Верхом на ракете. Возмутительные истории астронавта шаттла Маллейн Майк

Глава 28

В падении

В середине октября 1986 года врачи-астронавты Джим Бейджиан и Сонни Картер представили результаты аутопсии погибших на «Челленджере». Мы хотели услышать ответ на вопрос, который мучил нас с момента разрушения «Челленджера»: был ли экипаж жив и в сознании во время падения в воду? Я был убежден, что нет. Я раз сто сказал Донне: «По крайней мере, они умерли или потеряли сознание мгновенно». Эта вера была моей защитой. Слишком страшно было допустить мысль, что они могли находиться в сознании в те две с половиной минуты, которые оставались до удара о воду. Новые находки за время расследования порой давали повод для сомнений, но я всегда находил какой-нибудь новый сценарий, за которым можно спрятаться. Моя теория о том, что взрыв разнес кабину на куски, давно была опровергнута. Огонь из стыка правого ускорителя ослабил его нижнее крепление к внешнему баку. Когда ускоритель оторвался, он пробил бак и аэродинамические нагрузки в сочетании с присутствовавшими в тот момент перегрузками вызвали катастрофическое разрушение системы, однако взрыва с выделением большого количества энергии не было. Огромный «взрыв», который все видели в небе, на самом деле представлял собой тонны жидкого кислорода и жидкого водорода, которые испарялись и горели. Камеры NASA позволили увидеть модуль кабины как один из фрагментов разрушения. За ним тянулись какие-то кабели и трубопроводы, но в остальном кабина казалась целой, давая основания полагать, что она могла нести живых и находящихся в сознании людей. Но я придумал себе сценарий, в котором перегрузки в момент разрушения вырвали кресла астронавтов с мест установки на полу и швырнули их на внутренние части кабины, мгновенно убив или по крайней мере лишив их сознания.

Когда позднее инженеры определили, что нагрузки на кабину не могли вывести человека из строя, а тем более убить, я придумал следующую версию, в которой разбилось одно из окон или каким-то иным способом произошла взрывная разгерметизация кабины, после чего экипаж потерял сознание в течение нескольких секунд.

Первый факт, который обнаружили Бейджиан и Картер, состоял в том, что определить при исследовании останков время смерти оказалось невозможно. Это меня не удивило. Катастрофы летательных аппаратов с высокими характеристиками обычно оставляют патологоанатомам слишком малую часть человеческого тела, чтобы с ней работать. В случае «Челленджера» несколько недель в соленой воде повлекли дополнительное повреждение останков. Поэтому историю о том, что пережили астронавты и находились ли они в сознании, должны были рассказать обломки машины, а не останки экипажа. И Бейджиан и Картер начали эту историю.

У них было доказательство — в виде прибора-самоспасателя Майка Смита, — что экипаж пережил разрушение системы. Самоспасатели (Personal Emergency Air Pack, PEAP) представляли собой переносные контейнеры, обеспечивающие аварийный запас воздуха члену экипажа, покидающему корабль сквозь ядовитый дым в случае аварийной ситуации на старте. Они не предназначались для использования в полете. Однако прибор Майка Смита, хранившийся на задней стороне его кресла, к которому в полете имели доступ специалисты полета MS1 и MS2, был найден во включенном состоянии. Кто-то из них, или Эл Онизука (MS1), или Джуди (MS2), должен был щелкнуть тумблером, и была только одна причина сделать это — они задыхались. Разрушение корабля лишило их единственного источника кислорода в баках под грузовым отсеком. После пары вздохов должен был закончиться остаток кислорода в шлемах и в подводящих шлангах. Острая потребность в дыхании должна была немедленно заставить весь экипаж включить самоспасатели или поднять щитки шлемов. Кто-то, Джуди или Эл, включил прибор Майка Смита, зная, что сам он не имеет доступа к тумблеру. (Онизука, который сидел прямо позади Майка, имел самый непосредственный доступ к тумблеру, но и Джуди, сидевшая слева от Эла, могла дотянуться до него с некоторым трудом.) Было найдено достаточное количество частей еще одного PEAP, чтобы заключить, что и он был активирован, но в результате повреждений от удара не было возможности установить, с чьего кресла был этот самоспасатель. Тот факт, что два прибора были включены, был твердым доказательством того, что экипаж пережил разрушение «Челленджера». Потом я узнал, что некоторые переключатели электрической системы на панели справа от Майка оказались не в нормальном полетном положении. Эти тумблеры имели защитные крышки, и нужно было сначала преодолеть упругость пружины и открыть крышку, чтобы затем перевести тумблер в другое положение. Испытания показали, что ударные нагрузки в момент катастрофы не могли их сдвинуть; следовательно, тумблеры переключил Майк Смит — без сомнения, в попытке восстановить электропитание кабины. Это было еще одним доказательством того, что экипаж находился в сознании и функционировал уже после разрушения. Самоспасатель Майка также стал свидетельством того, что экипаж был жив все время до удара о воду. Из него был израсходован воздух примерно на две с половиной минуты дыхания, и как раз столько продолжалось падение.

Еще один вопрос состоял в том, оставался ли экипаж в сознании более чем несколько секунд, которые потребовались для активации приборов PEAP и для переключения нескольких тумблеров на пульте Смита. Они не могли оставаться в сознании, если кабина быстро разгерметизировалась и давление в ней сравнялось с внешним. Разрушение произошло на высоте 14 километров, на пять с лишним километров выше горы Эверест, и направленная вверх скорость порядка двух Махов (свыше 200 километров в час) заставила кабину продолжать подъем до апогея примерно на высоте 18 километров. Чтобы оставаться в сознании при низком атмосферном давлении, характерном для этих высот, экипажу нужно было получать чистый кислород под давлением, в то время как самоспасатели PEAP выдавали лишь воздух с давлением на уровне моря, состоящий из 80 % азота и всего лишь 20 % кислорода. Однако была ли разгерметизация кабины?

Взрывная разгерметизация — вследствие разрушения какого-нибудь окна, например, — была бы подарком судьбы, и я исступленно молился, чтобы так оно и было. Однако обломки «Челленджера» рассказали, что и этого не произошло. Если бы так случилось, то пол кабины вздулся бы из-за быстрого расширения газа в ее нижней части. Но обломки не показали такого. Эта новость была для меня кинжалом в сердце.

Бейджиан и Картер пояснили, что оставалась еще возможность не взрывной, но все же достаточно быстрой разгерметизации, приводящей к скорой потере сознания. Подобная утечка воздуха могла быть вызвана многочисленными технологическими отверстиями в задней переборке кабины. Через них проходили связки кабелей бортовой сети и жидкостные магистрали, соединяющие кабину с остальной частью корабля. При разрушении орбитальной ступени они были оборваны, и вполне вероятно, что уплотнения, обеспечивающие герметичность этих вводов, также не выдержали. Кроме того, имелись доказательства ударов по кабине образовавшихся при катастрофе обломков. Например, один стальной фрагмент был найден застрявшим в раме одного из окон. Хотя тот конкретный обломок не проник в кабину, причиной достаточно быстрой для потери сознания разгерметизации могли стать другие осколки{65}.

Однако это были всего лишь догадки. Способа узнать, сохранила ли кабина герметичность, а следовательно, оставались ли астронавты в сознании, не существовало. Бейджиан и Картер привели некоторые косвенные признаки отсутствия активности экипажа, что могло говорить о его «отключке». Был исследован каждый клочок бумаги, извлеченный из обломков кабины, в попытке узнать, не оставил ли кто-нибудь из членов экипажа записку, однако ничего найти не удалось. Кроме того, не был подорван верхний люк для аварийного покидания корабля. Некоторые астронавты предположили, что они отстрелили бы его при приближении к воде, чтобы облегчить спасательные операции, если падение удастся пережить. Состояние прибора Смита также намекало на отсутствие активности. Из бачка был израсходован воздух лишь на две с половиной минуты дыхания. Это означало, что смотровой щиток шлема был закрыт во время падения. Если бы он был открыт, через него ушел бы весь пятиминутный запас воздуха. Но если экипаж оставался в сознании, разве астронавты не подняли бы щитки, чтобы иметь возможность говорить друг с другом в этой критической ситуации? Такова была гипотеза Бейджиана и Картера. В конце концов, нас учили реагировать на аварийные ситуации как единая команда, а это требовало общения. Поскольку интерком перестал работать с момента разрушения, единственным средством коммуникации оставался разговор с поднятыми щитками. (От удара о воду утратили целостность все шлемы и все самоспасатели, за исключением прибора Смита, и нельзя было установить, находились ли щитки в поднятом (открытом) или опущенном положении.)

После того как доклад закончился, кто-то задал Бейджиану и Картеру вопрос о теоретической возможности спасения: «Как вы считаете, если бы это произошло в испытательных полетах (Orbital Flight Test, OFT) [первых четырех полетах шаттла, в которых команды из двух человек имели катапультируемые кресла], могли астронавты спастись?» Ответ был — «определенно да». Экипажи OFT носили герметичные скафандры. Даже если бы давление в кабине было потеряно, эти скафандры позволили бы астронавтам сохранить сознание, так что они смогли бы потянуть за рукоять катапультирования.

Картер также сообщил всем, что Отдел летных врачей намерен собрать пряди наших волос и отпечатки ног, чтобы облегчить идентификацию в случае потери еще одного шаттла. Это замечание показывало, насколько сложной оказалась идентификация останков экипажа «Челленджера». Даже стоматологических карт было недостаточно. Джон Янг глубокомысленно заметил: «Если предпринимаются экстраординарные меры для того, чтобы гарантировать ваше опознание после смерти, каждому стоит дважды подумать о работе, которую он выполняет». И он был прав.

Он также был прав, когда добавил: «Мы не должны идти в полет снова, пока у нас не будет системы аварийного спасения». Некоторые менеджеры NASA уже предлагали возобновить полеты как можно скорее, а модификацию системы спасения провести «вдогонку». Хотя я и чувствовал неприязнь к Янгу за попытки торпедировать мою карьеру астронавта, должен признать, что по некоторым вопросам он занимал совершенно правильные позиции.

Картер напомнил всем нам, чтобы мы держали только что услышанное при себе. Дик Ричардс из набора 1980 года выразил негодование:

— И кого NASA собирается этим защитить? Семьи? Для них не будет существенно, если эта информация будет опубликована.

Джон Янг ответил:

— NASA защищает NASA.

И опять он был прав.

Когда совещание закончилось, я отправился на пробежку. Она быстро превратилась в спринт. Я хотел измучить себя. Я хотел, чтобы агония обожженных легких, сердце, готовое выскочить из груди, и боль в ногах переполнили меня настолько, чтобы мне не приходилось думать о реальности всего того, что я только что услышал. Пот заливал мне глаза, но я не пытался стереть его. Я превратился в истязающего себя кающегося грешника. Боль была нужна мне. Я расслабил до предела челюсть и откинул голову назад, пытаясь сделать как можно более прямым путь в легкие. Ручейки слюны стекали из уголков рта и разлетались в стороны в такт движениям ног. Дыхание стало похожим на хрип больного эмфиземой, началась одышка. Мимо меня прошло несколько сотрудников NASA, и я видел удивление в их глазах: «От чего он убегает?»

Я пытался убежать от своих мыслей… и предсказуемо проигрывал. Джуди или Эл активировали прибор Майка, включили его. Пол кабины не вздулся, следовательно, взрывной декомпрессии не было. Эти два факта позволяли предположить, что кабина сохранила давление подобно батисфере и что все время падения экипаж оставался в сознании. Изо всех сил я пытался найти убежище в свидетельствах о неактивности экипажа. Что бы стал делать я? Написал записку? Едва ли. Отстрелил верхний люк? Нет, в этом я был уверен. Будь я на месте Скоби или Смита, я бы боролся за то, чтобы восстановить управление кораблем все остающееся до падения в воду время, зная, что если я не буду этого делать, то смерть придет неизбежно. Наличие или отсутствие верхнего люка не имело значения с точки зрения выживания. Также я видел натяжку в допущении, что экипаж почувствовал бы необходимость поднять щитки шлемов и говорить друг с другом непосредственно. Когда в моих полетах на заднем кресле F-4 отказывало самолетное переговорное устройство, сигналов руками оказывалось вполне достаточно. Помимо этого, Скоби и Смит сидели бок о бок и имели то преимущество, что каждый из них точно видел, что делает другой. Если бы я был на их месте и в сознании, с закрытым шлемом, стал бы я рисковать, открывая его ради общения? Сделать это означало бы пойти против многолетней подготовки и опыта членов экипажа реактивного самолета, которые требовали наличия воздушной маски на лице во время полета, особенно если есть подозрения, что герметичность кабины может быть нарушена. В данном случае в роли маски выступал щиток гермошлема. Я бы оставил его закрытым.

Как и все остальные, я хотел верить, что члены экипажа потеряли сознание, но твердых доказательств не было. Я продолжал видеть другую возможность — что они летели вниз в «Челленджере», подобно рабам на галере, прикованным к скамьям своего тонущего судна, и сознавали это каждую мучительную секунду. Они находились в ловушке. У них не было системы спасения. Они летели на эксплуатационном космическом шаттле.

Я был не в силах продолжать. Я словно наткнулся на стену. Я перешел на шаг, сошел с дорожки, нашел дерево и повалился на него. Я не мог избавиться от проектора в своей голове, прокручивающего кадры, как могли выглядеть последние мгновения «Челленджера».

— «Челленджер», подъем тяги.

— Принято, Хьюстон, подъем тяги, — ответил Скоби.

Майк Смит наблюдал, как указатели тяги поднимаются к отметке 104 %. И именно в эту секунду шло разрушение системы.

Прорвавшееся пламя ослабило нижнюю опорную стойку SRB. Правый ускоритель оторвался и пробил внешний бак. Тонны топлива начали вытекать из него. Левый ускоритель также сорвался с опор и присоединился к правому в хаотическом, неуправляемом полете. Фюзеляж и крылья «Челленджера» развалились на несколько частей. Кабину сорвало с креплений.

