Если наступит завтра Шелдон Сидни

– Хотел… выпить со мной.

– И между делом рассказал о затонувшем сокровище?

Трейси насторожилась:

– Что тебе известно об этом?

– Неужели ты клюнула? – изумился Стивенс. – Это самая древняя в мире афера.

– Только не на этот раз.

– Ты хочешь сказать, что поверила ему?

– Я не имею права обсуждать это, но у него есть некое свидетельство.

Джеф недоверчиво покачал головой:

– Трейси, он просто пытается облапошить тебя. Сколько попросил у тебя Цукерман на подъем затонувшего корабля?

– Не имеет значения.

Стивенс пожал плечами:

– Хорошо. Только потом не жалуйся, что старина Джеф не предупредил тебя.

– Наверное, хочешь сам захапать это золото.

Джеф заломил руки в шутливом отчаянии.

– Почему ты всегда относишься ко мне с таким подозрением?

– Не трудно догадаться. Я не верю тебе. Кто твоя спутница? – Она тут же пожалела, что задала этот вопрос.

– Ты имеешь в виду Сюзанну? Приятельница.

– Богатая, разумеется?

Джеф лениво улыбнулся.

– Честно говоря, по-моему, у нее есть немного денег. Не хочешь с нами завтра пообедать? В бухте стоит ее 250-футовая яхта. И повар собирается приготовить…

– Спасибо. Всю жизнь мечтала питаться с вами. Что ты ей впариваешь?

– Это личное.

– Не сомневаюсь. – Реплика прозвучала грубее, чем хотела Трейси.

Она посмотрела на Джефа поверх оправы очков. Он был чертовски привлекателен – безукоризненно правильные черты лица, красивые серые глаза с длинными ресницами и сердце змеи. Очень умной змеи.

– Ты никогда не думал о том, чтобы заняться легальным бизнесом? – спросила Трейси. – У тебя, наверное, хорошо бы пошло.

– Что? – Джеф был потрясен. – И бросить все это? Ты, видимо, шутишь?

– Ты всегда был артистом-махинатором?

– Я был антрепренером.

– И как ты им стал, этим а… а… антрепренером?

– В четырнадцать лет сбежал из дома и после этого жил при луна-парке.

– В четырнадцать? – Трейси впервые заглянула за внешность хитроумного, обаятельного жулика.

– Мне повезло – я научился там уму-разуму. А когда началась война во Вьетнаме, попал в «зеленые береты» и продолжил образование. И основное, что я усвоил: та война была самой большой аферой. По сравнению с ней наши с тобой штучки – сплошное дилетантство. – Он резко сменил тему: – Ты любишь пелоту?[96]

– Если продаешь, спасибо, не надо.

– Это такая игра – разновидность джай-алай.[97] У меня есть два билета на вечер, а Сюзанна пойти не может. Хочешь?

Трейси, сама не зная почему, ответила «да».

Они поужинали в маленьком ресторане на площади, где пили местное вино и ели confit de canard а l’ail – жаренную в собственном соку утку с жареным картофелем и чесноком. Еда оказалась изумительной.

– Фирменное блюдо, – объяснил Трейси Джеф.

Они обсуждали политику, книги, путешествия, и Трейси догадалась, что ее спутник – очень знающий человек.

– Когда с четырнадцати лет ты сам по себе, все быстро схватываешь. Сначала усваиваешь, что движет тобой, а потом начинаешь понимать, что движет другими. Афера подобна джиу-джитсу. Только в борьбе, чтобы победить, используют силу противника, а в афере – его алчность. Совершаешь первый ход, а все остальное он доделывает за тебя.

Трейси улыбнулась. «Интересно, – подумала она, – сознает ли Джеф, насколько мы схожи?» Ей нравилось его общество, но она не сомневалась: подвернись возможность, и Джеф обведет ее вокруг пальца. С этим человеком следовало держаться настороже, что она и собиралась делать.

