Воровская трилогия Зугумов Заур

Глава 8

Я уже почти отвык от людского шума и суеты, поэтому, сидя в машине в ожидании поезда, с удовольствием наблюдал всю эту вокзальную суматоху, которая происходила на моих глазах. Кто-то кого-то встречал, кто-то кого-то провожал, кто-то уезжал и приезжал, люди носились в разные стороны, ну а я в этот момент тихо сидел в машине и думал, глядя на них, о том, что никому из этих людей нет до меня никакого дела. Больше того, никто из моих родных и близких даже понятия не имел, где я сейчас нахожусь, да и жив ли я вообще.

Ни я, ни мой подельник Абдул не знали еще тогда того, до какой степени подлости и ничтожества могут дойти в своей злобе мусора. Оказывается, после того как нам отменили смертную казнь, легавые, опасаясь того, что эта информация каким-либо образом просочится к нашим родственникам и они, естественно, потребуют в соответствии с существующим законом нас освободить, пошли на дьявольскую хитрость. Почти сразу после отмены приговора в центральной региональной газете того времени «Дагестанская правда», в рубрике «Криминал», было напечатано сообщение о том, что «приговор – высшая мера наказания, расстрел, который вынес Бакинский суд в отношении Зугумова Заура Магомедовича и Даудова Абдуллы Лабазановича, приведен в исполнение такого-то числа такого-то месяца». То есть, исходя из этой газетной статьи, нас с Лимпусом уже не было в живых.

Мы еще не знали тогда и того, что родные и близкие нам люди уже давно носят по нам траур и до сих пор оплакивают нас. Да, мы многого тогда еще не знали.

Легавые, увлекаясь своими дьявольскими кознями, как правило, забывают, что над всеми нами есть еще Кто-то, и имя Ему – БОГ! И по большому счету только один Он может судить и выносить приговоры. Только Ему одному подвластно все – карать и миловать!

Как все-таки странно устроен этот мир, сколько в нем загадочного и интересного! Я ушел в свои думки. Вспоминал тюрьму, камеру смертников, Саволана, как мне отменяли приговор, Лимпуса и сквозь свои воспоминания услышал зычный голос вокзального диктора, возвещавшего о том, что скорый поезд Москва-Баку прибывает на такой-то путь. На перроне началась привычная в таких случаях толкотня, а через минуту показался и сам состав, выдыхая из-под локомотива клубы пара и скрипя тормозными колодками о колеса вагонов.

Еще до прихода поезда менты, которым предстояло меня сопровождать, предупредили о том, чтобы я не вздумал бежать, но сказано это было лишь для проформы, потому что мои сопровождающие смотрели на меня кто с жалостью и состраданием, а кто и с ядом в душе и известной долей брезгливости. Это я успел про себя отметить еще тогда, когда впервые увидел всех троих во дворике КПЗ. Дело в том, что состояние мое в то время, мягко выражаясь, оставляло желать лучшего. Чахотка почти каждую минуту давала знать о себе сиплым грудным кашлем, а несколько дней назад вновь открылось кровохарканье.

Так что о каком побеге могла идти речь? Менты это прекрасно понимали. Посадка в вагон была недолгой – прощаться ни мне, ни мусорам было не с кем, да и состав из-за опоздания стоял всего несколько минут, поэтому почти сразу после того, как мы вчетвером вошли в купе, поезд тронулся, потихоньку набирая скорость и где-то в пути утраченное время.

Глава 9

В купе легавые выделили мне левую нижнюю полку, чтобы я постоянно был у них на виду и не смог предпринять никаких тайных и незаметных для них действий. Больше того, когда я прилег отдохнуть, майор, их главный, – высокий и здоровый, как боров, даргинец, с пухлыми губами и большим крючковатым носом, приказал мне, чтобы я лег головой к двери и повернулся к стенке.

– Вы ведь понимаете, Зугумов, что можете нас заразить? – При этом он брезгливо морщился и прикрывал рот цветастым носовым платком.

Что можно было возразить на это, да и нужно ли было вообще это делать? Я решил, что не стоит, и время показало, что я был прав. Да у меня и сил-то не было ни спорить, ни разговаривать с кем бы то ни было. Единственным моим желанием тогда было узнать о конечном пункте нашего маршрута. Но о нем, к сожалению, знал только один майор. Двое других легавых были моложе меня, шустрые и веселые молодые мусора, по сути, неплохие ребята, которые почти так же, как и я, по ходу нашего совместного вояжа не то что невзлюбили, а буквально возненавидели эту пожилую бестию в форме майора милиции. Ох и попил он нам троим крови за время нашего совместного существования! Мы втроем почти сразу, еще в начале нашего пути, нашли общий язык и неплохо ладили между собой, но я, конечно, при этом всегда помнил, кто есть кто, и не обольщался на этот счет.

Удивительно, но майор относился к своим коллегам почти так же, как и ко мне. Думаю, что он мстил им таким образом за их человечность. Я не раз слышал, как он разъяснял им, что я – не человек, а бандит и убийца и мое разоблачение – дело самого ближайшего времени.

– Пока он будет находиться в ЛТП, следователи наверняка найдут доказательства его вины, а нет, так все равно от чахотки скоро подохнет!

Около двух тысяч лет назад какой-то индийский купец придумал новый цифровой знак – ноль. Это до сих пор самая ходовая цифра! Я бы соединил ее знаком равенства с именами многих легавых, встречавшихся на моем пути. В частности, это определение, без всякого сомнения, могло бы подойти и этому майору. Мент, подобный ему, привыкший всегда вращаться на самом дне общества, видеть только его язвы, всегда кого-нибудь подозревать, не может и не хочет верить в чью бы то ни было порядочность и благородство. Напротив, он склонен видеть урода или сумасшедшего во всяком, кто по своим личным качествам стоит выше толпы. Мусор разбирается в пороках, но великие человеческие качества скрыты от него за семью печатями.

Вот таким был эта мразь в погонах, у которого его молодые коллеги, по моей просьбе, никак не могли выведать, куда же они меня везут. Дошло до того, что они пригрозили ему, что из Баку позвонят домой и пожалуются начальству на его отношение к подчиненным. Лишь только после такой угрозы, которая странным образом подействовала на это ничтожество, он наконец открыл им конечный пункт нашего маршрута. Как ни странно, а точнее будет сказать, по велению Всевышнего, это была Средняя Азия, республика Туркменистан, город Байрам-Али.

Почему именно Туркмения? Дело в том, что в стране в то время ЛТП наркоманов находились в основном в азиатских республиках, очевидно исходя из того, что Азия фактически являлась и является родиной всего кайфа. Лишь одна республика на Кавказе тоже имела подобное учреждение, это была Грузия. Кстати, забегая немного вперед, скажу, что Лимпусу пришлось находиться в ЛТП именно в Грузии, в Тбилиси.