В момент разрушения корабля членов экипажа мотало из стороны в сторону в привязных системах, которыми они прижаты к креслам. Книги бортовых инструкций слетели с «липучек» и задергались на страховочных шнурах. Карандаши и бутылочки с питьем сорвались с мест и начали летать по всему объему кабины. Шум от обломков, бомбардирующих кабину снаружи, добавил хаоса. Возгласы удивления вырвались у некоторых членов экипажа, но их никто не услышал, потому что микрофоны уже не работали. Все электропитание пропало в момент отрыва кабины от остальной части фюзеляжа.

Хаос длился всего мгновение, а затем наступила столь же поразительная тишина свободного падения. Хотя кабина и другие обломки все еще двигались вверх со скоростью около 1000 миль в час, они летели свободно, замедляясь под действием силы тяжести. Подобно человеку, которым выстрелили в цирке из пушки, экипаж испытал мгновенную перегрузку, после чего гравитация отпустила свою хватку. Люди парили под привязными ремнями. Карандаши и ручки закувыркались в воздухе вокруг них. Книги бортовых инструкций плавали на страховочных шнурах.

Астронавты были живы, но задыхались. Они включили аварийные аппараты подачи воздуха. Джуди или Эл активировали прибор Майка Смита.

Скоби и Смит были летчиками-испытателями, и они реагировали так, как их учили. Даже короткий беспорядочный полет в процессе разрушения корабля не лишил их дееспособности. В своей летной карьере они сталкивались с бесчисленными серьезными аварийными ситуациями. Они сознавали опасность, но они находились в кабине, оснащенной ручкой управления, и до взлетно-посадочной полосы было всего 20 миль. Они полагали, что у них есть шанс.

Они сосредоточили все внимание на приборах, надеясь понять проблему, но кабина была обесточена. Каждый экран компьютера выглядел, как черная дыра. Не горел ни один предупреждающий сигнал. Не было трелей аварийных сирен. Все индикаторы показывали красно-белое поле — признак отсутствия питания. Указатели пространственного положения, скорости, ускорения, высоты полета не двигались, в их окошках был флажок Off — «выключено». У пилотов не осталось ничего, с чем можно работать. В то время как они пытались разобраться в ситуации, рука Скоби не отпускала ручку управления. Он боролся за контроль над аппаратом невзирая на то, что аппарата, который можно было бы контролировать, уже не существовало.

— Хьюстон, «Челленджер»? — он и Майк Смит раз за разом вызывали ЦУП по радио, не подающему признаков жизни.

Приборы ни на что не реагировали, ручка управления, судя по всему, была мертва, но Скоби и Смит давили на аварийные кнопки ручки, чтобы запустить запасной управляющий компьютер. Это штатная аварийная процедура на случай отсутствия управления. Если проблема возникла из-за отказа основной компьютерной системы или вследствие ошибки в программном обеспечении, запасной компьютер должен был взять управление на себя и вдохнуть жизнь в кабину. Снова и снова большие пальцы правой руки каждого из пилотов вдавливали подпружиненные красные кнопки. Снова и снова они вглядывались в приборы, надеясь увидеть в них жизнь, надеясь увидеть хоть что-то, с чем можно работать. Но «Челленджер» был теперь красочным облаком обломков, и не было такого тумблера, который мог бы снова собрать корабль воедино.

Очень быстро экипаж понял тщетность своих действий. Члены экипажа на летной палубе — Дик, Майк, Эл и Джуди — могли видеть катастрофу через окна. По мере того как кувыркающаяся кабина поднималась все выше, виды становились панорамнее… Они смотрели вниз и видели бело-оранжевое облако, обозначающее место гибели их «Челленджера». Они видели неровные шлейфы за ушедшими в самостоятельный полет твердотопливными ускорителями…

Члены экипажа, сидевшие на нижней палубе, — Рон Макнейр, Криста Маколифф и Грег Джарвис — в этих страшных обстоятельствах оказались запертыми. У них не было ни окон, ни приборов. Они полностью зависели от астронавтов на летной палубе, которые должны держать их в курсе хода полета. Но от них не было слышно ни слова. В момент разрушения корабля интерком замолчал, свет на нижней палубе погас. Рон, Криста и Грег находились в ловушке — в кувыркающейся, темной и безмолвной комнате.

Когда кабина проходила апогей своей траектории, экипаж на верхней палубе мог видеть, как небо стало черным: это был космос, недостигнутая цель «Челленджера». Тишина была почти полная, за исключением едва слышного шепота ветра. Затем началось двухминутное падение в океан. Голубая рябь Атлантики заполнила окна. Шум ветра усилился — кабина быстро набрала установившуюся скорость падения, почти 400 километров в час. Сидящие наверху астронавты видели всё более тонкие детали морской поверхности: рябь от ветра, барашки пены, яркие брызги, отмечающие падение других обломков погибшей крылатой машины… Горизонт в окнах поднимался все выше и выше, голубизна надвигалась на них… и наступило блаженное небытие.

Глава 29

Перемены

9 января 1987 года Эбби позволил себе редкое и неожиданное появление в Отделе астронавтов. Так как его предыдущие визиты почти всегда включали объявление составов новых экипажей, по дороге в конференц-зал все делились слухами. Я не надеялся, что мое имя когда-либо появится в пресс-релизе. Я сильно сомневался, что вообще увижу вновь свое имя в списке экипажей. Но надежда в душе астронавта умирает последней. Тот факт, что встреча была внеплановой, да к тому же во второй половине дня пятницы, наводил на мысль, что нас ждет что-то необычное.

Как всегда, Эбби говорил очень тихим голосом, и все тянули шеи, чтобы расслышать его. Десять минут он рассказывал о некоторых изменениях в структуре управления в головном офисе — но никто из нас не верил, что это и было поводом для встречи. Мы оказались правы. Он закончил свои замечания по штаб-квартире, а затем почти небрежно пробормотал: «Экипажем STS-26 будут Рик Хаук в качестве командира, Дик Кови — в качестве пилота, Дейв Хилмерс, Пинки Нельсон и Майк Лаундж — в качестве специалистов полета»{66}.

Повисла пауза — под стать тишине, царящей в глубоком космосе. Мы надеялись, что Эбби продолжит объявлять экипажи или, по крайней мере, скажет нам, когда они последуют, но ничего такого не произошло. Пятеро счастливчиков смущенно улыбались, остальные же испытали жестокое разочарование. Почему Эбби не понимал этого? Если он действительно был властолюбив — а так считали многие, — как он не мог понять, какую власть сулят ему 100 преданных до гроба астронавтов? Для этого ему нужно быть всего лишь немного более контактным. Но он даже намеком не дал понять, каков будет график следующих назначений. В повисшей тишине я заметил на лицах некоторых соседей взгляды, выражающие нечто большее, нежели гнев. На месте Эбби я бы нанял слугу-дегустатора.

Встреча закончилась, и я вновь побрел к себе в кабинет. Несколько других TFNG отправились выразить друг другу сочувствие. Астронавты из ВВС злились из-за того, что военно-морской астронавт Рик Хаук будет командовать миссией, знаменующей возобновление полетов шаттла. Для Рика это будет уже второй полет в качестве командира, притом что его пилоту и коллеге по TFNG полковнику ВВС Дику Кови еще предстояло стать командиром в первый раз. Другие были в ярости оттого, что на этот полет назначен Пинки Нельсон. Хотя Пинки все очень любили, после «Челленджера» он позволил себе взять длительный академический отпуск для работы в Университете Вашингтона. Остальным же приходилось заниматься рутиной и подвергаться жестокому обращению со стороны Янга. В нашем сознании Пинки не заслужил такого приза, как первая миссия после «Челленджера». Болезненным моментом было и то, что его последний старт состоялся как раз перед «Челленджером», так что теперь у него получалось два полета подряд. Норм Тагард был уверен, что Эбби выбрал Нельсона просто для того, чтобы показать остальным, насколько несправедливым и капризным он может быть. Я вспомнил строку из документа д-ра Макгуайра о руководстве астронавтами: «Непоследовательность, неопределенность, умолчание, увиливание… все они имеют место в его продуманной непредсказуемости».

Были и другие аспекты этого назначения, которые разозлили бы еще больше, если бы мы о них знали. Годы спустя, на встрече в честь 20-летия группы 35-ти, Рик Хаук рассказал мне, что Эбби позволил ему выбрать Дика Кови в качестве пилота. Никакой другой командир из числа TFNG никогда не получал такой привилегии. Эбби всегда лично назначал и командира, и пилота, и специалистов полета — всех. Хаук также признался, что еще за шесть месяцев до пресс-релиза ему сказали, что он будет командовать первым полетом после катастрофы, но Эбби взял с него клятву хранить это в тайне. Я подумал, сколько же раз в течение этих шести месяцев другие питавшие надежды командиры, будучи в компании Рика, вслух гадали, кто возглавит STS-26, а Рик делал вид, что гадает вместе с ними. Глубокая тайна. Это было стилем Эбби, и это деморализовало астронавтов.

А тем временем моя «зима неудовлетворенности» продолжалась. Как мы и ожидали, программа создания легких ускорителей была отменена, и вместе с ней был положен конец всей затее эксплуатации шаттла на базе Ванденберг. Мне не было суждено увидеть полярную орбиту.

Обломки «Челленджера» — все — были замурованы в двух заброшенных ракетных шахтах на мысе Канаверал. Для меня это была еще одна головная боль. Фрагменты корабля надо было сохранить для постоянной экспозиции в ключевых центрах NASA в качестве напоминания о цене ошибок руководства и всей команды. Как минимум обломки следовало выставить в штаб-квартире NASA и в главных зданиях каждого полевого центра NASA. Это было необходимо в отношении как Центра управления пуском, так и Центра управления полетом. Даже в Отделе астронавтов стоило бы сделать такую экспозицию. Другие астронавты были того же мнения. Я слышал, как Боб Криппен заметил, что каждого астронавта нужно было обязать посмотреть на обломки, прежде чем их захоронили, и добавил: «Не думаю, что все гражданские космонавты даже сейчас правильно оценивают риск, на который идут, поднимаясь в кабину шаттла». Но такие экспозиции не были организованы. Растерзанное тело «Челленджера» спрятали, как будто сам вид его был чем-то непристойным.

Джон Янг продолжал третировать меня всякий раз, когда я что-либо говорил о безопасности полигона или о возможности использования двигателей системы орбитального маневрирования при выведении. Каждый понедельник по нашему отделу, подобно северному ветру над «ручкой» штата Флорида, где находилась моя база Эглин, проносились слухи о неминуемом увольнении его и Эбби. Но наступала пятница, и ничего не менялось. Крепкий ночной сон давно ушел в область воспоминаний. Я вставал среди ночи и уходил на прогулку или предпринимал пробежку. Мы с Донной до посинения обсуждали возможность ухода из NASA. Я уже прослужил 20 лет в ВВС[150] и мог уйти в отставку со службы и из агентства, вернуться в Альбукерке и найти там работу. Но всякий раз, когда я думал о расставании с T-38 или о том, что никогда больше не услышу фразы «Разрешаю запуск маршевых двигателей», или о том, что не увижу больше Землю из космоса, меня охватывал гнев. Я делал свою работу. Я хорошо ее делал. Почему же мне нужно уходить?

Весной 1987 года я получил временную передышку. Шаттлу предстояло оставаться на приколе еще по крайней мере год, и ВВС США решили, что это подходящее время познакомить своих астронавтов с космическими операциями Военно-воздушных сил. ВМС собирались сделать то же самое со своими астронавтами. Оба вида Вооруженных сил называли эту программу «подсиниванием», имея в виду, что мы наденем вновь, по крайней мере на время, свои синие мундиры[151]. Нам предстояли командировки на различные базы в США и за рубежом для получения информации о том, как военные космические средства используются для противодействия советской угрозе.

Когда известие об этой программе дошло до гражданских лиц в Отделе астронавтов, один особенно оторванный от жизни ученый поставил под сомнение ее честность: «Если ВВС и ВМС отправляют астронавтов "подсинить", что NASA собирается делать для нас, гражданских?» Марк Ли, боевой летчик ВВС, посмотрел на нытика и ответил: «А вас, ребята, придется подучить».

Западный Берлин был лучшим местом, где можно было встретиться «лицом к лицу с врагом». Это был 1987 год, и печально известной Берлинской стене оставалось еще два года жизни. Мы посетили несколько закрытых совещаний и совершили вертолетную экскурсию вдоль «железного занавеса», пролетев над «полосой смерти», охраняемой сторожевыми вышками и колючей проволокой.

Однажды вечером мы надели военную форму, прошли через пограничный контрольно-пропускной пункт и вышли в Восточный Берлин, намереваясь поужинать. Город все еще считался оккупированным, и военнослужащие стран-оккупантов имели право заходить в зоны друг друга, хотя фактически оно действовало лишь в одну сторону. Восток не позволял своим военным входить в Западный сектор, зная, что они не вернутся обратно.

Перейдя с Запада на Восток, мы очутились в 1945 году. Цвета еще не пришли в эту часть мира. Все выглядело серым и унылым, даже одежда женщин. Дистанционно управляемые телекамеры, установленные на зданиях, наблюдали за нами и за другими пешеходами. Улицы усиленно патрулировались восточногерманскими и советскими солдатами, вооруженными калашниковыми. На нас они смотрели, как на врагов, — кем, собственно, мы и были. Проходя мимо одной пары часовых, я показал на медаль на своей груди и сказал своему спутнику астронавту Джону Блахе (набор 1980 года) нарочито громким голосом: «А эту я получил за то, что убил десять коммуняк». Враждебное выражение лиц патрульных не изменилось. Очевидно, они не понимали по-английски — и, вероятно, к счастью для меня.

Наш сопровождающий из ВВС США привел нас в свой любимый восточноберлинский ресторан. Я был готов к разочарованию, но место оказалось чистым, ярко освещенным и укомплектованным молодыми и красивыми восточногерманскими фройляйн. Когда мы вошли, остальные посетители — сплошь восточногерманские и советские офицеры — явно напряглись. Мы проигнорировали их. Для нашей компании сдвинули вместе несколько столов, и мы приступили к выпивке. Cразу же мы стали для остальных возмутителями спокойствия. Они смотрели на нас неодобрительно, будто смех и улыбки были запрещены в этом раю для рабочего класса.