В пелоту играли на открытой арене размером с футбольное поле высоко в холмах Биаррица. Арену окружала высокая зеленая бетонная стена, в середине располагалась игровая площадка, с каждой стороны которой было по четыре яруса каменных скамей. В сумерках поле освещалось электрическими прожекторами. Когда Джеф и Трейси пришли, арена была битком набита болельщиками и команды начинали игру.

Игроки по очереди били в бетонные стены и ловили отлетающие мячи в сесты – прикрепленные ремнями к рукам продолговатые корзины-ловушки. Игра оказалась быстрой и опасной.

Когда один из игроков промахнулся, зрители вскрикнули.

– Они что, так это все серьезно воспринимают? – спросила Трейси.

– Здесь ставят большие деньги. Баски – азартная нация.

Зрители прибывали, и мест на скамьях становилось все меньше. В конце концов Трейси притиснули к Джефу. Но если он и ощущал ее тело, то никоим образом не показывал этого. Минуты бежали, а темп и накал игры возрастали, и крики болельщиков эхом раздавались в ночи.

– Это что, так опасно, как кажется? – спросила Трейси.

– Видишь ли, баронесса, этот мяч летит со скоростью почти сто миль в час. Если угодит в голову, человек – мертвец. Но игроки редко промахиваются. – Джеф рассеянно похлопал ее по руке, не сводя глаз с поля.

Игроки знали свое дело – двигались с большим изяществом и самообладанием. Но в середине матча один из них неожиданно направил мяч в стену под неверным углом и смертоносный снаряд полетел в сторону скамей, где сидели Трейси и Джеф. Зрители, ища спасения, попадали на землю. Джеф пригнул Трейси и закрыл собой. Они слышали, как мяч, просвистев над их головами, угодил в боковое ограждение. Трейси лежала и чувствовала на себе тяжесть мускулистого тела Джефа; его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом.

Он еще немного помедлил, затем встал сам и поднял на ноги Трейси. Оба внезапно ощутили неловкость.

– Пожалуй… пожалуй, с меня довольно развлечений, – проговорила Трейси. – Хочу в гостиницу.

Они попрощались в вестибюле.

– Мне понравился сегодняшний вечер, – сказала она, и не солгала.

– Трейси, ты же не всерьез отнеслась к байке Цукермана о затонувшем сокровище?

– Именно всерьез.

Джеф пристально посмотрел на нее:

– Ты все еще подозреваешь, что я сам охочусь за этим золотом?

Трейси не отвела взгляда.

– А разве это не так?

Его лицо стало суровым.

– Желаю удачи.

– Спокойной ночи, Джеф.

Трейси смотрела ему вслед. Наверное, пошел к своей Сюзанне. Бедная женщина!

– Добрый вечер, баронесса, – приветствовал ее консьерж. – Вам сообщение.

Сообщение пришло от профессора Цукермана.

Адольф Цукерман попал в дурной переплет. Очень дурной. Он сидел в кабинете Армана Гранье, настолько напуганный происходящим, что обмочил штаны. Гранье владел нелегальным частным казино, располагавшимся в доме 123 на улице Фриа. Гранье было безразлично, закрылось казино «Мунисипаль» или нет, потому что его клуб всегда посещали богатые господа. В отличие от контролируемых государством заведений в казино Гранье ставки никто не ограничивал, и сюда являлись игроки высокого полета покрутить рулетку, сразиться в девятку или в кости. Среди клиентов Гранье были арабские принцы, английская знать, бизнесмены с Востока и главы африканских стран. По залу сновали скупо одетые девушки и принимали заказы на бесплатное шампанское и виски – Арман Гранье давно усвоил, что богатые больше, чем другие, любят получать все даром. Он мог позволить себе дарить спиртное – рулетка и карты с лихвой покрывали затраты.

В клубе всегда было много привлекательных молодых женщин, которые приходили с мужчинами в возрасте, но с деньгами. В конце концов они обращали внимание на самого Гранье, писаного красавца: правильные черты лица, глаза с поволокой, пухлые, чувственные губы. Но ростом всего пять футов четыре дюйма. И этот контраст красоты и небольшого роста притягивал женщин, словно магнит. Он относился к каждой с напускным восхищением.