Когда я узнал о том, что меня везут в Среднюю Азию, сердце мое дрогнуло и тут же забилось барабанной дробью, хотя внешне я был спокоен и ничем не выдал своего волнения. Но лишь стоило мне прилечь и повернуться лицом к стенке, как прямо передо мной предстал образ моей молодой красавицы жены, которую я, несмотря ни на какие наговоры, все еще безумно любил.

Глава 10

Теперь мне придется немного вернуться назад, чтобы стали понятны мои чувства и переживания, которые преследовали меня все время пути, до тех пор, пока судьба не свела меня с моей половиной и вспыхнувшая с новой силой любовь к ней не дала мне умереть от коварной и безнадежной чахотки.

Еще во время следствия, когда я был препровожден из бакинского централа Баилово в тюрьму Шуваляны, которая находилась на окраине Баку, как-то перед самым закрытием нашего дела на допрос ко мне пришел Алиев Рашид. Хотя, по сути, допросом нашу беседу назвать было трудно, это было применение приемов психологических атак на подследственного умным и образованным легавым.

Прекрасно изучив мое досье, копаясь в архивах МВД и опрашивая знакомых и соседей, он сделал заключение, что, во-первых, роднее и дороже матери с бабушкой у меня не было никого на свете, дети были не в счет, на то они и были еще малыми детьми; второе – я безумно любил свою жену. Больше в этом мире меня не могло удержать ничто. Что же касалось моей принадлежности к определенному кругу людей в преступном мире, то правоохранительные органы Дагестана в общем и начальник отдела УГРО по убийствам и бандитизму в частности тогда еще и близко не знали, кто они, эти Воры в законе и их, как они называли таких, как я, «приспешники». Я был почти уверен, что с этой стороны мне ничего коварного, мусорского опасаться не стоит.

Так что, исходя из того, что ни матери, ни бабушки моей в живых уже не было, единственным человеком на свете, который мог бы повлиять на меня тем или иным образом, для Рашида Алиева оставалась моя жена Джамиля. И стоит заметить, что он был по-своему прав. Когда умерла моя мать и я был арестован, Джамили не было в Махачкале, она приехала туда немного позже. Зная наверняка, что теперь, в связи с моим арестом, ее не оставят в покое, вызывая в милицию на допросы и мороча голову, как это обычно бывает в таких случаях, она тихо и спокойно забрала младшую дочь Хадишку и тут же уехала назад в Самарканд. Я, разумеется, ни о каких переменах в ее жизни ничего не знал, находясь в абсолютной изоляции.

Алиев понял, что на этом этапе следствия его немного обошли, но не отчаивался, зная наверняка, что женщина всегда остается женщиной, а с ребенком женщина уязвима вдвойне. Но он, к счастью, еще не успел изучить женскую психологию, если вообще когда-нибудь пытался это сделать. В связи со сложившимися обстоятельствами он послал в Самарканд опергруппу во главе с одним дебилом, по имени Расим, в расчете на то, что они смогут добыть какую-либо информацию, которая хоть в чем-то изобличит меня как убийцу.

Я до сих пор не могу понять, как такой умный малый, каким был начальник отдела УГРО Дагестана по убийствам и бандитизму Рашид Алиев, мог поставить во главе столь ответственного дела такого человека, как Расим. Они, по всей вероятности, как и большинство мужчин на земле, были уверены в том, что женщины не умеют хранить тайны, и, как то же большинство, глубоко ошибались. Если женщины любят, то будут молчать до могилы, даже вопреки здравому смыслу. В этом их слабость и их великая сила. Позже в Самарканде я неожиданно наткнулся на фотографию, которую оставили мне эти тщеславные ослы из опергруппы Рашида и которая круто повернула в дальнейшем мою жизнь. Инициатором этого подарка был все тот же Расим – мент, который ненавидел меня.

Глава 11

Впоследствии в Первопрестольной я воспользовался его тупостью и тщеславием, которые всегда были свойственны таким не в меру ретивым работникам уголовного розыска, ну а пока я сидел напротив Рашида и слушал его россказни о раскрытии им замысловатых преступлений, но, когда речь зашла о моей жене, я весь подобрался и насторожился.

– Знаешь, Заур, – продолжал он, глядя на меня исподлобья и будто не замечая моего напряжения, – мне не хотелось тебя огорчать, потому что я и врагу бы не пожелал такой новости, которую должен сообщить сейчас тебе – человеку, который успел столько испытать и пережить. Дело в том, что недавно из Самарканда прибыла опергруппа, которую я посылал туда по вашему делу, и привезла для тебя две дурные новости. Первая – твоя жена дала моим людям кое-какие показания против тебя, а вторая – она вычеркнула тебя из своей жизни и вышла замуж. Я знаю, что ты мне не веришь, я конечно же предвидел это, поэтому могу поклясться тебе в этом могилой родной матери. Так что запираться тебе далее, я думаю, нет больше смысла. Советую тебе подумать о своих детях, ведь у тебя на этой земле, кроме них и больного отца, больше никого не осталось.

Приблизительно что-то подобное я и ожидал от него услышать и поэтому был почти готов к ответу. Но, откровенно говоря, ответ дался мне с трудом. Хоть этот легавый и был умен и знал свою работу, но все же меня он еще не знал в достаточной степени, раз предлагал мне сдать свои позиции. Не знал он, конечно, и того, с какими сыщиками-асами сталкивала меня судьба, через какие препоны я прошел за свои сорок лет, чтобы мог так вот сразу пойти на попятную.

Я давно понял, что ему не часто доводилось сталкиваться с такими преступниками, как я, если доводилось вообще, но, честно говоря, такого разговора не ожидал.

– Ну что ж, Бог ей в помощь, я бы и сам посоветовал ей сделать это, если бы мы смогли увидеться, – ответил я, даже не задумываясь и без малейшей паузы. – А что касается препираний, то я уже устал вам всем отвечать одно и то же: нет, нет и нет! Да и нужны ли они вам сейчас, мои откровения? Зачем они вам?

Я продолжал свой монолог, входя в роль оскорбленного и униженного, и почувствовал, как ко мне понемногу возвращается почти утраченное спокойствие и уверенность в себе. Нет, скорее не в себе, а в любимом человеке.

– Судя по твоим же словам, Рашид, моя жена меня уже разоблачила и вам осталось только закрыть дело и передать его в суд?

Никогда не забуду его взгляд. Он как бы говорил мне: «Извини, но приходится прибегать и к таким грязным методам, ведь я на работе». И в то же время: «Как же найти к твоему сердцу и языку отмычку, чтобы выведать то, что мне нужно, и подвести тебя тем самым под расстрел?»