Чуть позже вечером поднабравшийся Джон Блаха схватил вазу с нарциссами и начал всматриваться в каждый цветок с вниманием настоящего садовода. Я подумал, что он чрезмерно пьян, но Джон прошептал мне: «Держу пари, что КГБ поместил "жучки" в эту вазу. Вероятно, в задней комнате они слышат все, что мы говорим. Ну так я дам им пищу для размышлений». Он поднял цветы ко рту, как микрофон, и начал громко говорить в бутоны: «Майк, не правда ли, брифинг о нашем новом 7-маховом истребителе F-99 был действительно интересным?» Затем он передал вазу мне.

Я присоединился к веселью: «Да, и подумать только, он делает семь Махов всего на одном двигателе».

Остальные за столом поддержали нашу кампанию дезинформации, и ваза с цветами пошла по рукам, чтобы остальные члены нашей группы сделали еще более дикие заявления о секретных системах оружия, которые мы недавно «видели» и на которых даже «летали». Между тем лишенные юмора посетители-коммунисты смотрели на нас, как на безумных. Могу понять их изумление, учитывая, что мы разговаривали с нарциссами в вазе.

Когда, наконец, ваза добралась до Блахи, он завершил шоу, проорав в бутоны: «А почему советские баскетбольные команды никогда не играют с "Селтиком" или с "Лейкерс"? Всякий раз, когда они приезжают в США, они всегда играют с этими недоделанными университетскими командами! Они чего… зассали, что ли?» Нам стало интересно, как такую инвективу переведут для Кремля.

Представьте себе мое потрясение, когда несколько месяцев спустя Блаха прибежал в мой офис с газетной статьей, описывающей, как Советы впервые в истории собираются позволить своей команде сыграть товарищеский матч с командой из Национальной баскетбольной ассоциации NBA. «Я же говорил вам, что эта ваза прослушивается!» — кричал Блаха. Мы посмеялись, представляя, как армия шпионов КГБ теперь охотится за «истребителем F-99»{67}.

Наша вылазка в логово врага не была вершиной этого вечера. Вернувшись в отель, четверо из нас надели плавки и отправились в сауну. Там мы встретили фройляйн средних лет с физическими данными мистера Ти[152], которая выдала нам полотенца и тапочки для душа, а затем показала на плавки и сказала: «Nein». В одежде в сауну заходить было нельзя — это был нудистский спа-салон. Мы обменялись понимающими взглядами. Однако других женщин вокруг не было, а пол администраторши можно было определить разве что по анализу слюны. Мы разделись. Эх, какую фотографию можно было бы сделать: четверо американских героев маршируют в сауну, будто к космическому кораблю, только при этом все мы были с голыми задницами. Мы открыли дверь и вошли в парную. Когда глаза освоились в тусклом свете, мы обнаружили, что сидим с полудюжиной обнаженных женщин. Наш спа-салон оказался заведением совместного типа. Ну что же, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Позже, когда я вылезал из маленького бассейна, ко мне подошла очень привлекательная и совершенно голая немка. Видимо, кто-то из нашей группы неосторожно произнес слово «астронавт», и она захотела задать несколько вопросов о полетах в космос. Я с трудом мог понять, о чем она толкует, и отнюдь не потому, что у нее было плохо с английским. Напротив, говорила она прекрасно. Просто мои скромные интеллектуальные возможности на 99 % расходовались на то, чтобы я смотрел ей в лицо. Она болтала, а мой мозг кричал мне: «Не смотри вниз! Не смотри вниз!» Я полагал, что грубо нарушу этикет, если буду разговаривать с ее грудями, хотя именно это мы, обитатели Планеты ЗР, часто проделывали с одетыми женщинами. С учетом этих усилий было чудом, что я вообще смог сформулировать связное предложение.

Тем временем, изображая изо всех сил обнаженного джентльмена, я вдруг заметил, что у нее как раз нет никаких проблем с тем, чтобы разглядывать мое тело. Она говорила, а глаза ее сновали вверх и вниз, словно она оценивала кусок мяса. Я чувствовал себя очень неуютно.

Но даже обнаженные леди не стали самым запоминающимся в этой «подсинивающей» командировке. Мы получили весть из Хьюстона о том, что срок работы Джона Янга в должности командира отряда закончился. Его перевели на должность заместителя директора Космического центра имени Джонсона по техническим вопросам и безопасности — должность техническую, а не руководящую{68}. Ликование было безмерным: большинство из нас ждали этого дня очень и очень долго. Я, наверно, праздновал случившееся наиболее несдержанно. В течение последнего года Джон превратил мою жизнь в кошмар. Я слышал только о двух случаях, когда он говорил, что я не справляюсь со своими обязанностями астронавта и что меня нужно заменить. Но сколько еще раз он это говорил — и кому? И хотя Эбби посоветовал мне забыть об этом, я не мог поверить, что моя репутация осталась незапятнанной. Янг был моим мучителем, и мою радость при его уходе ничто не омрачало. Это не значит, что я не восхищался его работой в кабине космического корабля и его достижениями. Он шесть раз летал в космос, и среди этих полетов были путешествие на Луну и первый старт шаттла, причем последний был, вероятно, самым опасным полетом, который когда-либо выполнял какой бы то ни было астронавт. В то время как многие из нас ставили под сомнение лидерские качества Джона, никто не сомневался ни в его летном мастерстве, ни в храбрости.

27 апреля 1987 года член группы TFNG Дэн Бранденстайн был выбран на место Янга. Я знал, что он отлично справится с работой командира отряда астронавтов. Однако я был зол на Эбби, который опять обошел вниманием ВВС. По слухам, критериями для назначения была принадлежность к набору 1978 года и выполненный полет в должности командира шаттла. Им соответствовали три TFNG из ВМС — Бранденстайн, Хаук и Хут Гибсон — и лишь один представитель ВВС, Брюстер Шоу. Но как сложилось такое неравенство? Причиной было долгое предпочтение летчикам ВМС, которое оказывал Эбби. Если бы под его креслом взорвалась бомба, то представители ВВС в наборе 1978 года заняли бы верхние строчки в списке подозреваемых.

Глава 30

Назначение в полет

С Бранденстайном во главе Отдела астронавтов лето 1987 года прошло значительно более приятным образом. На понедельничных планерках появился реальный обмен идеями. Астронавты, в том числе и я, могли теперь встать и сделать доклад, не получив в ответ залп критики. Дэн даже упомянул об одном из критериев назначения в экипаж — впервые за мои девять лет в NASA. «Экипажи будут отбираться не только исходя из того, как астронавты работают на тренажерах и как они показали себя в предыдущих полетах, но и с учетом того, насколько хорошо они выполняют свои обязанности в отделе». Подумать только, кто-то в NASA из числа руководителей сказал что-то конкретное о процессе отбора в экипаж! Мне сразу захотелось выйти на улицу и посмотреть, не пролетает ли над нами косяк свиней. На самом деле в том, что нам дал Дэн, не было чего-то грандиозного — да и не могло быть, поскольку Эбби все еще был божеством. Однако он делал все от него зависящее, чтобы стать настоящим руководителем.

Эти дни были не слишком радужными. Вместе с остальными сотрудниками отдела я оставался в неведении относительно назначения в экипаж. Кроме того, старт STS-26 сдвинулся на лето 1988 года, то есть до него все еще оставался год. Соответственно, сдвигались сроки, когда я мог получить назначение на полет.

В этот период восстановления после «Челленджера» Эбби продавил новый набор в астронавты, запланированный ранее. Каждый астронавт и вообще, наверно, любой думающий человек в NASA полагал, что глупо отбирать очередную группу астронавтов, когда стало очевидно, что в будущем частота полетов шаттлов окажется в несколько раз меньше, чем была[153]. Зачем привлекать еще одну группу выдающихся профессионалов, которые будут испытывать затем неудовлетворенность? Астронавты предполагали, что Эбби хотел иметь в подчинении больше людей, чтобы расширить свою империю. Какими бы ни были его мотивы, но отбор был проведен, и еще одна группа из 15 астронавтов летом 1987 года переступила порог NASA.

На приветственном вечере этого набора в таверне «Аутпост» я встретился с Джорджем лицом к лицу. Я поднял глаза от кружки с пивом и увидел, как он целенаправленно приближается ко мне. «Ого, — подумал я. — Надеюсь, он не собирается задавать мне вопросы относительно некоего документа, подписанного д-ром Терри Макгуайром?» Я все еще опасался, что у Эбби есть скрытые камеры по всему Центру Джонсона или какие-то еще средства для наблюдения, с помощью которых он узнаёт, где мы бываем и с кем разговариваем. Быть может, он установил подслушивающие устройства в каждом кабинете, в том числе и в том, который использовал Макгуайр? Я даже пожалел, что просто видел этот документ о лидерстве среди астронавтов. Хочу я или нет, а уже это делало меня причастным к любому потенциальному заговору против Эбби.

В его бормотании мне послышалось:

— Как поживаешь, Майк?

— Отлично, Джордж.

Сердце у меня билось так сильно, будто я на старте и включены маршевые двигатели (что неудивительно, когда с тобой разговаривает Бог, а ты скрываешь смертный грех).

— На этой неделе будешь на месте?

«Ну вот», — подумал я. Он хочет вызвать меня к себе… по поводу трактата Макгуайра. Я готов был закричать: «Я невиновен! Я не имею к этому никакого отношения! Макгуайр написал его еще до того, как я говорил с ним. Грешны остальные, но не я. Убейте их. Пощады, мой сеньор, пощады!» Но вместо этого я прохрипел: «На этой неделе? Ну да… Буду». В этот момент я очень радовался, что Джордж никогда не смотрит в глаза собеседникам. Даже если разговор продолжится в том направлении, которого я опасался, мне не придется бояться, что он увидит ложь в моих глазах. В общем, мы разговаривали, опустив глаза в пол.

— Это хорошо. Надо кое-что обсудить.

О боже. Я погиб.

Эбби продолжил: «Испытания SRB идут хорошо{69}. Нужно будет сделать еще несколько назначений экипажей. Нам нужно поговорить об этом». Я едва не уронил пиво. Не Макгуайр будет темой беседы! Хотя я не был ни в чем уверен (в отношении Эбби никто не мог быть ни в чем уверенным), я почувствовал, что он дразнит меня предстоящим назначением в полет. Я посмотрел на него — и увидел, вне всякого сомнения, застенчивую улыбку на его лице. На самом деле он исполнял свою божественную роль глашатая добрых вестей.

Я тут же отправился к Донне, чтобы пересказать ей наш разговор, который она восприняла со смешанными чувствами. Она была счастлива, что я, возможно, нахожусь на пороге назначения во второй космический полет, но боялась, что я в нем погибну. Несколько вдов астронавтов «Челленджера» присутствовали на вечеринке, и все жены, в том числе и Донна, смотрели на них и думали: «Это могло произойти и со мной».

Всю следующую неделю я просидел в офисе, хватаясь за телефонную трубку после первого же гудка и надеясь услышать голос Эбби, но он так и не позвонил. Моя паранойя нарастала. Может быть, я придал чрезмерное значение словам Эбби? Может быть, то, что я принял за застенчивую улыбку, было гримасой от боли в животе? А может, Джордж знал о моем предательском походе к Макгуайру и просто играл со мной?

Прошла еще неделя, а звонка все не было, и я был уже уверен, что со мной играли. Если теперь под его машиной взорвется бомба, я буду возглавлять список подозреваемых в гордом одиночестве.

Наконец, 10 сентября — в день моего 42-летия — я вернулся из полета на T-38 и обнаружил на двери раздевалки записку, в которой содержалась просьба Эбби позвонить ему… домой. Я был уверен, что это и есть тот самый звонок: мне предстоит узнать о своем назначении во второй полет. Иначе зачем Эбби могло потребоваться, чтобы я беспокоил его в 10:15 вечера? Это будет прекрасным подарком на день рождения! Я набрал номер.

Но меня ждало очередное разочарование. Джордж сделал вид, что вовсе не было необходимости звонить ему домой. Все, что он хотел знать, — это видел ли я письмо некоего конгрессмена от штата Нью-Мексико по поводу программы Space Shuttle. Теперь я не сомневался, что Эбби — кот, а я — несчастная мышь. Он играл со мной, и никакое назначение мне не светило.

В субботу вечером я сумел ненадолго забыть о назначении в полет. Набор 1987 года проводил свою первую вечеринку и отлично развлек нас скетчем по мотивам телевизионного шоу «Свидание». Дэн Бранденстайн играл роль холостяка, выбирающего невесту. Он сидел на сцене и знакомился с кандидатками — одетыми в женские платья мужчинами из набора 1987 года — соперницами в борьбе за его внимание. Единственной настоящей женщиной, которая участвовала в представлении, была Мей Джемисон, первая чернокожая астронавтка. Ее представили как «знаменитую ведущую Ванну Уайт». Уверен, адвокат Джонни Кокран нашел бы тут повод для судебного иска. Одним из мужчин в дамском наряде был астронавт-новичок Марио Рунко. Представьте себе высокого, мускулистого Клингера из сериала «Чертова служба в госпитале МЭШ», и вы получите портрет Марио. У него был классический римский нос, вечная легкая щетина и местный нью-йоркский акцент — Марио говорил на бронксском диалекте. Для представления он втиснулся в черные сетчатые чулки, надел короткое платье и туфли на высоких каблуках. Ансамбль позволял выставить на всеобщее обозрение волосатость, в которой Марио не уступал снежному человеку. Без сомнения, он был самым безобразным трансвеститом среди всех, кто когда-либо пользовался губной помадой.

Набор 1987 года выдал Дэну список вопросов, которые тот должен был задавать претенденткам на свидание. Поскольку военнослужащие нового набора также прибыли с Планеты ЗР, многие вопросы содержали прямой намек на секс, а один был явной пародией на любимый вопрос «психов» во время отбора. Очевидно, за последние десять лет программа ничуть не изменилась: «Допустим, вы умерли, но можете воскреснуть в виде любого животного. Что вы выберете?»

Марио, казалось, такой сложный вопрос поверг в глубокие раздумья. Наконец он ответил: «Я бы хотела вернуться… бобром». Словно желая подчеркнуть двусмысленность ответа[154], он небрежно раздвинул ноги. Через много лет этот жест сделала знаменитым Шерон Стоун в фильме «Основной инстинкт», но Марио был первым. Это движение навсегда впечаталось в синапсы моего мозга в разделе «самые ужасные зрелища». Даже сегодня, когда я гляжу на пустую белую стену, я вижу эти волосы у него под юбкой и содрогаюсь от ужаса.