– Вы неотразимы, chеrie,[98] но, к несчастью, я безумно влюблен в другую, – говорил Гранье и не лгал. Вот только эта другая была каждую неделю разная. Ведь Биарриц был неисчерпаемым источником женского очарования, и Арман давал каждой ненадолго прикоснуться к своей персоне.

Он имел надежные связи с преступным миром и полицией, что позволяло ему управлять казино. Гранье пробился от продавца наркоты на побегушках до правителя небольшого царства в Биаррице, а те, кто становился у него на пути, слишком поздно понимали, как опасен этот коротышка.

И вот теперь Гранье подвергал допросу Адольфа Цукермана.

– Расскажи мне подробнее о баронессе, которой ты вкручивал о затонувшем сокровище.

По его тону профессор понял, что сделал что-то не так, очень сильно не так. Цукерман сглотнул застрявший в горле ком и промямлил:

– Она вдова, муж оставил ей кучу денег, и баронесса готова расстаться с сотней тысяч. – Звук собственного голоса немного взбодрил Цукермана, и он продолжал: – Когда получим деньги, наврем, что спасательное судно потерпело аварию и нужно еще пятьдесят. Затем опять сто и так далее, как обычно. – Цукерман заметил, с каким презрением смотрит на него Арман Гранье.

– Что не так? В чем проблема, шеф?

– Проблема вот в чем, – отозвался ледяным тоном хозяин казино, – мне только что звонил один из моих ребят в Париже. Он подделал паспорт твоей баронессе. Ее зовут Трейси Уитни. Она американка.

У Цукермана внезапно пересохло во рту. Он облизнул губы.

– Но она в самом деле заинтересовалась.

– Вalle! Conntau![99] Она – аферистка. Ты пытался обмишурить мошенницу!

– Но с какой стати она согласилась? Почему не послала меня сразу подальше?

– Не знаю, профессор, – холодно ответил хозяин казино. – Но собираюсь выяснить. И когда выясню, отправлю даму на дно. Никому не позволено дурачить Армана Гранье. А теперь бери трубку и звони. Скажи ей, что твой приятель готов дать половину денег. И что он хочет встретиться с ней. Как думаешь, тебе удастся это провернуть?

– Конечно, шеф. Не беспокойтесь, – с готовностью закивал Цукерман.

– А я и не беспокоюсь. А если беспокоюсь, то только о тебе, профессор, – бросил Арман Гранье.

Арман Гранье не любил тайн. Уловка с затонувшим кораблем была придумана тысячу лет назад, но доверчивые жертвы до сих пор не переводились. Однако аферист никогда не клюнул бы на подобную приманку. И эта загадка тревожила Армана. Он собирался разгадать ее и, получив ответ, отправить проходимку к Бруно Висенте. Висенте любил поиграть с жертвами, прежде чем расправиться с ними.

Лимузин остановился перед отелем «Палас»; Арман Гранье вышел из машины и, оказавшись в вестибюле, направился к седовласому баску Жюлю Бержераку, который работал здесь с тринадцати лет.

– Где остановилась баронесса Маргерит де Шантильи?

В отеле действовало строгое правило: портье не разрешалось сообщать, где проживают гости. Но оно, разумеется, не относилось к Арману Гранье.

– Триста двенадцатый номер, месье Гранье.

– Merci.

– И еще триста одиннадцатый.

Арман остановился и обернулся:

– Что?

– Баронесса сняла еще и соседний номер.

– Да? И кто в нем живет?

– Никто.

– Ты уверен?

– Да, месье. Она держит его на запоре. Даже горничным не позволяет входить туда.

Гранье недоуменно наморщил лоб.

– У тебя есть запасной ключ?

– Конечно. – Консьерж без колебаний достал из-под конторки запасной ключ и протянул хозяину казино. И смотрел ему в спину, пока тот шел к лифту. Жюль прекрасно понимал, что с такими людьми не спорят.

Подойдя к номеру баронессы, Арман Гранье заметил, что дверь приоткрыта. Переступив порог, он оказался в гостиной. Там никого не было.