Несколько минут после этого диалога мы сидели молча, я читал какой-то обрывок газеты, а он искоса поглядывал на меня и что-то записывал в блокнот или делал вид, что записывает, пока не пришел контролер, которого он вызвал после неожиданно затянувшейся неловкой паузы.

Рассматривая этот газетный обрывок, я тоже конечно же его не читал, а наблюдал за Рашидом. Он все же еще надеялся, что я клюну на его приманку и начну выспрашивать у него подробности и тем самым завязну в следственных хитросплетениях, в которых такие, как он, были профессионалами. Простились мы молча, но взгляды наших скрестившихся, как два клинка, глаз сказали друг другу о многом.

Глава 12

Теперь, лежа в купе поезда, я отчетливо видел перед собой выражение глаз этого мусора и слышал его слова, а главное, клятву, которую у нас в Дагестане даже самые ярые мусора никогда не бросают на ветер, и вспомнил все то, что я тогда пережил, уже находясь в камере, после «откровений» Рашида.

Неожиданно мои воспоминания прервали возгласы, доносившиеся из всего вагона: люди встречали наступивший Новый, 1988 год. Двое моих юных провожатых-мусоров тоже отмечали его в купе через стенку, где ехали молодые девчата-учительницы на стажировку в Баку. Лишь старый мусор-боров охранял меня, лежа напротив и читая какой-то журнал. Для таких, как он, праздник случался лишь тогда, когда другим выпадало горе. Это – особый сорт легавых. Они рождены от союза ведьмы с дьяволом, наверно, поэтому им всегда чуждо все человеческое.

Я вновь углубился в свои воспоминания, пока сон не сморил меня. Проснулся я под утро от удушающего кашля, когда состав уже подходил к Сапунчинскому вокзалу города Баку. В вагоне все мирно спали после веселой встречи Нового года. Молодых мусоров в купе не было, зато майор был на стреме. Одетый и даже обутый в начищенные до блеска яловые сапоги, он лежал на противоположной от меня нижней полке и неусыпно наблюдал за мной сквозь еле приоткрывшиеся веки. В этот момент мне было не до игр в кошки-мышки, поэтому я встал и, резко выйдя из купе, направился в сторону ближайшего тамбура.

Этот демон тут же выскочил за мной, но я успел забежать в туалет и закрыть за собой дверь на засов. Приведя себя в порядок, я собирался выйти, но, услышав какой-то спор за дверью, задержался. Мое настроение улучшилось: сукин сын ругал своих коллег за то, что они бросили его одного и ушли пьянствовать и заниматься развратом на всю ночь. На это они отвечали ему спокойно, что мы, мол, и тебя звали с собой. Ведь ты же сам видишь, что человек очень болен и ему отдохнуть хочется, а не бежать. Сам ведь говорил, что он не сегодня завтра Богу душу отдаст, так чего же ты боишься оставить его одного в покое?

Долго еще, наверно, не закончилась бы их ссора, если б я резко не открыл дверь туалета. Споры тут же смолкли, но в купе этот старый козел решил прочесть мне нотацию. Я плохо себя чувствовал, да и от него мне уже ничего не было нужно, поэтому и ответил ему достаточно резко:

– Слышишь ты, мусор, оставь меня в покое, иначе пожалеешь о многом. Видишь, я одной ногой уже в могиле и терять мне нечего, так что остерегись!

Видимо, в определенные, отчаянные минуты жизни человека абсолютно спокойно высказанная им угроза может иметь куда более сильный эффект, нежели если бы эта угроза была на самом деле приведена им в действие. Так что мои слова достигли цели, и он уже до конца пути ко мне почти не придирался, да я и повода ему для этого не давал.

Глава 13

С каждым днем мне становилось все хуже и хуже. Все чаще меня посещали мысли, которые понемногу подтачивали меня изнутри. Неужели на этой земле я самый страшный грешник? Почему так жестока ко мне судьба? Когда я был полон сил и энергии, она спрятала меня в тюрьму, а как подкралась смерть – выпустила на свободу. К чему такая свобода?

Лишь ради одной цели в жизни, которая и придавала мне силы, я еще как-то умудрялся сохранить свой внутренний потенциал. Этой неукротимой силой была любовь к женщине, любовь к моей Джамиле. Один Бог знает, как я мечтал тогда увидеть ее, и, если бы было угодно Всевышнему, чтобы меня не стало, я бы умер, но в ее теплых объятиях…

Из Баку нам предстоял одиннадцатичасовой переход на пароме на противоположный берег Каспия, в Красноводск. Был сезон штормов. За весь путь кровохарканье не прекращалось ни на секунду, некогда было даже расслабиться и подремать. Все ныло и болело до тех пор, пока паром не бросил якорь и не пришвартовался в порту Красноводска.

Через несколько минут мы оказались уже на земле Средней Азии. Первое, что сразу бросилось в глаза, – это всегда милые моему сердцу горы, которые были прекрасно видны в этот светлый и солнечный январский день. Новые впечатления потеснили болезнь и дурные предчувствия. Красноводск нас встретил зимним солнцем. Хотелось двигаться только вперед, навстречу неизвестности, лишь бы хватило сил.

До самого вечера мы проторчали в грязной и холодной припортовой гостинице, пока не пришел поезд, но и здесь было не лучше. Кругом вонь, грязь, детский плач и нищета. Я с детства никогда не был привередлив – приходилось видеть разное, и не один год, поэтому особого внимания на все это не обращал. С каждым часом поезд уносил меня в глубь Средней Азии, и, когда силы почти покинули меня и казалось, что я уже не доберусь до желаемой цели, у меня возник план побега.

Бежать в таком состоянии было, конечно, не просто глупо, а абсурдно. Отсутствие денег, документов, адресов я бы еще сумел восполнить за сутки, потолкавшись по восточному базару любого из азиатских городов, но вот мое здоровье? Его, к сожалению, кроме как больничной койкой, поправить было нечем, да и то я не знал, оставался ли у меня еще на это шанс или нет. Но вот что я знал наверняка: в каком бы состоянии я ни пришел к жене, она поднимет меня на ноги. Не знаю, откуда во мне была такая уверенность. Наверно, все же от Бога, люди от меня давно отвернулись.

Теперь, когда я окончательно определил, что мне предстоит делать дальше, на душе стало так легко и спокойно, что мое состояние тут же заметили мои провожатые.

– Так бывает, – вынес свое заключение майор, – когда остается совсем немного до смерти. Так что нам, возможно, придется сдавать его не в ЛТП, а в морг.

Он говорил это в моем присутствии намеренно, чтобы каждое слово могло дойти до моего сознания. Но этот дебил в тот момент даже не мог себе представить, что он лишь сыграл мне на руку. Воспользовавшись тем, что меня уже «видели в могиле», я стал пользоваться относительной свободой передвижения по вагону. То есть мог уже сам, без чьего бы то ни было присмотра или сопровождения пойти в туалет, постоять в тамбуре, подышать свежим воздухом, выходя из вагона, когда поезд делал неожиданные остановки у светофоров.