Остальные вопросы и ответы были построены так, чтобы Дэн пригласил на свидание персонажа Марио. Когда Марио вышел из-за кулис, он подошел к Дэну, обхватил его, повернулся спиной к аудитории и поцеловал Дэна в губы… по крайней мере так казалось. На самом деле он положил ладонь на рот Дэна и поцеловал ее тыльную часть. Марио был настоящим актером!

Скетч продолжился «словом от наших спонсоров». Два астронавта из набора 1987 года вышли на сцену, одетые как «представители народа», рекламирующие газированные напитки компании Bartle & James. Настоящая реклама B & J была чертовски смешна. Там один персонаж монотонно бубнил, какими еще странными и безумными способами можно использовать их продукцию помимо основной функции — как напиток. И пока он зачитывал список, второй персонаж, молчаливый и придурковатый Эд, демонстрировал эти способы на заднем плане.

Реклама в стиле B & J, которую представил набор 1987 года, определенно не годилась для прайм-тайма. Один астронавт, имитирующий бесстрастный голос и манеры своего прототипа, объяснял, как эти напитки можно использовать для предотвращения распространения заболеваний, передающихся половым путем. Молчаливый Эд надевал презерватив на бутылку B & J и энергично встряхивал ее. Выделяющиеся газы надували резиновое изделие в форме сосиски. Эд внимательно осматривал фаллос в поисках утечек. На тот случай, если демонстрация была недостаточно наглядной, рекламщик вещал: «Алкоголь в составе прохладительных напитков Bartle & James можно также использовать для дезинфекции тех частей тела, которые могут быть оказаться незащищенными во время интимных отношений». Эд использовал это как подсказку — он вылил немного B & J на ладонь и промыл им лицо, как будто после бритья. Может быть, политкорректность и выхолостила офисные вечеринки в других организациях США, но отравить атмосферу на встречах астронавтов ей пока еще не удалось.

В следующий понедельник я вошел в офис, все еще вспоминая этот скетч. Мы отлично посидели, и я намеревался сказать вновь прибывшим, как мне понравилась их буффонада. Однако эти мысли испарились, когда я подошел к своему столу. На нем секретарша оставила записку: «Пожалуйста, прибудьте к Дэну Бранденстайну в 08:15». Такая же лежала у Гая Гарднера, с которым мы работали в одном офисе, и я быстро выяснил, кого еще предупредили о предстоящей встрече: это были Хут Гибсон, Джерри Росс и Билл Шеперд. Уведомления для двух пилотов и трех эмэсов определенно заставляли предполагать, что нам объявят о назначении на полет. Однако я не собирался торжествовать раньше времени. Джон Янг никогда не объявлял экипажи. Это было исключительной прерогативой Джорджа Эбби. Тот факт, что приглашение исходило от канцелярии Бранденстайна, а не Эбби, говорил о том, что губы раскатывать рано. Разумеется, были и другие вопросы, по которым Дэн мог нас вызвать. Опять же я молился, чтобы это не было связано с д-ром Макгуайром. Ведь вопрос мог звучать и так: «Кто из вас, идиоты, разговаривал с психиатром?»

Мы вошли в кабинет Дэна. Все же странно было видеть члена TFNG, добившегося успеха. Будучи морским летчиком, Дэн находился в гравитационном поле Планеты ЗР. Но не сейчас… Его новая должность придала ему вторую космическую скорость. Нам всем его не хватало.

Дэн приветствовал нас улыбкой, которую я немедленно истолковал как добрый знак. «Эбби хочет видеть вас, мужики. Я пойду с вами». Ничего не поделаешь, человек Эбби. Похоже, день 14 сентября должен был стать для меня особым. Мое сердце трепетало, когда мы шли к главному зданию Центра Джонсона. Прошло три года с того дня, когда я покинул борт «Дискавери», а последние 20 месяцев были, без сомнения, худшими в моей жизни. Я похоронил четверых друзей из набора TFNG, погибших в катастрофе, которую можно было предотвратить, и подвергся поношению со стороны Джона Янга. «Прошу тебя, Господи, — молился я, — чтобы это было то, о чем я думаю».

Эбби также встретил нас улыбкой. После нескольких дежурных фраз он избавил нас от напряжения: «Ну что, ребята, хотите полететь на STS-27?»

С тем же успехом он мог спросить, правда ли, что дважды два четыре. «Да, черт подери!» — ответ на оба вопроса.

Нашу группу немедленно пробило на шутки и легкомысленный смех. По существу на вопрос Эбби никто даже не ответил, но, разумеется, нам и не надо было на него отвечать. Он предлагал нам золото, а от такого предложения никто и никогда не отказывался. Теперь я официально стал членом экипажа второго полета после «Челленджера». Это был засекреченный полет Минобороны, так что никто еще не знал, что именно нам предстоит, но это было неважно. Мы были назначенным экипажем. Только это имело значение!

Пока я, не чувствуя под собой ног от радости, возвращался в наш отдел, в миллиардный раз задумался о том, какой все-таки странный человек этот Джордж Вашингтон Шерман Эбби. Он не поддавался анализу. Говоря словами Уинстона Черчилля, Джордж был «тайной за семью печатями». Казалось, он из шкуры лез вон, чтобы астронавты ненавидели его все сильнее. Даже назначение на STS-27 принесло некоторым оправданное чувство горечи. Билл Шеперд принадлежал к набору 1984 года и должен был уйти в первый полет раньше, чем два эмэса из набора 1980 года, Боб Спрингер и Джим Бейджиан. Кроме того, Хуту Гибсону предстояло выполнить второй полет в качестве командира — притом что восемь других пилотов из нашей группы еще не командовали своим первым экипажем. Пресс-релиз о назначении экипажа STS-27 должен был стать горькой пилюлей для многих в Отделе астронавтов{70}.

Как Хут рассказал мне позже, Эбби проинформировал его, что он будет командиром STS-27, за несколько недель до официального объявления. «Джордж, сейчас не моя очередь», — сказал ему Хут. «Очередность тут ни при чем», — ответил Эбби. С тем же успехом он мог сказать: «Плевать мне на моральный климат среди астронавтов». Эти два заявления были вполне идентичны.

Тем не менее, сидя в кабинете Эбби, я понимал, что никогда еще не видел его таким веселым, как в момент объявления о нашем назначении. Было такое впечатление, что Эбби сам в восторге от нашего счастья. Почему же он не понимал, что так могло быть все 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, 365 дней в году? Все, что ему нужно было усвоить: необходимо понимание процедуры назначения, необходимо открытое общение, время от времени нужны положительные подкрепления… Черт подери, иногда нужны отрицательные подкрепления — любая обратная связь с оценкой работы имеет значение. За эти десять минут в его офисе я полюбил Джорджа Эбби, но ненадолго. Теперь, если бы где-то в иерархии NASA созрел заговор против Эбби, я пожелал бы его участникам всяческой удачи.

Вечером, когда я рассказал детям о предстоящем полете, моя 16-летняя дочь Лаура спросила: «Ты же не собираешься умирать, а?» Она сказала это с улыбкой, стараясь сделать из этого шутку, будучи вся в отца, но я понял, что она встревожена. Донне, Пэту и Эми также было не по себе. И я знал, что, как только STS-26 вернется на Землю, терзаться буду уже я. Я знал, что перед STS-27, как и перед 41-D, меня ждут ночные кошмары, типичные для членов основного экипажа. Но я должен был сделать это. Я не мог остановиться, не мог развернуться и уйти от полета в космос — не более, чем перелетная птица может игнорировать наступление весны или осени. Это было прошито в моей ДНК и не подлежало рациональному пониманию.

Глава 31

Низвержение бога

Мы были последним экипажем, который узнал новость о назначении в полет от Джорджа Эбби. 30 октября 1987 года его перевели в головной офис NASA в Вашингтоне на должность заместителя начальника Отдела космических полетов. Позже Хут рассказал мне о намеках Эбби на то, что он не хотел этого «повышения по службе». В это было легко поверить. В течение 10 лет Джордж имел в своем распоряжении огромную власть в Центре Джонсона, и теперь ее у него отбирали. К новой же, громко звучащей должности в головном офисе прилагалось примерно столько же власти, как к титулу одного из 20 вице-президентов в штате местного банка. Все астронавты придерживались мнения, что это политическое убийство. Но кто приговорил Эбби? Многие подозревали контр-адмирала Дика Трули. Он теперь был третьим человеком в штаб-квартире агентства, и его прочили на должность директора NASA (он им и стал в 1989 году)[155]. Как бывший астронавт он, разумеется, хорошо знал стиль лидерства Джорджа, а значит, имел мотив. Мне не хотелось спрашивать д-ра Макгуайра, участвовал ли в этом и он. Сомневаюсь, что он сказал бы мне правду, а кроме того, я не хотел более иметь никакого отношения к этому делу. Такие интриги могут только повредить карьере.

Я не пытался сдерживать свои эмоции, когда убрали Янга, но в отношении Эбби я испытывал иные чувства. Эбби выделил меня из общей массы, и я стал астронавтом. Он выбрал меня участником двух космических полетов. Помимо отца, ни один мужчина не повлиял на мою жизнь в такой степени, как Джордж Эбби, и любой непредвзятый внешний наблюдатель сказал бы, что он относился ко мне справедливо. Он назначил меня в основной экипаж до того, как семь других эмэсов из нашей группы получили свои первые назначения. Он выбрал меня во второй раз до того, как восемь равных мне астронавтов получили шанс на второй полет. Что касается STS-27, то я получил важное задание, включавшее работу с манипулятором. Да, я испытывал двойственные чувства по поводу бюрократической кончины Эбби. Это беспокоило меня настолько, что я задумался о том, что, возможно, все дело было во мне. Быть может, более сильный духом человек смог бы приспособиться к макиавеллиевскому стилю руководства Эбби. Однако в глубине души я знал, что это не так. Макгуайр сказал мне, что я был не единственным астронавтом, который пришел к нему, и, учитывая, что для сбора данных и написания документа о лидерстве среди астронавтов требовалось время, он наверняка говорил с людьми, которые потеряли ориентиры задолго до меня. И пока я задавался вопросом, не моя ли горячность была причиной проблемы, другие астронавты праздновали избавление. Один из них предложил: «Давайте возьмем все абажуры, какие есть у нас в кабинетах, и будем бегать вверх и вниз по лестнице, надев их на головы!» Другой на радостях распевал в коридоре: «Злая ведьма умерла! Злая ведьма умерла!» Третий пошел вразнос и выразил надежду, что однажды «увидит Эбби авиамехаником на стоянке в аэропорту Амарильо, так как это все, на что он годен». Сомневаюсь, что нашелся хотя бы один астронавт, включая тех, кто больше всех вкусил от его щедрот, который бы сожалел об уходе Эбби.

Нет, проблема заключалась не во мне. И все же мне было неуютно. Я хотел любить этого человека бескорыстно. Он, как и Донна, были неотделимы от исполнения моей мечты. Если бы в октябре 1977 года кто-то другой возглавлял комиссию по отбору астронавтов и беседовал с нами, смог бы я попасть в отряд? Я в этом сомневался. Другая жена — другая жизнь, точно так же и другой шеф Директората операций летных экипажей имел бы другие критерии отбора астронавтов (скорее всего, такие, которым я бы не соответствовал). Я хотел оставаться преданным вассалом Эбби всю свою жизнь. В день нашего приема в Центр Джонсона в 1978 году на сцене не было более лояльного ему астронавта. Однако за прошедшие годы его сталинистская секретность, его безразличие к страху, который царил в Отделе астронавтов, его несправедливое отношение к летчикам из ВВС, вопиющий произвол в полетных назначениях и, наконец, полное отсутствие обратной связи полностью исчерпали мою верность.

В то время как в отделе царила атмосфера праздника, один из астронавтов заметил: «Пока кто-нибудь не вонзит в его сердце осиновый кол, я не поверю, что он ушел навсегда». Эта реплика оказалась пророческой: дни Эбби в Центре Джонсона еще не были сочтены. За время работы в штаб-квартире он сделался союзником Дэна Голдина, который в 1992 году стал администратором NASA. В 1996 году Голдин назначил Джорджа директором Космического центра имени Джонсона[156], то есть дал ему должность с наибольшими полномочиями во всем NASA. В конечном итоге Джордж получил все и доказал то, во что каждый из TFNG верил так много лет: никто не мог сравниться с Эбби в способности манипулировать организацией, полной византийских интриг, подобной NASA. Его таланты могло бы с успехом использовать ЦРУ. Если бы в самые мрачные годы холодной войны оно сбросило Джорджа Эбби с парашютом на Красную площадь, голого и без копейки денег, через год он стал бы членом Политбюро, а через два — советским премьер-министром. И тогда холодная война закончилась бы на несколько десятилетий раньше.

5 декабря 1987 года Отдел астронавтов устроил прощание с Эбби в заведении «Пи-Тиз — французское барбекю». Официально мероприятие называлось «торжественный вечер в честь Джорджа Эбби». Примерно треть отдела сочла уместным не явиться, а два астронавта прямо сказали мне, что бойкотируют мероприятие. Полагаю, что некоторые из отсутствующих предпочли бы выполнить ночную трансатлантическую посадку в Тимбукту, лишь бы не выражать признательность Джорджу. Я пришел, главным образом, отпраздновать тот факт, что он уходит из нашей жизни. Никто не собирался в этот вечер петь сентиментальными голосами «Старое доброе время» Роберта Бёрнса. Вечер вел Марк Ли из набора 1984 года, и вел его прекрасно, в парике с короткой стрижкой, подражая Эбби. Марк явно придерживался мнения, что Джордж навсегда утратил власть над астронавтами, потому что его кислотный юмор явно был из серии «Я никогда больше не увижу этого человека». Он упомянул о приверженности Эбби к морским летчикам, о предполагаемой роли Дика Трули в его смещении с должности (примечательно, что Дик Трули и новый директор JSC Аарон Коэн на вечеринке отсутствовали) и о характерных для Джорджа приступах нарколепсии, во время которых он не хотел слушать мнения, отличающиеся от его собственного. Затем, к изумлению всех собравшихся, Марк снял парик и сделался сентиментальным: «Невозможно работать с боссом в течение стольких лет и не почувствовать комок в горле при его уходе». Я не мог поверить своим ушам, да и другие вокруг меня переглянулись столь же изумленно. Комок в горле при уходе Эбби? Разве что кость от здешнего барбекю застрянет у меня в глотке! Однако Марк продолжил свою полную любви речь, бойко двигаясь к финалу: «Но тем из вас, кто, быть может, чувствует комок в горле и у кого слезы наворачиваются на глаза при мысли об уходе Эбби… просто стоит вспомнить, каким засранцем он может быть!» Марк явно вышел за пределы допустимых режимов пилотирования. Все заулюлюкали и зааплодировали. Эбби изобразил ухмылку. «Что кроется за нею?» — думал я. Она могла означать все что угодно, от «я горжусь этими ребятами» до «я рассчитаюсь с этими вероломными козлами, даже если это будет последнее дело в моей жизни».