– Эй, тут есть кто-нибудь?

– Я в ванной, – пропел женский голос из соседней комнаты. – Скоро выйду. Пока налейте себе выпить.

Гранье обошел номер. Все здесь было ему знакомо – он годами поселял в эту гостиницу друзей и подруг. Заглянул в спальню. На туалетном столике были небрежно разбросаны дорогие украшения.

– Еще минутку, – снова послышался голос из ванной.

– Не спешите, баронесса.

«Ханыга, а не баронесса, – сердито подумал он. – Ну, погоди, дорогуша, что бы ты там ни замышляла, тебе же и выйдет боком». Гранье подошел к двери, ведущей в соседний номер. Она оказалась заперта. Он достал запасной ключ и открыл дверь. В номере пахло затхлостью, чувствовалось, что здесь давно никто не бывал. Консьерж сообщил, что в нем никто не жил. Тогда зачем он ей? Взгляд Гранье приковало нечто необычное: в розетку был воткнут толстый черный электрический провод; он змеился по полу и скрывался в гардеробной. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить шнур. Заинтересовавшись, Гранье толкнул створку и вошел. Во всю длину гардеробной были натянуты веревки, и на них, прикрепленные бельевыми прищепками, сушились стодолларовые купюры. На столике для пишущей машинки стоял накрытый тканью непонятный предмет. Гранье откинул ткань и увидел небольшой печатный станок с еще сырой стодолларовой банкнотой. Рядом со станком лежали листки бумаги, совпадающие по размеру с американскими деньгами, и стоял резак. Несколько неправильно обрезанных стодолларовых купюр были скомканы и брошены на пол.

– Что вы здесь делаете? – раздался за спиной Гранье сердитый голос.

Он вздрогнул и обернулся. В комнате стояла Трейси Уитни. Она только что вышла из ванной с полотенцем на еще мокрых волосах.

– Фальшивомонетчица! – прошипел Гранье. – Так этими бумажками ты собиралась с нами расплачиваться? – Он следил за выражением ее лица. Вызов, злость и, наконец, признание своего поражения сменяли друг друга.

– Ну хорошо, – сказала Трейси. – Вы правы. Но это не имеет никакого значения. Их невозможно отличить от настоящих.

– Обман! – Гранье был доволен, что так быстро вывел аферистку на чистую воду.

– Эти купюры надежнее золота.

– Да неужели? – презрительно отозвался Гранье и снял одну из бумажек с веревки. Повертел в руках, поднес к глазам, посмотрел пристальнее. Работа была безукоризненной. – Кто наштамповал зелень?

– Какая разница? К пятнице все сто тысяч будут готовы.

Гранье озадаченно поднял глаза. И вдруг, сообразив, что на уме у стоявшей перед ним женщины, расхохотался:

– Да ты, оказывается, дура. Никакого сокровища нет.

– Что значит – нет? – возмутилась Трейси. – Профессор Цукерман говорил мне…

– И ты поверила? Стыдно, баронесса. – Он потряс перед ее носом банкнотой. – Доллары я забираю с собой.

– Сколько угодно, – пожала плечами Трейси. – Это всего лишь бумага.

Гранье сгреб полную горсть сырых купюр.

– Почему ты так уверена, что сюда не войдет горничная?

– Я им хорошо плачу, чтобы они не совали нос. А когда ухожу, запираю гардеробную.

«Хитра, – подумал Гранье. – Но это не спасет ее».

– Не уходите из отеля, – распорядился он. – Я хочу, чтобы вы потолковали с одним моим приятелем.

Первой мыслью Гранье было немедленно передать аферистку в руки Бруно Висенте, но инстинкт удержал его. Он снова присмотрелся к поддельным банкнотам. Через его руки прошло множество фальшивых денег, но такой прекрасной работы Гранье не видывал. Кто бы ни нарисовал эту зелень, он знал толк в деле. Бумага не отличалась от настоящей, печать была четкой и ясной. Цвета яркими, краска не расплывалась – даже на мокром листе портрет Бенджамина Франклина выглядел великолепно. Эта стерва права: то, что он держал в руке, трудно отличить от настоящих денег. «Интересно, – подумал Гранье, – сойдут они за настоящие купюры?» Эта мысль очень заинтересовала его.