В общем, я понемногу усыпил бдительность моих провожатых и стал все чаще пропадать в купе проводника, познакомиться с которым мне не составило большого труда, – сказалась многолетняя практика искателя приключений.

Глава 14

Заключенный так же неизменно приходит к попытке бегства, как больной к кризису, который исцеляет его или губит. Исчезновение – это выздоровление. А на что не решишься, лишь бы выжить? Постепенно я узнал от проводника и нарисовал в туалете на клочке бумаги весь маршрут, который мне предстояло преодолеть от места, где я находился в данный момент, до Самарканда. Наш поезд Москва – Ташкент, который пересекал вдоль почти всю Среднюю Азию, в том числе и Самарканд, оказался оптимальным средством передвижения. Я знал это тем лучше, потому что сам когда-то с Лялей добирался туда на таком же поезде.

Но как осуществить задуманное? Почти сутки мы тряслись в этом гадючнике, и за это время мусора-«майданщики» уже раз по двадцать проверили документы у всего вагона, но в купе, где спал дежуривший всю ночь проводник, они не заглядывали ни разу. Вывод напрашивался сам собой: нужно было сдружиться с проводником, чтобы он заховал меня, но для этого нужны были деньги.

У меня оставалось совсем мало времени на раздумья, уже очень скоро должна была показаться станция Байрам-Али, так что необходимо было срочно принимать какое-то решение. Но в тот момент, как и не раз в жизни, я вновь убедился в правоте народной мудрости: «Человек предполагает, а Бог располагает». Видно, от сильного внутреннего напряжения и почти невыносимой обстановки, которая меня окружала, мне вновь стало плохо. Я еле держался на ногах, все плыло перед глазами, и, если бы не помощь мусоров, я бы вряд ли сам смог выйти из поезда, когда он прибыл на станцию Байрам-Али.

Легавые наняли машину, еле-еле усадили меня вперед, опустив немного сиденье, и мы тронулись в путь. До самого учреждения было недалеко, поэтому уже через полчаса мы были на месте. Я примостился, полулежа, на лавочке в тени возле здания администрации ЛТП и бесстрастно наблюдал за тем, как мои молодые провожатые то выходили из подъезда этого здания, то входили в него, заметно нервничая и ругаясь матом. Наконец вышел и сам майор, который вел до этого переговоры с начальством профилактория. Рядом с ним шел высокий, но сутулый офицер-туркмен, очень похожий на старого наркомана-развратника.

Подойдя ко мне, майор обратился к нему со словами: «Вот, посмотрите, пожалуйста, товарищ капитан, нормальный наркоман, еще только недавно перенесший ломку, что тут серьезного может быть? Он же не в состоянии даже муху обидеть. А то, что написано в его личном деле, так все это – сплошное вранье. Вы ведь знаете, как и для чего это делается».

Видно было, что офицер не слушал майора. Увидев возле меня лужицу крови, которую я выплюнул, кашляя, когда они шли ко мне, он стал смотреть по сторонам, как бы ища кого-то и не обращая больше ни на кого из моих провожатых никакого внимания, лишь щурил глаза и вздыхал. Неожиданно он закричал показавшемуся из-за угла солдату что-то по-туркменски. Я понял и разобрал только несколько слов: «дорога, машина, станция». Затем он аккуратно и не спеша взял майора за рукав шинели, отвел его в сторону и, повернувшись к нам спиной, стал что-то быстро объяснять ему. Майор заметно нервничал, возражая иногда, пока в конце концов не сдался и, повернувшись в нашу сторону, сказал своим подчиненным, которые стояли недалеко от меня: «Мы едем на станцию, здесь по объективным причинам его не принимают».

Что за объективные причины заставили начальника этого учреждения (а майор разговаривал именно с ним) отказаться от моего присутствия, я узнал немного позже. А пока из ворот ЛТП выехал уазик, который и доставил нас вновь на железнодорожную станцию. Меня опять посадили на какую-то скамейку в тени одиноко росшей чинары, но сидеть я уже не мог. Облокотившись о ствол дерева и закинув ноги на лавку, я полулежал в таком положении несколько часов до тех пор, пока рядом не услышал писклявый визг тормозов «копейки».

Из машины вышел майор и, уже не обращая на меня никакого внимания, подошел к своим коллегам, которые сидели за столиком чайханы напротив моей скамейки, и стал о чем-то громко им говорить, при этом жестикулируя и заметно нервничая. Как ни странно, они его внимательно выслушали, даже не перебивая, лишь только несколько раз о чем-то переспросили, затем, кивнув головами, встали и направились ко мне.

Через несколько минут вся компания уже была в машине, меня вновь посадили вперед, и мы тронулись в путь. Я даже не знаю, как бы я перенес эту дорогу в триста километров, если бы не разговорчивый, веселый и беззаботный водитель, с которым мы пытались добраться до города Чарджоу, минуя барханы и занесенные песком дороги коварной Каракумской пустыни. Мне придавало сил лишь то, что направлялись мы в Чарджоу, а он стоял на границе с Узбекистаном и до Самарканда от него было уже рукой подать. На поезде, по крайней мере, было девять часов езды.

Глава 15

Отчего же планы моих провожатых поменялись так круто, а настроение и отношение ко мне изменилось? Дело заключалось в том, что по закону было строго запрещено водворять в ЛТП людей, страдающих любой формой туберкулеза легких. Это и объяснил начальник учреждения в Байрам-Али майору, увидев возле меня лужицу крови. Везти меня назад в Дагестан они не могли, поэтому туркмен и дал майору совет, чтобы он попытался сбагрить меня в Чарджоу. Ближе ЛТП не было.

Но следующего поезда нужно было ждать целые сутки, поэтому майор и принял решение ехать на попутках. Целой главы не хватило бы для того, чтобы рассказать все, о чем говорили и как ругались в пути мои провожатые. Но одно я запомнил точно, потому что это и было для меня самым важным. В какой-то момент, когда накал отчаяния, связанного с продолжительностью командировки легавых и, как я понял по ходу пьесы, почти с полным отсутствием у них денег, дошел почти до предела, один из молодых мусорков не выдержал и стал высказывать старшему все, что они вместе со своим другом думают о нем.

Этот монолог было интересно послушать. Он в какой-то мере показывал истинное лицо людей, от которых порой зависит наша с вами жизнь. Людей, стоящих на страже закона, но при этом в высшей степени циничных, безнравственных и конечно же абсолютно безграмотных.