Эбби для меня умер. Другой важный для меня человек, мой отец, внезапно умер во сне несколькими месяцами позже — 10 февраля 1988 года. Ему было 66 лет, и он прожил ровно половину жизни с ногами и половину — без них. Мне смутно припоминается, как он стоит около меня, восьми— или девятилетнего, на прочных, как камень, ногах и показывает, как закрутить подачу или нанести удар. Но эти воспоминания почти вытеснены его образом в те три десятилетия, которые прошли после полиомиелита. В те годы я всегда видел его в инвалидном кресле, словно оно было частью его живого тела. И в этих сценах я видел человека, который стоял выше, чем большинство из нас могут стоять на двух ногах. Отец был героем для меня.

Я решил проехать 800 миль до Альбукерке на машине, чтобы никто не мешал мне думать и вспоминать отца, прежде чем на меня свалятся заботы, связанные с его смертью. Двое моих братьев жили в Альбукерке, так что было кому помочь маме в этой ситуации, но я знал, что помощь ей не потребуется. В схватке с моей матерью горе не имело никаких шансов. Когда я вошел в дом через два дня, она отозвала меня в сторону и сказала: «Майк, я очень любила твоего отца, но ты не увидишь, как я плачу. Это не пристало Петтигрю». И она не плакала.

Как и многие люди, пережившие внезапную смерть отца, я сожалел обо всех тех вещах, которые не сказал ему, пока он был жив и мог меня слышать. Я хотел бы сказать ему, как было важно для меня, что он оставался участником наших детских игр даже после полиомиелита. Мы с братьями выносили отца на пригорок, и он был нашим постоянным питчером во время игры в бейсбол. Он судил наши баскетбольные баталии в переулке на асфальте. Он играл с нами в водное поло, и его усохшие ноги плыли за ним, как две ленточки из плоти.

Он одарил меня чувством легкого и непринужденного юмора, и я хотел, чтобы отец вернулся и услышал: «Спасибо, папа». Я вспоминал, как он сидел в кресле, полностью одетый, курил трубку и думал, не искупаться ли. Затем с криком «банзай!» катил в кресле прямо к бассейну. Кресло уходило на дно, и отец сидел в нем еще несколько секунд, по-прежнему с трубкой в зубах. Мы с братьями смеялись над его подводной позой. Вытащив его и кресло из воды, мы подбивали отца повторить этот номер еще раз, и он повторял.

Я хотел бы сказать ему, какую радость испытывал, когда мои планеры с резиномотором поднимались над пустыней. Отец показал мне, как их делать, и я все еще видел, как его руки, огромные и огрубевшие из-за использования костылей и кресла, направляют мои при ошкуривании пропеллера из бальсового дерева.

Я хотел вернуть отца и сказать, как важно было для меня, что он забрал меня из школы домой, чтобы показать по телевизору, как Алан Шепард поднимается на своей «свече» в космос. Я хотел поблагодарить его за поездку на авиабазу Кёртланд, где я увидел, как офицер метеослужбы запускает свой радиозонд. Отец затем поспешил со мной домой, чтобы я мог пронаблюдать за гелиевым баллоном в телескоп. Я надеялся, хотя и совершенно напрасно, что приборный контейнер, висящий под баллоном, опустится на парашюте к нам во двор. При мысли, что можно притронуться к чему-то, что побывало в стратосфере, мое сердце бешено колотилось.

Я вспоминал, как отец купил мне первую ракету — пластмассовое устройство, приводимое в движение уксусом и пищевой содой. А потом он дарил мне наборы Tinkertoy, химические лаборатории, конструкторы, однокристальный приемник Heathkit и, наконец, книгу «Покорение космоса». Мне до боли хотелось сказать ему, как все это вдохновляло мои мечты.

Смерть отца всколыхнула давно забытые воспоминания детства. Каждый отдельный эпизод, казалось, не имел особого значения, но, взятые вместе, они проложили мне дорогу в космос. Джордж Эбби, может, и выбрал меня в астронавты, но сделал меня им отец.

В военной форме, с медалями и «крылышками» летчика на груди, отца похоронили на кладбище для ветеранов в Санта-Фе. Раздались залпы салюта, и почетный караул снял с гроба американский флаг, сложил его и передал моей маме. Зазвучал сигнал «отбой», и я встал по стойке «смирно» и отдал салют самому великому человеку, которого я знал. Слезы наконец выступили у меня на глазах. Бывают моменты, когда и Петтигрю плачут.

Позже я приеду к нему на могилу и приклею на памятник эмблемы моих полетов — 41-D, STS-27 и STS-36. На каждой из них написано имя Маллейн; это и его полеты тоже.

Глава 32

Свинский экипаж

STS-27 был засекреченным полетом по программе Министерства обороны США. Многим мне нельзя было делиться с Донной. Я вступил в черный мир холодной войны. Мне предстояло ездить в командировки в места, о которых я не имел права говорить. Изучать инструкции полагалось в подземном хранилище. На неформальных встречах Донна не должна была спрашивать у наших подрядчиков, в каком городе они работают. Чтобы сбить с толку русские шпионские судна, дата старта будет объявлена всего за 24 часа до запланированного времени пуска. Эта маленькая деталь серьезно осложнит организацию поездок семьи. Как потом скажет Донна, «это похоже на планирование свадьбы, когда дата церемонии держится в секрете». Сделанные в полете фотографии будут секретными, а снимков, на которых есть я вместе с моим полезным грузом, просто не будет. Если меня станут расспрашивать о задании, мне придется ответить цитатой из «Лучшего стрелка»: «Если я расскажу тебе, мне придется тебя убить». (Через четыре года после полета некоторые его аспекты были рассекречены. Теперь я могу сказать, что использовал роботизированную руку шаттла, чтобы вывести в космос секретный спутник. Однако мне запрещено описывать этот спутник или его предназначение.)

Экипаж очень радовал меня. Хут Гибсон был прирожденным лидером. Он не занимался микроменеджментом, как некоторые другие командиры. (Об одном таком рассказывали, что он тянулся через всю кабину, чтобы переключить тумблер, вместо того чтобы позволить сделать это члену экипажа, сидящему в более удобном для этого месте.) Хут раздал каждому из нас обязанности и предоставил нам свободу творчества для того, чтобы работа была сделана. Он также был нашим братом по крови с Планеты ЗР. Отдельские секретарши сразу же окрестили экипаж STS-27 «свинским» и выдали каждому из нас новенькие маски с пятачками за издаваемое нами «хрюканье» при появлении в поле зрения привлекательной женщины («так бы и обхрюкал ее ляжки»).

Гай Гарднер, Джерри Росс и я уже готовились вместе к отмененной миссии 62-A, так что мы были слаженной командой. Новичок Билл Шеперд по прозвищу Шеп, морской спецназовец крепкого телосложения, специалист по подрыву подводных объектов, отличался учтивыми манерами. Как и мы с Хутом, Билл происходил с Планеты ЗР. Кроме всего прочего, он был холост, и это означало, что он достиг более высокой степени земного блаженства, чем далай-лама.

Все мы радовались возможности выполнить в полете что-то, напоминающее боевую задачу, а не коммерческую или научную. Было приятно вновь надеть военную форму и сфотографироваться в ней всем экипажем. Мы собирались потягаться с безбожниками-коммунистами в космосе. Не было никаких пресс-релизов, посвященных нашей подготовке к полету. ВВС США хотели, чтобы мы были настолько «невидимы», насколько это возможно; как оказалось, этого было несложно добиться. Миссия STS-26 Рика Хаука, первый полет после катастрофы, была настолько разрекламирована NASA, что отбрасывала очень густую тень, в которой мы легко могли спрятаться. Однако всевеликая важность, приписываемая полету STS-26, раздражала и нас, и остальных в Отделе астронавтов. Нам казалось, что Рик и его экипаж выставляли свою славу напоказ, а это было грубейшим нарушением заповеди № 2 — «Не величайся публичным поклонением». В то время как пресса млела оттого, что кто-то настолько смел, что готов лететь на первом корабле после «Челленджера», каждый астронавт знал, что это будет самый безопасный полет шаттла в истории. Не только твердотопливные ускорители были полностью перепроектированы и испытаны заново — каждую из систем шаттла изучили буквально под микроскопом и внесли все необходимые изменения. Кроме того, полетное задание STS-26 было достаточно тривиальным — запустить телекоммуникационный спутник (Tracking and Data Relay Satellite, TDRS), то есть сделать то, что делалось уже несколько раз в прошлом{71}. Хут говорил, что это сплошное удовольствие, а не полет; другой же пилот с Планеты ЗР заметил: «Мы даже разрешаем запускать TDRS женщинам»{72}. В то же время было очевидно, что экипаж STS-26 воспринимает свой полет как самую важную миссию со времен, когда архангел Гавриил спустился с неба к Деве Марии. Мы устали выслушивать на планерках их проповеди об исключительной важности вопросов STS-26. Когда запасы терпения были исчерпаны, прославленная команда, которой предстояло возобновить полеты, стала мишенью для сатиры со стороны невидимого «свинского» экипажа.

Первый акт публичного неповиновения случился на большой встрече астронавтов. Мы с Шепом сидели у стойки, когда вдруг заметили воздушные шарики с гелием, которыми были украшены столы. Мы набрали целую охапку, размотали завязки, приоткрыв резиновые кончики, и стали вдыхать гелий. Мы пошли по залу, представляясь визгливым фальцетом легендарным астронавтам — участникам программы «Аполлон»: «Привет, я Рик Хаук, командир STS-26. Не хотите получить от меня автограф?» Базз Олдрин, Пит Конрад и прочие знаменитости смотрели на нас с таким выражением лица, в котором явно читалось: «Пропал отряд астронавтов, совсем пропал». Снова и снова мы подбегали к стойке, чтобы глотнуть пива и вдохнуть гелия, а затем напасть на следующего ветерана лунных экспедиций. Во время такого забега «на базу» Шеп, судя по всему, хватил лишнего и вспомнил какой-то боевой эпизод. Его глаза остекленели, он как будто сфокусировал взгляд на чем-то в полумиле впереди, а затем, без всякого предупреждения, схватил меня за воротник тенниски и разорвал ее. Я обернулся, чтобы убедиться, что на баре не лежит какой-нибудь нож, и нанес ответный удар — схватился за футболку Шепа и тоже разорвал ее. Небольшая группа TFNG собралась посмотреть, как меня будут убивать, потому что 66-килограммовый хиляк по сути бросил горсть песка в глаза спецназовцу с соответствующими навыками владения холодным оружием. К счастью для меня, посттравматический синдром у Шепа быстро прошел и он лишь засмеялся, увидев обрывки своей футболки. Мы добили наше пиво, глотнули еще гелия и вновь отправились в зал. Я нашел Джима Ловелла и голосом Дональда Дака повторил все ту же ложь: «Привет, я Рик Хаук, командир STS-26. Не хотите получить от меня автограф?» Ловелл посмотрел на меня, как на отверженного.

Наиболее дикое покушение на святость миссии STS-26 с нашей стороны последовало после мероприятия по сбору средств на благотворительные нужды, связанные с «Челленджером». Это было официальное мероприятие, на котором присутствовало большинство астронавтов и их жен. Местом действия был Центр сценических искусств «Уортэм» в самом сердце Хьюстона, так что присутствовали также сотни местных высокопоставленных особ, опять же с женами. Когда программа подходила к концу, распорядитель пригласил на сцену юную девушку, чтобы она спела популярную песню Ли Гринвуда «Я горжусь тем, что я американка». И вот когда она очень громко, на 150 децибел, выдавала эту композицию, распорядитель провопил в микрофон: «Леди и джентльмены, встречайте экипаж STS-26, которому предстоит возобновить полеты шаттлов!» По этому сигналу пол оркестровой ямы начал медленно подниматься вверх. Над ним струился искусственный дым, сквозь который пробивались лучи прожекторов. Там, к изумлению всех астронавтов, находились Рик Хаук и Дик Кови. Они стояли в позах изваяний с горы Рашмор: выступающая челюсть, грудь колесом, руки по швам, прямой взгляд стальных глаз. Публика вокруг нас бесновалась и аплодировала. Можно было подумать, что из ямы воздвигся сам Иисус Христос. В то же время всех астронавтов, как и их жен, выворачивало наизнанку. Шеп посмотрел на меня и изобразил рвотный жест с пальцем, направленным в рот. «Что же будет дальше, — удивлялись мы, — экипаж STS-26 повезут на старт в папамобилях и каждый будет махать над головой соединенными руками, приветствуя сам себя?» Это было уже слишком.

Буквально следующим вечером наш экипаж собрался в баре, и, что неудивительно, главной темой обсуждения было вознесение Рика Хаука к небесам. Шеп спланировал наш ответ под лозунгом «Ну мы им покажем» с тем же тщанием, с каким «морской котик» планирует подрыв вражеских укреплений. Рано утром в понедельник мы с ним притащили в конференц-зал два огнетушителя. Мы обернули их в наши пиджаки и разместили точно позади кресел Хута Гибсона и Гая Гарднера. Джерри Росс принес магнитофон с записью песни Ли Гринвуда. Хут и Гай припасли в карманах черные галстуки-бабочки.