И он решил повременить с Бруно Висенте.

На следующий день спозаранку Гранье послал за Адольфом Цукерманом и вручил ему одну из поддельных стодолларовых бумажек.

– Слетай в банк и поменяй на франки.

– Сию минуту, шеф.

Гранье смотрел ему вслед. Пусть это станет наказанием Цукерману за глупость. Даже если его арестуют, он никогда не признается, откуда взял фальшивые деньги. Не признается, если хочет жить. А если сумеет поменять купюру на франки… что ж, тогда посмотрим…

Через пятнадцать минут Цукерман вернулся в кабинет и положил на стол обмененные на доллары франки.

– Прикажете что-нибудь еще, шеф?

Гранье уставился на французские деньги.

– Поменял без проблем?

– Конечно. Какие могут быть проблемы?

– Тогда вернись в тот же банк и скажи следующее…

Адольф Цукерман вошел в вестибюль Французского банка и направился к конторке, где сидел менеджер. На этот раз он знал, какая опасность подстерегает его. Но он смирился бы с чем угодно, только не с гневом Гранье.

– Чем могу служить? – спросил менеджер.

– Видите ли, – начал Цукерман, стараясь всеми силами скрыть нервозность, – вчера вечером я играл в покер с какими-то американцами, с которыми познакомился в баре… – Он запнулся.

– И все проиграли? – понимающе заключил менеджер. – А теперь хотите взять заем?

– Нет, – возразил Цукерман. – Получилось так, что выиграл я. Но мне сдается, что эти ребята не очень честные. – Лжепрофессор протянул менеджеру стодолларовую купюру: – Заплатили вот этим, а мне почему-то кажется, что доллары фальшивые.

Цукерман затаил дыхание. Менеджер протянул пухлую руку и взял деньги. Посмотрел с одной и с другой стороны, поднес к свету. Поднял глаза на Цукермана и улыбнулся:

– Вам повезло, месье. Деньги настоящие.

Цукерман облегченно вздохнул. Слава Богу – все в порядке!

– Вообще никаких проблем, шеф. Сказали, что они настоящие.

В такую удачу трудно было поверить. В голове Гранье уже наполовину сложился план.

– Поди приведи баронессу.

Трейси сидела в кабинете Гранье и смотрела через его огромный стол.

– Мы с вами станем партнерами, – объявил ей хозяин.

– Мне не нужен партнер. – Трейси хотела подняться.

– Сядьте.

Посмотрев в глаза Гранье, она села.

– Биарриц – мой город. Стоит вам попытаться реализовать хоть одну купюру, и вас так быстро арестуют, что вы даже не поймете, откуда пришла беда. Comprenеz-vous?[100] А в наших тюрьмах с хорошенькими женщинами случаются большие неприятности. Без меня вам здесь и шага не ступить.

Трейси кивнула.

– Значит, я покупаю у вас защиту?

– Ошибаетесь. Вы покупаете у меня свою жизнь.

Она поверила.

– А теперь расскажите мне, где вы раздобыли такой печатный станок.

Трейси колебалась. Гранье с удовольствием наблюдал, как она извивается перед ним. Он наслаждался ее поражением.

– Приобрела у одного американца, живущего в Швейцарии, – неохотно призналась она. – Он двадцать пять лет работал гравером в Бюро монетного двора, а когда его отправили в отставку, возникла какая-то техническая неувязка, и он не получил пенсии. Почувствовав себя обиженным, он решил поквитаться. Стянул несколько матриц; с них печатали стодолларовые купюры, но не уничтожили, и по своим каналам достал бумагу, на которой казначейство печатает деньги.

«Это все объясняет, – торжествующе подумал Гранье. – Поэтому банкноты и сделаны настолько хорошо». Его возбуждение росло.

– Сколько денег может напечатать за день такой станок?