– Каким образом, – обратился к майору с явной издевкой один из молодых легавых после того, как майор откровенно задел его за живое, – вы, умудренный жизненным и профессиональным опытом работник такого важного ведомства, как МВД Дагестана, не знали, что закон в Советском Союзе запрещает водворение в ЛТП таких больных людей, как наш подопечный? Теперь, чтобы его приняли в любое из подобного рода учреждений, вы будете намеренно действовать против закона, ну а мы в эту игру не играем. Мы умываем руки. Вам его сбагрили, как тупому служаке, вы с ним и разбирайтесь. Конечно, вам было бы лучше, если бы он умер поскорее, но этот человек, по всему видно, собирается еще немного пожить. Так что ищите выход, товарищ майор!

Такая откровенность легавого, да еще и в моем присутствии, сама по себе была для меня подарком и, естественно, не могла не произвести на меня того впечатления, на которое и рассчитывали молодые менты. Я тут же понял, слегка повернув голову назад и взглянув в глаза сидевшему у окна молодому ментенку, что сказано все это было не столько майору, сколько мне, и улыбнулся, давая тем самым понять, что я буду иметь в виду их понимание обстановки и сочувствие ко мне.

Но майору в тот момент было явно не до улыбок. Он еще раньше этих молодых мусорков понял, что его просто-напросто подставили старшие товарищи по службе. В сложившейся ситуации ему действительно было некуда деваться. У него оставалось только два пути: либо самому грубо нарушить закон и, как выразился молодой мусор, сбагрить меня любыми путями, и желательно побыстрее, либо, несмотря ни на какие порицания и выговоры, все же соблюсти этот самый закон и везти меня назад, домой в Махачкалу, чтобы, как и положено, я был госпитализирован, ибо у меня была последняя стадия туберкулеза, да к тому же еще и в открытой форме. Теперь он искал выход из создавшегося положения, сверля своим мерзким взглядом мой затылок и пыхтя от жары и пыли, как загнанная львами гиена.

Глава 16

Был уже поздний вечер, когда мы прибыли в Чарджоу и наша машина остановилась у единственной в городе гостиницы. Мест было много, но администратор – симпатичная туркменка – никак не соглашалась разместить меня рядом с остальными постояльцами. Во-первых, у меня не было документов, а те сопровождающие меня бумаги, которые находились у легавых, здесь не котировались. Во-вторых, даже невооруженным глазом было видно, что я серьезно болен. Ну а судя по тому, как я, почти не переставая, кашлял и то и дело подходил к умывальнику, чтобы сплюнуть мокроту с кровью, определить мою болезнь и ее стадию администратору гостиницы особого труда не составило.

– Он перезаражает здесь всех постояльцев! Вы же взрослые люди и должны понять это, – говорила она, стоя посреди почти пустого вестибюля гостиницы. Я сидел слева от входа, на старом кожаном диване, придвинувшись поближе к раковине. Двое молодых мусоров сидели напротив меня на таком же диване, но вдоль противоположной стены, а майор стоял в позе просителя, жестикулируя длинными жилистыми ручищами, как мент-регулировщик, и уговаривал эту женщину войти в наше положение с такой кротостью и смирением, будто я по меньшей мере был его родным сыном и дороже, чем я, у него никого на свете не было.

«Да, – поймал я себя на мысли, – уж сколько раз доводилось мне играть в жизни разные роли и быть, между прочим, неплохим артистом, но я никогда не смог бы вести себя так, как эта проститутка в погонах».

Поистине мы только тогда придаем особое значение какой-либо добродетели, когда замечаем ее полное отсутствие у нашего противника. Противно было видеть и слышать это ничтожество. Это был маленький спектакль, но спектакль в высшей степени поучительный, который стоило бы посмотреть еще почти неискушенным в лизоблюдстве и лицемерии молодым мусорам.

Но и на женщину-администратора этот боров произвел заметное впечатление.

– Я все прекрасно понимаю, – сказала она после внимательно выслушанных аргументов майора, уже много мягче и с заметной долей жалости и сострадания. – Мне конечно же жалко этого человека, и я готова помочь ему по возможности, но в гостиницу определить его просто не имею ни гражданского, ни юридического права. Не обижайтесь, пожалуйста, но не могу. Уж кто-кто, а вы, товарищ майор, должны меня понять.

Она была права, и с ней было трудно не согласиться. Оставался нерешенным вопрос: куда же меня определить на ночь? Я не был арестованным, то есть не было санкции прокурора на мой арест, поэтому ни в КПЗ, ни в любое другое подобное заведение меня упрятать не могли. Закон в те времена в этой связи был очень строг и распространялся на всей территории Страны Советов безо всякого исключения, тем более что Средняя Азия для СССР всегда была, как ни странно, эталоном строгой законности.

Глава 17

Что же делать? Как быть? Эти вопросы всерьез мучили майора. Он не просто устал, а буквально валился с ног, это было видно с первого взгляда. Я сидел на диване, согнувшись и поджав под себя ноги, и продолжал наблюдать за тем, как у этого борова от напряжения покраснела морда, а вены на висках налились кровью. Мне показалось в тот момент, что он слегка осунулся и похудел с того вечера, когда мы покинули Махачкалу. Мне даже стало его жаль, и я мысленно пожелал ему скорейшего этапа на тот свет, где, возможно, уже в самом скором времени нам предстояло встретиться.

Тем временем он подошел к своим коллегам, сел на диван, и они, на удивление дружно, стали совещаться. Вероятнее всего, о том, куда же меня все-таки определить на ночь. В конце концов легавые решили сдать меня в местную управу, ничего более умного они придумать не могли.

Описывать, как мы пешком добрались до отделения милиции, благо оно было почти рядом, в нескольких кварталах от гостиницы, как я в первый раз в жизни даже не просил, а чуть ли не умолял мусоров в КПЗ, чтобы они закрыли меня в одиночной камере, заняло бы слишком много времени. Мусора здесь оказались намного покладистее администратора гостиницы и выделили мне не камеру, а настоящие апартаменты по сравнению с нашей махачкалинской КПЗ. Мало того, один из дежуривших мусоров по своей инициативе принес мне в камеру что-то вроде матраса.

Как же не вспомнить этих легавых добрым словом? Конечно же я был им благодарен за все. На удивление, я провел эту ночь с таким комфортом и так хорошо отдохнул, что даже помню свой сон, а точнее, того, кого видел во сне. Это была моя жена.

С утра за мной прибыл один из моих провожатых, молодой мусор, ибо старший ночного наряда любезно предоставил в мое распоряжение камеру-одиночку только до прихода смены, иначе ему грозили неприятности по службе. Так что ранним январским утром, выйдя из помещения милиции вместе со своим провожатым, я, отдохнувший и удивительно, чудесным образом наполненный оптимизмом и верой в благоприятный для меня в будущем расклад, чувствовал, как в душе возрождалась надежда – верная спутница всех честолюбцев и влюбленных.