Когда Рик закончил доклад по проблемам STS-26, Бранденстайн спросил Хута, нужно ли обсудить какие-нибудь вопросы по полету STS-27. Это был сигнал, по которому Джерри Росс включил запись Гринвуда. Шеп и я пустили в ход огнетушители, чтобы имитировать дымовую завесу, а Хут и Гай нацепили галстуки и медленно воздвиглись над креслами, повторяя подъем Хаука и Кови из оркестровой ямы в Центре Уортэма. Зал взорвался смехом и аплодисментами. Я посмотрел на Рика. Он улыбался, играя при этом желваками, что ясно говорило о том, что командир STS-26 чувствует на самом деле. Его только что подняли на смех, и ему до смерти хотелось ответить обидчикам, но Рик знал, что не может этого сделать. Это нарушило бы заповедь астронавта № 3: «Не покажи своей слабости». Хромая газель, ковыляющая по парку Серенгети, проживет дольше, чем астронавт, демонстрирующий уязвленное самолюбие в обществе собратьев.

В ходе тренировок перед STS-27 нас ознакомили с новой конструктивной особенностью шаттла — системой аварийного покидания корабля. Это было не то, на что мы надеялись. Лучшее решение — это если бы вся кабина отделялась, чтобы затем приводниться на парашюте. Но такой вариант требовал полной переделки проекта корабля, что слишком затратно. Вторым по приоритету мы считали катапультируемые кресла. Изначально шаттл был спроектирован с двумя такими креслами для экипажей, выполнявших первые испытательные полеты. Однако два кресла — это максимум, их можно было установить в кабине наверху, а на средней палубе не помещалось вообще ни одного. И хотя было сравнительно несложно вернуть два катапультируемых кресла на верхнюю палубу, такой вариант тоже был отвергнут. Ни один эмэс не согласился бы подняться в небо на корабле, в котором только два пилота имеют средства аварийного спасения.

После того как были исключены варианты с отделяемой кабиной и с катапультируемыми креслами, инженеры смогли предложить нам лишь одно средство спасения — ранец с парашютом. Итак, нам придется прыгать из бокового люка, как летчикам бомбардировщика B-17 в годы Второй мировой войны. Охренительная перспектива! Да нас просто разобьет в лепешку о крыло, как какого-нибудь кузнечика о лобовое стекло машины.

Инженеры понимали это и предложили решение, позволяющее уйти от крыла, — тянущую ракету. Предполагалось, что в кабине над выходным люком будет установлено несколько небольших ракет. Отстрелив люк, астронавты должны по очереди ложиться на спину на «стол» в проходе, цеплять привязную систему к ракете и затем выдергивать спусковой шнур, который приведет в действие вышибной заряд. Ракета вылетит за борт, размотает метров на шесть или около того кабель, соединяющий ее с астронавтом, после этого запустится ее двигатель и ракета выдернет астронавта за шиворот через люк, минуя крыло. Когда астронавтам показали видеозаписи испытаний этой системы с антропоморфными манекенами, они лишь угрюмо посмеялись. Картина чем-то напоминала то средство, которое Вайл Койот заказал у Acme Rocket Company для того, чтобы поймать Подорожника из одноименного мультфильма[157]. К счастью, был принят более практичный вариант, который предложил летный врач Джо Бойс, — направляющий скользкий шест. На потолке средней палубы кабины шаттла устанавливается раздвижной шест в форме банана. После отстрела люка астронавты дергают за рычаг и тем самым освобождают пружины, которые выдвигают шест наружу и вниз. Затем астронавты зацепляются привязными системами за кольца на шесте и соскальзывают по нему. К моменту схода с конца шеста они оказываются ниже крыла, в безопасности. Но и этот вариант был не более чем шуткой. Почему на самолетах появились катапультные кресла? Потому что членов экипажа удерживали внутри скоростной напор и перегрузки, не позволяя его покинуть. Катапультные кресла устранили проблему, так как обеспечивали «выстреливание» летчиков из кабины. Идея же о том, что астронавт сможет вылезти из кресла на верхней палубе, таща на себе почти 40 килограммов снаряжения, в тяжелом, наддутом и препятствующем любому движению аварийно-спасательном скафандре, потом спуститься по лестнице на среднюю палубу и добраться до люка, — при условии, что корабль летит под тягой двигателей и / или неуправляемо кувыркается, то есть в двух наиболее обычных ситуациях, в которых на самолете используется катапультное кресло, — эта идея была чистой фантазией. Единственный сценарий, в котором ранец с парашютом мог спасти астронавта, подразумевал управляемый планирующий полет на дозвуковой скорости и на высоте не более 15 километров. Астронавтам было трудно придумать такой вариант аварии, после которого мы оказались бы в описанном положении. Мы все еще жили с последствиями проектирования шаттла как эксплуатационной системы[158].

Многие из нас относили процедуру покидания корабля по шесту к той же категории, что и предписываемая до «Челленджера» процедура аварийного приводнения, считая это совершенно бесполезным занятием в момент гибели. Тем не менее мы добросовестно прошли обучение. На платформе над бассейном гидроневесомости WETF был установлен макет входного люка с шестом, и мы отрабатывали скольжение по шесту до падения в воду.

Хотя большую часть времени теперь занимала секретная подготовка к полету STS-27, от меня иногда требовали выполнения других краткосрочных поручений. Так, мы с Пинки Нельсоном получили задание опросить жен астронавтов на предмет их отношения к политике семейных эскортов. Одна из жен заявила, что хотела бы спать со своим мужем в ночь перед стартом. Мы с Пинки не дали хода этой рекомендации. Мы не могли себе представить ни одного астронавта, который хотел бы провести эти часы сженой. Я определенно не хотел бы видеть Донну в моей постели. Проводы в Бич-Хаусе и без того были мучительными, и я не мог себе представить прощание, растянувшееся на всю ночь. Если женщина, предложившая это, имела в виду секс перед стартом, то ее супруг был лучше как мужчина, чем я. Даже таблетка виагры размером с пончик не помогла бы мне за 12 часов до старта.

Многие из жен очень критически оценивали то, что произошло с супругами погибших на «Челленджере» в день катастрофы. Джун Скоби и остальных вдов задержали в Центре Кеннеди для того, чтобы вице-президент Буш успел прилететь и выразить им сочувствие. Все жены в один голос заявили, что в случае катастрофы хотели бы немедленно вернуться в Хьюстон вместе с детьми, и к чертям собачьим политиков. Мы с Пинки не могли не согласиться с ними и так и записали в своих рекомендациях.

Жены также жаловались на то, что политикам-совместителям и приятелям Эбби делали исключения из правил — к примеру, относительно количества гостей семьи, допускаемых в автобусы NASA. Одна из жен написала: «У сенатора Гарна не было проблем с приглашениями для гостей на любой обед, в семейный автобус и т. д.». Это был просто еще один пример того, как руководство NASA позволяло политикам навязывать нам свои правила. Мы предлагали, чтобы никаких исключений в политике семейного эскорта не допускалось, независимо от послужного списка того или иного участника полета. Теоретически эта рекомендация не имела значения, так как после «Челленджера» «пассажирская» программа прекратилась. Однако ни я, ни Пинки не верили, что NASA когда-либо сможет отказать политику, если тот все же захочет полететь (и мы оказались правы, когда через несколько лет сенатор Гленн подал заявку на полет и получил его).

Еще одним серьезным источником раздражения было правило, по которому жены имели право прилетать на запуск на принадлежащих NASA самолетах «Гольфстрим» за государственный счет, а дети — нет. Поскольку NASA требовало, чтобы во время запуска жены находились на крыше здания LCC вместе с детьми, многие жены полагали, что Дядя Сэм должен позаботиться и о перевозке детей. Кроме того, они также хотели, чтобы NASA взяло на себя заботы об их размещении. В высокий сезон и в праздники, когда обычными становились таблички «мест нет», любой сдвиг даты старта мог обернуться сложностями в продлении срока проживания, и это влекло за собой серьезную дополнительную нагрузку на семью. Жены хотели, чтобы NASA взяло эти проблемы на себя. Мы с Пинки согласились и вписали этот пункт в рекомендации.

Обновленная политика в отношении семейного эскорта вступила в силу, и начиная с STS-26, агентство стало возить детей на «Гольфстримах». NASA также взяло на себя контроль над всеми вопросами размещения. Что же касается секса с мужем, то любая жена, которая хотела заняться этим в Центре Кеннеди, должна была довольствоваться недолгими часами в Бич-Хаусе или за закрытыми дверьми во время посещения гостиницы астронавтов. И ее счастье, если она не кричит, потому что наши комнаты отнюдь не были звукоизолированными.

Кончалось лето 1988 года, когда в Отдел астронавтов приехал Джон Денвер[159] — сообщить о своих планах полететь в космос с советским экипажем. До «Челленджера» мы часто слышали его имя в качестве кандидата на полет на шаттле в рамках «пассажирской» программы NASA. Она прекратилась после катастрофы, и теперь певец искал возможность отправиться в космос на русской ракете. Будучи в Хьюстоне, он связался с Центром Джонсона и получил приглашение посетить Отдел астронавтов и рассказать о своих планах. Встретили его крайне холодно. Большинство астронавтов-военнослужащих косо смотрели на любое взаимодействие с коммунистами. Русские пули целились в наши самолеты во Вьетнаме. Наших друзей убивали или держали в плену их прислужники-северовьетнамцы. Сама идея о том, что кто-то якшается с этими ублюдками с любой целью, была для нас оскорбительна. Денвер получил обильную порцию критики. Один ветеран Вьетнама сказал ему, что его русские планы — «дерьмо». Денвер возразил, что он сотрудничает с русскими не более, чем другие в прошлом. «Например, Джейн Фонда[160]», — раздалось из задних рядов, и несколько астронавтов зааплодировали. Денвер продолжил речь в свою защиту, объясняя, что всегда оказывал большую поддержку космической программе и что всю жизнь мечтал о полете в космос. Между прочим он сказал: «Именно я первым предложил NASA отправлять в космос пассажиров на шаттле». Эта реплика не добавила ему друзей — многие из присутствующих все еще носили серебряные значки из-за этой самой пассажирской программы и из-за тех мест, которые приглашенные отняли у нас. Раздались новые залпы критики. Один астронавт заметил, что, когда Денвер вернется из полета, пресса и публика будут считать его экспертом просто потому, что он знаменит. Следующие десять лет его станут звать во всяческие комиссии и общественные организации, связанные с космической политикой, в то время как настоящие эксперты — астронавты и специалисты NASA — будут забыты. В общем, на этом собрании Денвер определенно не получил высокой оценки, сравнимой с популярностью его песен. Позднее он отказался от планов полета с русскими из-за высокой цены (по слухам, 20 миллионов долларов) … или, возможно, испугался того, что могут сделать с ним астронавты, если он все-таки полетит.

29 сентября 1988 года полет STS-26 вернул Америку в космос. Через четверо суток «Дискавери» появился в небе над Тихим океаном, чтобы приземлиться на авиабазе Эдвардс. Полет прошел практически безупречно. Когда Рик Хаук доложил об остановке колес в конце пробега, я вновь стал членом основного экипажа. К этому званию прилагались зарезервированные места для парковки, эйфорическая радость и завязывающий кишки в узел страх.

Глава 33

Секретная работа

2 декабря 1988 года застало меня и остальных членов экипажа STS-27 зафиксированными в креслах «Атлантиса» и пережидающими задержку по погоде, объявленную на отметке T-31 секунда. Мы уже перенесли отмену старта накануне из-за слишком сильных высотных ветров. Нам грозила вторая отмена, и настроение в кабине было мрачное. Я начинал думать, что надо мной довлеет проклятье. Это было шестое ожидание на стартовой площадке всего лишь второго полета. Сегодня наша проблема заключалась в погоде на заатлантических посадочных площадках в Африке. Показатели были ниже минимальных. Руководитель пуска находился на связи с астронавтом — разведчиком погоды в Марокко. У нас уже были запущены вспомогательные силовые установки, так что решение следовало принять быстро.

Я услышал, как по внутренней связи Центра управления пуском (LCC) разговаривает офицер безопасности полигона, и не упустил случая пошутить: «А его мать опускается в позу молящегося мусульманина». (При этом на языке Планеты ЗР «опускаться» означало оральный секс.) Меня не беспокоило, что офицер может услышать это, — у него не было доступа к нашему интеркому.

Экипаж притих… и заржал. Я оскорбил мать человека, который мог двумя щелчками тумблеров убить нас. Хут заорал: «Маллейн, не шути про мать офицера RSO! Можешь поносить матушку папы римского, или даже Божью мать, кого угодно, но не ее!»

Смех смолк, в интеркоме воцарилось молчание. Я подумал о Донне на крыше Центра управления пуском. Я знал, что задержка медленно убивает ее. Каждая жена и мать говорили одно и то же: «Ждать, когда он взлетит в космос, — это все равно что муки родов, длящиеся вечность, причем без обезболивания». Моя мама определенно думала именно так. Она встретила меня после первого полета табличкой с надписью: «10 сентября 1945 года было легче». Мой страх зашкаливал — у астронавтов это слово имеет вполне конкретное значение и используется, если указатель прибора в кабине ушел за верхнюю границу шкалы и уперся в физическую преграду. В то же время он не был больше, чем во время первого старта. «Челленджер» в этом отношении ничего не изменил — я и до 51-L знал, что полет на шаттле может закончиться смертью. По дороге на старт мы проехали мимо тех же самых аварийных машин, что и на пути к «Дискавери» четырьмя годами раньше, и я вновь подумал, что в них лежат на всякий случай и мешки для тел. Я подумал о зубоврачебном снимке всей челюсти, о пряди волос и отпечатке ноги, которые сделал и поместил в архив летный врач в Хьюстоне. Быть может, через десять минут кто-нибудь достанет их из моей истории болезни, чтобы отправить патологоанатому во Флориду? Если этому суждено случиться, я молился о том, чтобы смело встретить любую смерть, которую приготовит мне «Атлантис». «Челленджер» убедил меня в том, что шаттлы не дают своим экипажам шанса на милосердную, мгновенную смерть. Кабина корабля — это крепость, по крайней мере до падения на Землю. Если астронавты «Челленджера» оставались в живых во время разрушения системы, то и мне придется продолжать жить, пока разваливается «Атлантис». Инженеры, которые проектировали шаттл, хорошо знали свою работу… они построили машину в соответствии с заданными требованиями и добавили еще запас прочности от себя лично. Кресло, в котором я зафиксирован, выдерживает перегрузку вдвое большую, чем сможет перенести мое тело. Стены и окна (каждое тройное!) останутся целыми до тех пор, пока их не сокрушит Земля. Я был заключен в крепость, которая сохранит мне жизнь достаточно долго, чтобы я смог увидеть приближение смерти. Если мне предстоит погибнуть от огня, то я успею увидеть языки пламени. Если меня убьет падение с многокилометровой высоты, то я увижу, как Земля летит мне в лицо. И даже разгерметизация кабины не принесет нам милосердной потери чувств, как могло быть с экипажем «Челленджера». Теперь на нас были аварийно-спасательные скафандры, благодаря которым мы останемся живы и будем в сознании даже при проломах кабины.