– Всего одну купюру в час. Бумагу надо переворачивать, обрабатывать отдельно с каждой стороны и…

– А существует более мощный станок? – перебил он Трейси.

– Да. У него есть станок, который выдает пятьдесят листов за восемь часов, то есть пять тысяч долларов за смену. Но он просит за него полмиллиона.

– Покупайте, – приказал Гранье.

– Но у меня нет пятисот тысяч.

– У меня есть. Как скоро вы можете получить станок?

– Думаю, сразу же. Однако…

Гранье поднял телефонную трубку:

– Луи, мне нужно пятьсот тысяч долларов во французских франках. Возьми то, что есть у нас в сейфе, остальное добери в банках. И поживее!

Трейси явно нервничала.

– Я лучше пойду… – начала она.

– Вы никуда отсюда не пойдете.

– Я в самом деле должна…

– Сидите тихо и не рыпайтесь. Я думаю.

У Гранье были партнеры по бизнесу. По всем понятиям полагалось их тоже взять в долю. «Но раз они чего-то не знают, пусть это их и не касается», – наконец решил он. Сумму, потраченную с банковского счета казино на приобретение станка, он восполнит напечатанными купюрами. А потом прикажет Бруно Висенте разобраться с женщиной. Она не любит партнеров. Вот и он – тоже.

Через два часа деньги прибыли в большом мешке.

– Съезжайте из отеля «Палас», – сказал Трейси Арман Гранье. – В холмах у меня есть дом, там вас никто не увидит. Останетесь у меня до конца операции. – Он подвинул ей телефон. – Звоните своему швейцарскому другу и сообщите, что покупаете станок.

– Его номер у меня в гостинице. Назовите адрес вашего загородного дома, и я скажу, чтобы он доставил станок туда.

– Non! – возразил Гранье. – Я не желаю оставлять след. Станок заберу в аэропорту. Все детали обсудим за ужином. Встречаемся в восемь.

Поняв, что разговор окончен, Трейси поднялась. Гранье кивнул на мешок:

– Будьте осторожны с деньгами. Я не хочу, чтобы с ними или с вами что-то случилось.

– Все будет в порядке.

– Не сомневаюсь, – лениво улыбнулся он. – Вас будет сопровождать в отель профессор Цукерман.

Они молча ехали в лимузине. Мешок с деньгами лежал между ними, и каждый был погружен в свои мысли. Цукерман не очень понимал, что происходит, но чувствовал: для него все складывается очень, очень хорошо. Ключом ко всему была вот эта женщина. Шеф поручил не спускать с нее глаз, и он честно выполнял его приказ.

Весь вечер Арман Гранье был в приподнятом настроении. Он понимал, что к этому времени сделка уже состоялась и теперь станок принадлежит ему. Трейси Уитни сказала, что его производительность – пять тысяч долларов за восемь часов. Но Гранье заставит его крутиться в три смены. Это принесет ему пятнадцать тысяч долларов в сутки. Больше ста тысяч в неделю. За десять недель – миллион. И это только начало. Сегодня он узнает фамилию гравера и купит у него другие станки. И значит, он станет несметно богат.

Ровно в восемь лимузин Гранье свернул на широкую подъездную дорожку к отелю «Палас», и Арман вышел из машины. Оказавшись в вестибюле, он с удовлетворением увидел, что Цукерман сидит возле выхода и не сводит глаз с дверей. Гранье подошел к конторке.

– Передай баронессе де Шантильи, что я здесь. Пусть спускается.

Консьерж поднял на него глаза.

– Но, месье Гранье, баронесса де Шантильи выехала из отеля.

– Ты ошибаешься. Звони ей в номер.

Жюль Бержерак растерялся. Он понимал, как опасно перечить Арману Гранье.

– Я сам выписывал ее.

Невозможно!

– Когда?

– Сразу же после того, как она вернулась в гостиницу. Баронесса приказала подать ей счет в номер: хотела расплатиться наличными.

– Наличными? Французскими франками? – Гранье лихорадочно размышлял.

– Да, месье.