В тот момент я был абсолютно уверен в том, что на свете нет такого пути, который человек не смог бы пройти, если для этого он отдаст все свои силы. Если человека ведет любовь, то нет ничего на свете, чего бы он не преодолел. Нет для него таких гор, которых бы он не перешел, нет таких пустынь, которых бы он не пересек, кроме гор и пустынь, которых никому не дано знать при жизни. Ради этой любви он не считается ни с чем, даже со своей собственной жизнью, которой готов пожертвовать, если на то будет воля Провидения.

В гостиницу я не вошел, оставшись ждать своих провожатых, сидя на лавочке в маленьком скверике напротив. Было холодно. Закутавшись чуть ли не с головой в свою толстую меховую куртку, которую мне подогнал еще в махачкалинской КПЗ один из моих старых знакомых, сидевший через стенку от меня, я исподлобья наблюдал за своими спутниками. Они же следили за мной из окна гостиничного номера. Еще по дороге из КПЗ в голове у меня вновь возник план побега, и сейчас, сидя на этой лавочке и не в кипеш созерцая все вокруг, я килешовал над тем, как его лучше осуществить. Конечно, я бы мог прямо в тот же момент, когда мы подошли к гостинице и мусор только лишь поднимался по лестнице, сорваться с места и побежать куда глаза глядят, лишь бы не видеть эти гнусные рожи и хоть на несколько минут почувствовать себя свободным. Но этот поступок выглядел бы не просто дурацким, это был бы абсолютный идиотизм с моей стороны. Да и мусора, слава богу, меня за идиота не держали, иначе ни за что не оставили бы одного дожидаться их на лавке. В тот момент что-то подсказывало мне, что в самое ближайшее время моя карта ляжет фартом – справа, главное было не спешить и не опережать события.

Я, честно говоря, и сам удивлялся такой рассудительности и спокойствию, которые охватили меня тогда вместе со жгучей тягой дать деру. Видимо, крайним обстоятельствам свойственно озарять все вокруг, словно вспышкой молнии, которая нас то ослепляет, то просветляет. Человеку, который по большому счету не сталкивался в жизни ни с чем, понять меня будет конечно же очень непросто. Но с другой стороны, мне кажется, что слово «свобода», а точнее, тот смысл, который заложен в этом слове, должно быть понятно любому смертному на земле. По крайней мере, я не знаю такого человека, который бы не любил свободы.

В тюрьме, можно сказать, с самого детства меня учили тому, что главным в жизни бродяги являются три вещи: любить и уважать свою мать, быть честным и преданным с братьями по вере и не попадать в зависимость ни к кому и никогда. Ну а что касалось свободы, то было как бы само собой разумеющимся никогда и ни при каких обстоятельствах не упустить свой шанс сорваться от легавых. Это было ясно каждому, как Божий день. Можно привести множество примеров, но мне хотелось бы рассказать лишь об одном случае.

Глава 18

Начало семидесятых годов. Я находился тогда в воровской хате на одной из пересылок Урала. В камере сидело несколько Урок, иначе и быть не могло. Ведь прежде чем водворить того или иного арестанта в камеру, надзиратели всегда спрашивали: «В какую камеру пойдешь?» Очень редко кто заходил в воровскую хату, если не соответствовал образу жизни бродяги или мужика, тем более когда там сидел кто-либо из Урок.

Камера была огромной, да и арестантов загнали туда немало, человек сто, не меньше. Было среди нас и человек десять нерусских, включая троих грузин. Так вот, «заезжает» как-то в камеру небольшой этап из нескольких человек, и в их числе еще один грузин. Как и происходит всегда, когда где-то на пересылке, вдали от дома встречаются бродяги, которые знали друг друга ранее, начались радостные приветствия и «торжественный прием» в честь вновь прибывших.

Прошло всего несколько дней после этого, как все мы, ко всеобщему удивлению, стали очевидцами одной очень деликатной разборки, хотя и разборкой назвать ее было бы трудно. К Жуликам обратился один из грузин, который сидел с нами еще до прихода нового этапа. Вот какой вопрос был поднят этим, тогда еще сравнительно молодым бродягой, а в недалеком будущем Уркаганом, с которым меня впоследствии связали долгие годы дружбы. Звали его Гиви.

Была в то время в Грузии зона «Ксани» – это был воровской лагерь по большому счету. Второй такой зоны в Советском Союзе не было, это уж точно. Хотя тогда в Грузии почти все зоны были воровскими, но эта была особенной. Во-первых, здесь половина лагерного контингента были Ворами. Где еще такое можно было встретить? Если во времена Славы Япончика в размороженной им крытой тюрьме босота играла свадьбы, то начало этому положили Урки лагеря «Ксани». В зоне играли натуральные свадьбы, ничем не уступающие тем, которые справляли на воле, а кое в чем даже и с кушем. Что касалось личных свиданий, то и в этом плане все было отлично. Родные и близкие могли находиться вместе с вами в зоне сколько угодно. В лагере для этого даже существовали отдельные палатки. Весь жизненный лагерный уклад был на высшем воровском уровне. Все было основано на честности и благородстве Воров.

Так вот, однажды один из арестантов, пришедших недавно этапом к нам в хату, укатал мусора-конвоира, чтобы тот выпустил его в город до утра. Даже не знаю, чем он аргументировал такую просьбу в лагере, куда в любое время дня и ночи можно было вызвать кого угодно, переговорить с кем угодно и привезти что угодно и в любом количестве. Но точно помню, что единственного довода, который мог бы еще как-то его оправдать, связанного с кончиной кого-то из близких, не приводилось. Скорее всего, это была простая прихоть офраеревшего арестанта. В общем, как бы то ни было, но к утру он, как и обещал ментам, вернулся в зону до проверки. Все прошло тихо и спокойно, и никто ни о чем даже не догадывался. Что характерно, сам этот человек в своем поступке не видел ничего плохого.

Уверен, что так бы и прошло незамеченным это событие в жизни арестанта, если бы не его встреча со своим земляком Гиви. Кстати, узнал Гиви об этом случае тогда, когда его уже не было в «Ксани». Вопрос, с которым обратился к Уркам Гиви, был таким: «Может ли человек, именующий себя бродягой, очутившись за пределами лагеря или тюрьмы, вернуться назад?»

Ответ Жуликов был лаконичным и однозначным: «Никогда!» и что бы ни говорил в свое оправдание тот арестант, даже то, что, если бы он не возвратился назад, могли бы пострадать люди, остававшиеся в лагере, а это были в основном Урки, к этому вопросу уже больше не возвращались.

