперь попадал на субботу. Для пиаровской команды NASA это было катастрофой. Космический урок не будет в прямом эфире — его придется записать и потом воспроизвести. Никто из астронавтов не удивился, что NASA принялось перекраивать график полета, чтобы передвинуть урок на день, когда школьники учатся. Все, кто знал, что происходит, были в ярости. Астронавты и ЦУП привыкли жить в соответствии с девизом: «Планируй полет и летай по плану». Десятки миллионов долларов ушли на то, чтобы подготовить экипаж на тренажерах к работе в космосе. Рабочий план экипажа — эта библия полета — утверждается на раннем этапе тренировок как раз для того, чтобы гарантировать, что экипаж и ЦУП будут всесторонне подготовлены. Редко бывает, чтобы серьезные изменения в план вносились даже за несколько месяцев до старта, и только в том случае, если это необходимо для успешного выполнения основной задачи. Серьезно менять рабочий план перед самым стартом ради удовлетворения второстепенной задачи было делом неслыханным. Если бы в любом другом полете кто-нибудь предложил переписать план за 24 часа до старта в интересах второстепенной задачи, его бы засунули в пламеотражатель на стартовой площадке. Однако 51-L не был любым другим полетом — это была миссия «Учитель в космосе», и полетный план был переделан.

После гибели «Челленджера» мы разбирались с документами на рабочем столе Дика Скоби[138]. Там оказались заметки, которые он готовил для послеполетного отчета. Некоторые из них содержали критические замечания по поводу влияния второстепенной задачи — космического урока Кристы — на выполнение основного задания, запуска спутника. Конечно, как командир он мог отказаться изменить рабочий план полета точно так же, как Бранденстайн мог потребовать, чтобы наблюдение за молодой луной в конце месяца Рамадан исключили из плана его полета. Но ни тот ни другой этого не сделали, несомненно опасаясь, что это может сказаться на их карьере. Слово «нет» не самое удачное в диалоге с высшим руководством.

Одну из программ с участием совместителей многие из нас считали особенно оскорбительной, она называлась «Политик в космосе». Несмотря на то что и астронавт-сенатор Джейк Гарн (республиканец от штата Юта), и астронавт-конгрессмен Билл Нельсон (демократ из Флориды) были горячими сторонниками NASA, выражали политические взгляды многих астронавтов (я бы за них проголосовал) и были очень приятными людьми, они совершили ужасный грех, используя свое влияние законодателей, чтобы влезть в голову нашей очереди. Оба они, Гарн и Нельсон, пытались оправдать свои действия, заявляя, что полет в космос поможет им лучше понять NASA и сделает их поддержку агентства более эффективной, но мы находили это объяснение неубедительным. Если бы я пришел в конгресс за час до важного голосования и занял кресло Гарна или Нельсона, чтобы сделать выбор за них, смог бы я понять сложности законодательной процедуры? Как минимум нет. Для этого мне пришлось бы потратить месяцы, а то и годы, изучая закулисное лоббирование, заседания комитетов и всяческие политические маневры, предшествующие голосованию. То же самое можно сказать о NASA. Любой, кто хотел понять работу агентства, должен был отправиться за кулисы. В Центр Кеннеди, чтобы понять процесс подготовки; в Центр Джонсона, чтобы посмотреть работу ЦУП; в Центр Маршалла, чтобы понять сложности, связанные с разработкой двигательных установок; в кабинеты директоров всех центров NASA, чтобы разобраться в конфликтующих интересах бюджета, графиков, надежности и безопасности, под которым им приходится работать. Полет на шаттле не более полезен для изучения работы NASA, чем голосование в конгрессе для понимания механизмов его работы. Однако полет на шаттле, как и голосование в сенате, намного гламурнее.