Я смотрел на часы обратного отсчета, застывшие на отметке Т-31 секунда, и молился о многих вещах сразу. «Прошу тебя, Господи, пусть погода в Африке наладится, чтобы мы могли стартовать… Сделай так, чтобы наш полет прошел благополучно… Боже, не дай мне облажаться… Прошу тебя, если мне суждено умереть, пусть я умру сражаясь, шутя, помогая командиру и пилоту с документацией, пытаясь дотянуться до тумблера. Боже, позволь мне умереть так, как умерли Джуди и остальные… как астронавты, в работе до самого конца».

С тех пор, когда я в первый раз услышал от Бейджиана и Картера, что прибор с аварийным запасом воздуха Майка Смита включили либо Джуди, либо Эл, я думал: а хватило бы у меня присутствия духа, чтобы сделать в кабине «Челленджера» то же самое? Или меня парализовал бы страх? Во время нашей подготовки не шла речь о включении прибора в аварийной ситуации в полете, и то, что Джуди или Эл смогли сделать это, в моих глазах превращало их в героев. Ведь они должны были, невзирая на все ужасы, которые видели и слышали, на толчки и удары при разрушении «Челленджера», дотянуться до этого тумблера. Именно так и должен вести себя настоящий астронавт — сохраняя хладнокровие даже в самых страшных обстоятельствах. «Лучше смерть, чем позор». Больше всего я боялся, что не смогу сделать необходимое, если придется столкнуться с подобной катастрофой, что умру как рыдающий, скулящий, бесполезный трус, став позором для моих товарищей, и хуже того — что все это запишет «черный ящик» и все это услышат на понедельничной планерке.

Голос руководителя пуска положил конец моим депрессивным мыслям и молитвам: «"Атлантис", погода в районе аварийной посадки приемлема. Мы возобновляем отсчет».

В переговорном устройстве послышался явственный вздох облегчения. Теперь… лишь бы только «Атлантис» не взбрыкнул и работал без проблем.

Центр управления пуском дал короткий отсчет, и время пошло{73}.

— 30 секунд.

Хут напомнил всем сосредоточиться на приборах. В этом указании не было необходимости. Если бы среди нас вдруг появилась обнаженная женщина божественной красоты, никто бы даже не поднял глаз от дисплеев. Хотя… я бы, пожалуй, взглянул украдкой.

— Десять секунд. Разрешаю запуск маршевых двигателей.

«Интересно, — подумал я, — сколько раз мне нужно через это пройти, чтобы пульс был ниже 350 ударов в минуту?»

Давление в трубопроводах подскочило. Горючее двинулось в сторону насосов.

Старт двигателей. Знакомые уже вибрации от миллиона с лишним фунтов обуздываемой тяги сотрясли меня. Я увидел, как тени двинулись через кабину — «Атлантис» вздрогнул от пускового импульса[161]. Когда корабль восстановил вертикальное положение, были даны команды на включение ускорителей SRB и подрыв пироболтов стартовых креплений. Теперь уже 7 миллионов фунтов тяги вдавили меня в кресло. Началось мое второе путешествие в космос.

— Проходим 2600 метров, скорость 1,5 Маха.

Мы ушли из зоны максимального скоростного напора, и вибрации значительно снизились.

— «Атлантис», набор тяги.

— Хьюстон, принято, набор тяги.

Я знал, что при этих словах Хута все подумали об одном и том же: это было последнее, что услышали с «Челленджера».

— 27 400 метров, 3,2 Маха. — Хут озвучивал текущие данные.

— PC менее 50.

Вспышка и удар просигналили об отделении ускорителей, и все мы издали радостный крик, а кто-то добавил: «Ну и слава Богу!» Мы еще не знали — мы узнаем об этом, лишь поднявшись в космос, — что правый ускоритель уже приготовил нам смертельную угрозу… и не потому, что в нем не сработало кольцевое уплотнение, а потому что верхушка его передней конической части оторвалась и ударила по «Атлантису». В двигателе № 3 также возникла неисправность, но об этом мы узнали лишь после полета: на внутренней части подшипника турбонасоса окислителя появилась трещина. Мы оставались в счастливом неведении об этих двух рисках для жизни: приборы в кабине показывали все «зеленым»[162].

Остальная часть выведения прошла гладко. Небо почернело, а в кабине сияло солнце. Мы слушали череду докладов о границах разных аварийных участков. С каждым из них дышать становилось все легче.

«Так, новички, подходим… 40, 45, 50 миль. Поздравляю, Гай и Шеп. Вы теперь астронавты». Они радостно закричали, а мы с Джерри присоединились к поздравлениям. Я вновь подумал о бессмысленности этого 50-мильного критерия. Гай и Шеп заработали свои «крылья», как и все мы, уже в момент подрыва пироболтов стартового крепления.

Хут продолжал комментировать происходящее: «61 миля, 16 Махов… чуть более 2 g». Мы шли параллельно Восточному побережью США. Не сомневаюсь, что «Атлантис» стал причиной немалого числа сообщений об НЛО. Хотя солнце уже взошло, бело-голубое свечение наших двигателей должно было быть видно вдоль всей траектории вплоть до Бостона. Мы шли на орбиту, наклоненную на 57° к экватору. До запуска это была секретная информация, однако после старта скрыть параметры нашей орбиты было невозможно. Русские корабли-шпионы, скорее всего, уже передали в Москву наши траекторные данные, чтобы их радиолокаторы могли принять нас с появлением над горизонтом.

— 6100 метров в секунду и 3 g. — Под действием перегрузки голос Хута стал похож на мычание.

— Дросселирование двигателей.

Гай наблюдал, как индикаторы на его пульте медленно спустились к отметке 65 % от номинальной тяги, чтобы вплоть до отсечки ускорение «Атлантиса» не превышало трех единиц. Если бы двигатели не снизили тягу, Гай был готов выключить один из них, чтобы уберечь «Атлантис» от слишком высоких перегрузок. К этому моменту корабль шел уже почти параллельно поверхности Земли, к северо-востоку, с почти пустым внешним баком, быстро добирая скорость. «7000… 7300… 7600… еще немного… отсечка!» На скорости чуть выше 7600 метров в секунду, примерно в восемь раз выше, чем у пули, компьютеры «Атлантиса» выдали команду на отключение SSME. Глухой звук отделившегося внешнего бака, гул передних двигателей реактивной системы управления, бесшумная работа OMS — и мы оказались на орбите. Я вновь начал дышать.

Мой желудок трепыхался, будто форель на крючке. Это была не космическая болезнь — я все еще не сталкивался с такой бедой, — скорее, мандраж перед публичным выступлением. Настал час, когда я должен был отчитаться за миллионы долларов, вложенные NASA и ВВС США в мою подготовку. Мне предстояло управлять манипулятором, чтобы вывести в полет наш полезный груз, наш спутник.

Хут и я смотрели назад, в грузовой отсек: он — через окно по правому борту, где находились органы управления кораблем, а я — через левое, c ручками управления дистанционным манипулятором (RMS). Мы зафиксировали ноги в полотняных петлях, освободив руки для работы. Многие авторы научной фантастики предполагали, что астронавты будут носить магнитные ботинки или прикрепляться липучками или вакуумными присосками во время работы. В действительности все намного проще: матерчатые петли, приклеенные изолентой к стальному полу перед пультами управления.

Я открыл замки, которые удерживали манипулятор на левом краю грузового отсека, и мысленно произнес еще раз молитву астронавта «Боже, не дай мне облажаться», а затем схватил две ручки управления, используемые для «пилотирования» манипулятора, — ручку вращения (Rotational Hand Controller, RHC) и ручку направленного перемещения (Translational Hand Controller, THC). С этого момента меня не интересовала невероятная красота Земли, проплывающей под нами. Мои глаза видели только полезный груз, «Атлантис» и манипулятор. Я сосредоточился на них, словно хирург, делающий операцию на открытом сердце. Протянув конец манипулятора к такелажному узлу на спутнике, я активировал захват, который жестко соединил полезный груз с «рукой». После этого Джерри Росс освободил защелки, удерживавшие спутник в грузовом отсеке. Мои глаза перебегали с картинки за окном на изображения на двух телевизионных экранах в кабине и обратно. Камеры были установлены в каждом углу грузового отсека, а также на конце манипулятора и на его «локтевом» сочленении. Я мог в любой момент выбрать изображения с двух из этих шести камер, чтобы лучше оценить величину просвета между спутником и конструкцией корабля. Помимо этого Шеп находился в шлюзовой камере ниже меня и наблюдал за процессом через иллюминатор в ее внешнем люке, а Джерри отслеживал телевизионные картинки из-за моего плеча, и оба были готовы закричать «Стоп!», если бы касание показалось неминуемым. Просветы были узкими, и я работал очень аккуратно, с осторожностью солдата, прощупывающего грязь на предмет отсутствия мин-ловушек. Полезный груз, как и всякий спутник, представлял собой хрупкую конструкцию. Любая ошибка, повлекшая соударение спутника с «Атлантисом», могла повредить какой-нибудь важный компонент, превратить объект стоимостью в миллиард долларов в космический обломок и обеспечить мне командировку на неопределенный срок на авиабазу Туле, в Гренландии[163], где я бы осваивал навыки мойщика унитазов. Кроме того, такой удар угрожал повредить створки грузового отсека или их замки — что могло убить нас всех. Нужно ли говорить, что остальные члены экипажа были столь же внимательны, как и я?

Все прошло хорошо. Сделанный канадцами манипулятор подчинялся моим командам, как по волшебству. В течение часа я поднял полезный груз из грузового отсека и перевел его в положение для отделения. «Мы на месте», — сказал я Хуту. Он расплылся в улыбке, и я знал, что у остальной части команды, работающей с нашим спутником и наблюдающей за ним с Земли, были такие же улыбки. Я сделал для них свою работу. Ни один квотербек, выигравший Суперкубок, не чувствовал себя более удовлетворенным.

Хут дважды убедился, что его ручки управления кораблем активны, и получил от ЦУП разрешение на отделение. По его сигналу я сжал рукоятку снятия захвата и отвел манипулятор от полезного груза. Теперь спутник летел свободно в одном строю с «Атлантисом» со скоростью 7650 метров в секунду. Хут быстро выполнил маневры расхождения с ним, и мы наблюдали, как спутник медленно отступает вдаль, пока он не превратился в самую яркую звезду за окном{74}. Я запарковал манипулятор на место, полагая, что больше в этом полете его использовать не придется. Но я ошибался.

Настало время праздновать. Наша миссия была во всех смыслах выполнена. Как любят говорить астронавты, «отсюда под горочку». Мы залезли в кладовую и, игнорируя обезвоженную брокколи, которую заложили диетологи NASA, достали драже M&M's и сдобное печенье. Вскоре на борту началась игра в бейсбол. Я подавал «эмэндэмку» Гаю, а тот отбивал ее через всю среднюю палубу битой из кухонного набора. Джерри и я затем «приземляли» ее себе в рот. (Астронавты никогда не играют в такие игры с едой, если кого-то из коллег тошнит.) Хут снимал наше веселье, которое NASA вряд ли одобрило бы. Головной офис агентства уже указывал Отделу астронавтов на растущее недовольство по поводу съемок экипажами игр в невесомости. Они считали, что пресса не заметит ничего, кроме этого, и тем самым опошлит нашу работу. Действительно, пресса проигнорировала снятое экипажем STS-26 видео отделения их четвертьмиллиардного телекоммуникационного спутника, но показала вместо этого, как астронавты кувыркаются в невесомости в гавайских рубашках.

После этого Хут достал футбольный мяч. В январе NASA предстояло чествование в перерыве Суперкубка, и головной офис хотел преподнести летавший на шаттле футбольный мяч председателю Национальной футбольной лиги Питу Розеллу. Мяч привезли сдутым, чтобы он занимал меньший объем, но Хут, используя шприц для подачи воды в пакеты с обезвоженной пищей, сумел вкачать в него достаточно воздуха, чтобы мяч приобрел приличную форму, и мы разделились на пары и устроили шикарную игру в невесомости. Как и в случае бейсбола, мы отсняли наш скромный суперкубок. Агентству придется дать нам послабление — ведь секретный характер полета не позволял показать публике что-либо из нашей реальной работы с полезным грузом. Все, что мы имели право показать, — это записи наших игр.

Остальную часть дня мы были поглощены экспериментом по наблюдению Земли из космоса, делая фотографии для геологов, метеорологов и океанографов. Для каждого из нас, однако, было на Земле что-то важное, что хотелось заснять, чего не было в списках ученых… наши родные места. Ни я, ни другие ветераны — Джерри Росс и Хут Гибсон — не имели прежде возможности увидеть из космоса дом, где прошло их детство. Орбиты наших предыдущих кораблей проходили слишком близко к экватору, а вот «Атлантис» пересекал всю Америку.

Альбукерке было найти несложно. Темная, дремлющая зимой флора долины Рио-Гранде отчетливо контрастировала с окружающими пустынями, а западную границу Альбукерке образовывала река. Оставалось определить несколько других ориентиров, чтобы понять, что я приближаюсь к родному городу. Вот уже показались заснеженные вершины Сандийских гор на востоке и одинокая гора Тейлора на западе. Город появился в поле зрения как серое пятно, заполняющее область между рекой и горами. Увидеть отдельные дома или даже районы было невозможно, но я мог примерно определить, где находится дом моего детства. Теперь он уже стоял не на границе города, а скорее в глубине пригородной застройки. Как и остальные города южных штатов, Альбукерке здорово разросся. Тем не менее моя мама все еще жила в том же самом доме, и я мог представить, какое потрясение она бы испытала, увидев, как «Атлантис» проходит в небе над нею. Увы, на это не было шансов: солнце стояло слишком высоко.