Вопрос этот Гиви поднял перед Шпанюками в тот момент не просто так. Оказывается, этот арестант уже давно мечтал войти в воровскую семью. Но для этого нужно было в первую очередь поставить в известность Воров, с которыми судьба может свести где угодно – на свободе, в тюрьме, в лагере или на пересылке. Затем бродяга готовился к предстоящему сходняку, избрав для ходатайства о себе перед воровской сходкой кого-то из авторитетных Урок, который бы хорошо знал его.

Встретив в нашей хате Урок, он решил известить их о своих дальнейших намерениях и, получив, как обычно бывало, если Урки видели в человеке своего брата, «добро» от Воров, продолжать идти по этапу уже как «без пяти минут Вор».

Прежде чем обращаться к Ворам напрямую, он стал советоваться со своим земляком Гиви, с которым он и в «Ксани» находился в одно и то же время, и получил ответ: «Ты не можешь войти в семью, даже и не пытайся. Ты ушел из лагеря и вернулся назад, а этот поступок воровским назвать нельзя. Больше того, даже не каждый мужик вернется назад, а ты именуешь себя бродягой и еще в скором будущем мечтаешь войти в воровскую семью!»

У них возник спор, который они и вынесли на рассмотрение Воров. Гиви конечно же знал, что говорил, иначе какой бы из него вышел Урка, тем более в то время свой вопрос он уже почти решил, оставалось собрать сходняк, что в заключении сделать было совсем не просто.

Что касается того арестанта, то с него конечно же спроса никакого не было, потому что он не ведал, что творил. Воры сказали ему тогда:

– Тебе следует еще пожить и пообщаться в кругу шпаны не один год, чтобы набраться знаний, которые необходимы в жизни любого Уркагана, вот тогда можно будет о чем-то говорить. Ну а сейчас ты должен сделать для себя правильный вывод из урока, который преподала тебе жизнь, и в будущем прежде всего думать о том, что ты собираешься сделать, и никогда не расслабляться.

Мне не доводилось больше встретиться с этим арестантом, но я уверен, что урок пошел ему на пользу. Вот таким честным и справедливым был воровской закон, который не допускал никому никаких поблажек, даже если это был близкий или родной человек.

Глава 19

Если же сравнивать все это с нашим временем, то можно привести массу обратных примеров, которые отражают, как в зеркале, глубокий упадок «босяцких устоев», приспособленчество и перекраивание воровских законов, по которым жили бродяги моего поколения, на свой лад.

Вот один из них. Лагерь, в котором нет не только бродяг, но и людей, хотя бы знающих не понаслышке о правильности воровских законов. Какой-то человек в этой зоне именует себя бродягой. Никому не понятно, за какие заслуги получил он такой высокий статус в преступной среде. Я все же думаю, что главную роль здесь играют деньги, которыми его снабжают с воли.

Так вот, теперь уже «по закону», он покупает для себя отпуск у лагерных мусоров и покидает родные пенаты на определенное время. Затем честно, в указанный администрацией срок, приходит назад в лагерь и продолжает блатовать. И никто ничего не замечает, а некоторым просто невыгодно видеть в этом поступке что-либо плохое.

Да, я согласен, что плохого здесь конечно же ничего нет, для мужика или для фраера, но только не для человека, называющего себя бродягой. Чему же полезному для жизни в разных, порою непредвиденных обстоятельствах может научить неискушенную молодежь такой вот демонюга? Только лишь искать в этой самой жизни разного рода лазейки да проскальзывать в них, как змея, больше ничему. И это, подчеркиваю, только один из многих примеров сегодняшних «блатных привилегий», которые сама же администрация любезно и за определенную мзду предоставляет арестованным.

Получается, что пользоваться благами, которые по жизни положены бродягам в лагерном и тюремном укладе, хотят многие, но придерживаются их правил, к сожалению, лишь единицы, да и то в лагерях их почти нет. Кто-то из них гниет в крытых, а кто-то парится на особых режимах, в камерах, да БУРах-одиночках.

Глава 20

Мусора, как обычно, не заставили себя долго ждать. Не знаю, когда они успели переговорить с нужными людьми, но тем не менее уже через несколько минут после их выхода из здания к главному входу гостиницы подъехал автобус, и мы не спеша, удобно разместились на его мягких сиденьях. Это был вахтовый автобус «ЛАЗ», который возил бригады рабочих на буровые скважины. Работяг в машине было человек десять, так что больше половины салона пустовало. Поздоровавшись с мужиками, которым, кстати, до нас не было никакого дела, мы молча расположились в самом конце салона.

Мои провожатые образовали что-то вроде «маленького сходнячка» и, как только автобус зашумел, рявкнув своим мощным дизельным двигателем, и тронулся с места, стали что-то оживленно обсуждать и о чем-то спорить. По их настороженным, серьезным лицам и часто зыркающим в мою сторону гиеньим глазкам было ясно, что они уже давно ожидали этого уединения, очевидно связанного с разговором о моем будущем. Я же сидел на последнем сиденье автобуса справа от них и с нескрываемым интересом через стекло разглядывал пейзаж, который проплывал в это время предо мной. В тот момент я был совершенно спокоен и полон оптимизма. Когда мы находимся во власти какого-нибудь стремления, оно постепенно начинает казаться нам вполне разумным и даже осуществимым, а это придает необычайную силу.

На одном из отрезков пути автобус заехал на длинный и широкий мост, который был перекинут через стремительную и широкую горную реку. Это была величественная Амударья, которая несла свои бурные воды в Аральское море. Переехав через мост, мы уже мчались по бескрайним просторам пустыни, простиравшейся до самого горизонта, и на этом, почти голом пространстве не было видно ни души. Нет, пожалуй, я не совсем точен, – иногда кое-где попадались одинокие всадники, восседавшие между горбов величественных и могучих кораблей пустыни, но из-за скорости машины и не совсем еще восстановившегося зрения я, как правило, не успевал их как следует разглядеть.

Автобус рассекал утренний морозный воздух Каракумов, но в салоне было тепло. Я, помню, тогда еще подумал: ехать бы вот так всю дорогу, нигде не останавливаясь, ни о чем не думая и ни с кем не разговаривая. Но как бы там ни было, по старой каторжанской привычке я, уютно закутавшись в свою куртку, думал о неожиданных перипетиях, которые порой готовит нам судьба, и не обращал никакого внимания на мышиную возню этих «чертополохов» в погонах.

Глава 21

ЛТП находился в ста километрах от Чарджоу в маленьком городке Нефтезаводске, который углубился в отвоеванную человеком часть пустыни. На его территории и вокруг было очень много нефти и газа, а этот фактор, как известно, всегда играет очень важную роль в жизни людей. Еще совсем недавно эти места были почти заброшенной пустынной частью Туркмении. Здесь жили в основном пастухи верблюжьих стад и обитатели близлежащих кишлаков, которые добывали здесь какой-то особый песок для гончарного производства.