Я сделал несколько снимков и после этого прикрепил камеру липучкой к стене. Это был еще один священный момент в моей жизни, и я не хотел отвлекаться на подбор диафрагмы. Я смотрел на колыбель моей мечты стать астронавтом. Не существовало на планете ни одного места, которому я был обязан столькими воспоминаниями. Там, в 240 морских милях подо мной, лежали пустыни, из которых я запускал свои ракеты. А вот Скалистые горы, пленявшие мое воображение свои бесконечным горизонтом. Вот небо, по которому я летал на «сессне», лелея планы стать летчиком-испытателем и астронавтом. Здесь Господь свел нас с Донной. И вот теперь я несся над всем этим на космическом корабле.

Позже мы собрались у окна, чтобы увидеть, как под нами проплывают вечерние огни Хьюстона. Последние лучи заходящего солнца еще освещали «Атлантис», так что мы были видны как яркая звезда любому в городе, кто догадается поднять голову к небу. Мне было интересно, побеспокоился ли кто-нибудь предупредить наших жен, чтобы они посмотрели на нас. Позже я узнал, что Дейв Листма из нашего семейного эскорта сделал это. В тот самый момент, когда я вглядывался вниз, Донна стояла на лужайке возле нашего дома и смотрела вверх на пролетающую над городом звезду. Когда я вернулся, она сказала, что это зрелище ошеломило ее: «Майк, ты можешь себе представить, какое это было чудо? Ты был там, в этой светящейся точке. Мне пришлось ущипнуть себя, чтобы убедиться, что я не сплю». Я понимал ее изумление. Каждый миг полета и мне казался сном.

«Свинский экипаж» отправился спать с чувством, что ему море по колено — или, если угодно, весь мир. Опасности выведения были позади. Мы уже получили галочку в графе «успешность полета». Единственной проблемой была медленная утечка из пневматика левого внутреннего колеса, но это была мелочь. Центр управления полетом пометил в своих данных и указал нам запрограммировать автопилот так, чтобы он держал «Атлантис» донной частью к Солнцу. Его тепло передавалось шине, и давление в ней росло. Мы надеялись, что повышенное давление перекроет место утечки. Но, даже если пневматик сдуется, нам предстояла посадка на дне сухого озера на базе Эдвардс, и этой бесконечной полосы хватило бы, чтобы справиться с любой проблемой с выдерживанием направления на пробеге после касания.

Я заснул, будучи уверенным в машине, внутри которой находился. Это был последний момент в том полете, когда кто-либо из нас чувствовал себя в безопасности.

Глава 34

«Перед смертью не надышишься»

Сообщение из ЦУП было тревожным. Во время просмотра видеозаписи запуска инженеры в Центре Кеннеди увидели, как что-то сорвалось с носовой части правого ускорителя и ударило по «Атлантису». Возникло опасение, что повреждена наша донная теплозащита — мозаика из тысяч кремниевых плиток. Как раз из-за этой особенности конструкции шаттл прозвали «стеклянной ракетой». Капком спросил, не заметил ли кто-либо из нас во время выведения какого-либо удара или повреждения. Мы все ответили «нет», но у нас был инструмент, который мог стать нашими глазами при рассматривании «брюха» шаттла, — телекамера на конце дистанционного манипулятора. В течение нескольких часов ЦУП утвердил процедуру осмотра тепловой защиты, используя модели в Хьюстоне, и передал мне ее по телетайпу. Мне досталось незапланированное время работы с дистанционным манипулятором.

Сердце снова билось учащенно. Меня беспокоило не только возможное повреждение теплозащиты, но и сам маневр манипулятором, который предстояло выполнить. Ведь мне понадобится подвести его «руку» на очень близкое расстояние к внутренней части правого крыла и к фюзеляжу «Атлантиса». Я определенно не приобрету новых друзей, если причиню ущерб кораблю только ради того, чтобы выяснить, что до моих манипуляций его не было.

Я расположил верхнюю, плечевую, часть манипулятора поперек грузового отсека от места крепления в его левой передней части и опустил нижнюю, локтевую, под нос «Атлантису» с правой передней стороны. Я повел камеру вдоль корпуса, слыша краем уха, как чертыхается Хут. Внешние камеры шаттла давно уже были источником раздражения для астронавтов. Они легко засвечивались и «слепли» при осмотре областей, ярко освещенных солнцем. Блики от черных плиток особенно сильно слепили оптику камеры, и Хут возился с диафрагмой, пытаясь получить приличное изображение. Наконец ему это удалось, и наш телевизионный монитор показал «шахматную доску» из черных плиток. Она выглядела так, как и должна выглядеть неповрежденная теплозащита. Но, когда я подвинул манипулятор немного ниже, камера уловила белые штрихи на ней. Не было никаких сомнений в том, что это такое. Поверхность каждой донной плитки в норме — угольно-черная. Любая белизна свидетельствует о повреждении; это признак того, что на данном участке поверхность ободрана кинетическим воздействием. Я повел камеру вниз, и мы увидели, что по крайней мере одна плитка выдрана полностью, а белая полоса становилась все шире и постепенно расплывалась, уходя за пределы поля зрения камеры. Впечатление было такое, что повреждены сотни плиток и «шрамы» тянутся наружу в направлении углеродных композитных панелей на передней кромке крыла. Что, если хотя бы одна из них пробита? Если так, то все мы — живые трупы. Поврежденные черные плитки все-таки могут защищать корабль. Даже отсутствие одной плитки мы должны перенести. Но отверстие в передней кромке крыла — это гарантированная смерть, а мы не имели возможности обследовать ее всю: манипулятор не доставал так далеко. (Именно ударное повреждение углеродной панели на левом крыле обрекло на смерть «Колумбию» и ее экипаж 1 февраля 2003 года.)

В кабине шоковая тишина сменилась возгласами ужаса. Я вызвал ЦУП: «Хьюстон, мы видим большие повреждения. Похоже, одна плитка полностью отсутствует». Капком принял мое сообщение и пообещал: «Скоро свяжемся с вами». Наши телекадры одновременно шли и в ЦУП, так что они видели то же самое, что и мы, — по крайней мере, мы так считали. Я подумал, не произносит ли прямо сейчас там, внизу, руководитель полета знаменитый лозунг «Неудача — это не вариант», организуя наземную команду для помощи нам в сложившейся ситуации. С нашей точки зрения, положение выглядело скверным.

Через несколько минут капком вышел на связь с результатами наземного анализа: «Мы посмотрели на ваши изображения, и "механики" говорят, что это не проблема. Повреждения не настолько серьезны».

Что-что?! Мы не могли поверить услышанному. ЦУП решил забить на проблему. Они не обсуждали вопрос о том, чтобы с помощью наземных телескопов отснять «Атлантис» и, возможно, получить более качественную картину повреждений. Они не говорили, что следует сократить до минимума энергопотребление на борту — это позволило бы нам максимально задержаться на орбите для решения проблемы. Не было вообще никаких признаков того, что ЦУП считал, что у нас серьезная проблема.

Хут сразу взялся за микрофон: «Хьюстон, Майк прав. Мы видим большие повреждения».

После короткой задержки капком повторил свою равнодушную оценку: «Это не проблема».

Мы переглянулись, все еще не веря. Они что, ослепли? Или думают, что эти белые следы — помет морских чаек? Нам было очевидно, что нас зацепило всерьез. Может, приходившая в ЦУП картинка была более плохого качества, чем то, что видели мы? Я попытался сделать изображение резче, но с тем же успехом, что и Хут.

Хут еще раз попытался донести до Земли серьезность того, что мы видели, но ЦУП вновь отмахнулся от его опасений. Мы будто угодили в сумеречную зону. «Кто, черт возьми, говорит все это и что вы сделали с настоящим ЦУП?» Быть может, подумал я, ЦУП знает, что мы получили серьезные повреждения, и скрывает этот факт от нас? Такое однажды уже было. В полете Джона Гленна на «Меркурии» ЦУП получил информацию от датчиков о том, что его теплозащитный экран отстыковался от днища капсулы, и скрыл эту информацию от пилота. Все равно ничего сделать было невозможно, а если экран действительно отвалился, Гленну предстояло умереть, и они решили, что нет смысла говорить ему правду. Без объяснения причин они распорядились, чтобы Гленн не отстреливал после использования три тормозные твердотопливные ракеты в надежде на то, что их крепежная лента удержит отделившийся экран на месте. Как потом выяснилось, никакой проблемы с креплением экрана на самом деле не было, и Гленн был очень зол на ЦУП за то, что от него скрыли важную для исхода полета информацию. Могло ли быть так, что и сейчас ЦУП скрывает от нас смертельно опасную ситуацию? Трудно было в это поверить. ЦУП никогда не сдастся. Если у них есть подозрения, что у нас серьезная проблема, они примут любые необходимые меры, чтобы вернуть нас домой, и снова повторится «Аполлон-13». Их пренебрежительное отношение могло означать полную уверенность в том, что мы в безопасности. Однако я бы заподозрил неладное, если бы наутро ЦУП поднял нас гимном «Ближе, Господь, к Тебе», а из телетайпа вылезло сообщение, что нам не придется есть нашу брокколи.

Хут отложил микрофон в сторону, явно разочарованный и злой. Какая разница, что там видели на телеэкране в ЦУП, — он ощущал, что Земля не отнеслась серьезно к тому, что мы видели. В этот момент я порадовался, что наш полет засекречен, — публика и пресса не услышали наших переговоров. Если никто из семейного эскорта не проболтается о наших проблемах женам, они останутся в неведении. Я молился, чтобы так и было. Они ничего не смогли бы сделать, и зачем тогда лишние тревоги?

Я не мог заснуть и воспарил кверху полюбоваться видами. Автопилот держал «Атлантис» донной частью к Солнцу благодаря утечке из шины, и мне приходилось перемещаться от окна к окну, чтобы получить наилучший обзор. Меня раздражало это неудобство… до того момента, когда наша редкая ориентация подарила мне зрелище, какого прежде видеть не приходилось. Я смотрел через верхние окна в направлении точно от Солнца, и в этот момент сработали направленные вверх двигатели системы ориентации. Образовавшиеся из продуктов сгорания миллиарды ледяных кристаллов разошлись облаком над орбитальной ступенью, и на нем появилась четкая тень корабля, которая стала удаляться со скоростью в сотни миль в час. Это потрясающее зрелище напомнило мне, как звездный корабль «Энтерпрайз» капитана Кирка приобретает сверхсветовую скорость. Я продолжал вглядываться, надеясь, что картина повторится еще раз, но этого так и не случилось. Солнце зашло за горизонт, и «Атлантис» стал погружаться в противоестественную тьму. Но на орбите всегда есть уверенность: если одно невероятное зрелище кончилось, это означает лишь, что тебя ждет следующее. Мой взгляд привлекла лимонно-зеленая занавесь полярного сияния, колышущаяся далеко на севере, над Северным Ледовитым океаном. Она становилась то ярче, то слабее в зависимости от того, как менялась интенсивность «дождя» магнитных частиц от Солнца[164]. Я все еще смотрел на это явление, и вдруг длинный след метеора вернул меня к мыслям о проблемах с теплозащитой. Через несколько часов мы сами станем таким метеором — падающей звездой, несущейся над Тихим океаном с хвостом ионизированных газов в тысячу миль длиной. Мы были заключены в алюминиевой машине, которая расплавится уже при 500 °C. Плитки донной теплозащиты будут испытывать нагрев свыше 1000 °C. Носовая часть и передние кромки крыльев подвергнутся действию еще более высоких температур. Всего пара дюймов кремния и углеволокна защищала нас от жертвоприношения, и, как показали наблюдения с помощью камеры, некоторых из этих дюймов уже не было. Тепло наверняка подберется ближе к алюминиевой конструкции. А как насчет отсутствующей плитки? А что, если ветер воспользуется той нишей, которая создалась на ее месте, чтобы поддеть края соседних плиток и выдрать еще несколько, а потом еще — как ураган последовательно, ряд за рядом, сносит черепицу с крыш? Инженеры всегда уверяли нас, что это невозможно, но я был уверен, что и инженеры, отвечавшие за конструкцию ускорителя, никогда бы не признались, что с него может сорвать верхушку…

В одном я был уверен. Если раны «Атлантиса» смертельны, то наша кабина-крепость защитит нас в течение долгого времени — достаточного, чтобы мы увидели приближение смерти. Нам определенно хватит времени, чтобы заметить многочисленные предупреждающие сигналы о том, что на различные системы начинает действовать жара. Вероятно, мы будем живы достаточно долго, чтобы понять и почувствовать потерю ориентации и разрушение корабля. И даже после того, как в нашу крепость проникнет испепеляющий жар, смерть не придет сразу. Скафандры защитят нас от потери кабиной атмосферы, и, лишь когда огонь прожжет их ткань, мы умрем. Возможно, нам повезет и мы потеряем сознание раньше, чем огонь начнет пожирать наши тела{75}.

Я все время возвращался к оценке, данной Хьюстоном, ища в ней успокоения. Трудно было не сдаться и не принять их заключение о том, что у нас все будет в порядке. Я никогда еще не был связан ни с одной командой, которая была бы столь хороша, как команда хьюстонского ЦУП. Но если «Челленджер» и доказал что-то, так это то, что и у самых великих команд бывают неудачи. Множество очень талантливых людей неправильно реагировали на проблему с кольцевыми уплотнениями, которая убила экипаж «Челленджера». А не ошибались ли они сейчас в оценке повреждений нашей теплозащиты? Не получится ли так, что в отчете Президентской комиссии о катастрофе «Атлантиса» будет записано: «Экипаж передал по радио, что повреждения теплозащиты выглядят серьезными, но в Хьюстоне их опасения не были восприняты»?

Тревога изматывала меня, и в конце концов я прибег к рецепту Хута. Накануне, подплыв к окнам, чтобы полюбоваться видами Земли, он заметил: «Перед смертью не надышишься». Я постарался расслабиться и наслаждаться зрелищем.