В этом отдаленном месте, которое позже стало называться городом Нефтезаводском, было два лагеря: строгого и общего режима. Даже обслуживающий персонал этих зон предпочитал жить в Чарджоу и каждый день добираться сюда с раннего утра кто на вахтенном транспорте, а кто и на своих машинах, чем жить здесь постоянно.

Как только на этом участке были найдены месторождения полезных ископаемых, лагеря тут же перевели в другие места. Почти заброшенная земля превратилась в город со всевозможными коммуникациями и социальными услугами, а на территории одного из бывших лагерей расположился ЛТП, куда меня и сопровождали мусора.

В этой связи может возникнуть вопрос: а большая ли разница была между зоной, где содержались заключенные за разного рода преступления арестанты, и наркологическим профилакторием, где находились те же преступники, да к тому же еще и наркоманы? Не знаю, как сейчас, и существуют ли вообще в наше время эти самые ЛТП, но в те времена разница была огромной.

Дело в том, что тогда наркомания во всей стране еще только-только набирала обороты. В Туркмении же – одной из республик, которую по праву считали «родиной кайфа», на этой части нашей, тогда еще неделимой и необъятной родины, эти дьявольские обороты были набраны уже так давно, что наркомания стала не просто проблемой или даже бичом, она была здесь самой настоящей трагедией почти для каждой семьи.

Больше того, сюда, в республики Средней Азии, где Туркмения, как я уже сказал, занимала ведущее положение по количеству и качеству мака и конопли, то бишь «терьяка и гашиша», съезжались наркоманы и барыги со всего Советского Союза, чтобы «навариться» на относительно дешевых наркотиках. Килограммами и часто почти за бесценок «черняшку» скупали залетные барыги, чтобы потом продать ее где-нибудь в Союзе во сто крат дороже (в оценках я нисколько не преувеличиваю).

Если же говорить о местных уголовных преступлениях, то в этом плане картина тоже резко отличалась: правонарушений в Туркмении совершалось меньше, да и по своему характеру они в основном были так или иначе связаны с наркотиками и воровством ради их приобретения. Поэтому и лагерей здесь было относительно немного: в Ашхабаде, Марах и Безмеине, строгий и усиленный (да и то один из них был туберкулезной зоной, а другой – «наркомзоной»). В Красноводске была крытая, а в Теджене – лагерь особого режима.

Что же касалось ЛТП, то это был один из способов борьбы с наркоманией, которая здесь, как нигде, была напрямую связана с ростом преступности. Республиканские власти достаточно хорошо это понимали, поэтому и оперативно реагировали на рост наркомании, но, к сожалению, принимаемые меры не всегда достигали желаемых результатов.

Глава 22

За весь почти стокилометровый путь, который мы проделали от гостиницы в Чарджоу до здания ЛТП в Нефтезаводске, мусора меня ни разу не потревожили и не задавали никаких лишних вопросов, хотя сами всю дорогу о чем-то постоянно спорили. Я конечно же догадывался о причине их разногласий, но до поры делал вид, что меня они абсолютно не интересуют. Главным было ощущение того, что у меня есть силы противостоять жизненным невзгодам, я готов к дальнейшей борьбе и до последнего ни за что не сдамся.

Почувствовать это внутреннее состояние души было очень и очень важно, оно было сродни тому чувству, как если бы тонущий смог поймать в легкие струю свежего воздуха.

Наконец, наш автобус остановился у старого и невзрачного двухэтажного здания. Это и был административный корпус нефтезаводского ЛТП. Поблагодарив водителя и распрощавшись с нашими невольными попутчиками – буровиками, мы гуськом вышли на еще морозный утренний воздух и, слегка поеживаясь от холода, как по команде зашагали в сторону этого одиноко стоящего посреди пустыни здания.

Глава 23

Как оказалось, профилакторий находился на самой окраине города. Мы подъехали к нему как раз в тот момент, когда, построившись в колонны по пять человек, больные выходили из ворот ЛТП под конвоем, хотя почему-то этот конвой был без оружия. Со стороны было явно видно, что никакой это не конвой, а простые сопровождающие, только в военной форме.

Эта картина поразила меня. За многие годы я привык видеть, что такую массу людей, а их было не меньше двухсот человек, всегда сопровождает усиленный конвой с автоматами на вздержке и оголтелыми псами на поводках. После того как контролеры просчитывали очередную пятерку, люди оказывались за воротами «лечебницы». Здесь они собирались в маленькие кучки, прикуривали друг у друга сигареты или самокрутки, и то здесь, то там был слышен их отрывистый смех вперемежку с сиплым кашлем, исходившим из прокуренных легких.

На нас эта толпа не обращала никакого внимания, зато я не сводил глаз с этих неунывающих типов. Пристально вглядываясь в их лица, я не смог прочесть на них ни отпечатка душевных мук и страданий, ни следов телесных наказаний, которые были слишком хорошо мне знакомы и которые невозможно спутать ни с чем другим. В их глазах скорее светился загадочный, озорной огонек, присущий мелким авантюристам и искателям легкой наживы, нежели печать лагерной скорби, которой бывают отмечены бедолаги и терпигорцы.

Мне было интересно наблюдать за ними. Говоря откровенно, до этого я смутно представлял себе, что же все-таки представляет собой этот самый ЛТП. Среди людей, с которыми я общался, не было ни одного, кто провел в его стенах хотя бы сутки. Что же касалось разного рода слухов о тюрьмах и лагерях нашего необъятного отечества, то люди моего склада на этот счет имели свое собственное мнение. То есть я мог поверить только своему собрату «по жизни». Увиденное здесь уже оставило у меня достаточно приятное впечатление, если, конечно, эти слова вообще применимы к подобной ситуации.

Я заметно приободрился. Мне уже не было так холодно, как в первые минуты, когда я вышел из автобуса, но, главное, мысль о побеге отпала тут же, как только я увидел то, что увидел. Так иногда бывает, когда природа или Провидение весьма своевременно, с каким-то мудрым искусством вмешивается в наши действия, как бы желая навести нас на размышления.

Глава 24

Мои думки прервал один из сопровождавших меня молодых легавых. Засмотревшись на «панораму» утреннего развода ЛТП, я даже не заметил, как наш майор исчез в здании администрации. Отойдя на довольно-таки приличное расстояние от мрачного строения в глубь пустыни, в сторону какой-то развалившейся и заброшенной саманной хижины, мы втроем присели, и тут, наконец, мусора поведали мне о причине их спора в «садильнике». В сущности, их разногласия были обычным легавым маневром, когда каждый из участвующих в «деле» мусоров хочет скинуть с себя груз ответственности.

К примеру, когда по ходу следствия или во время тюремных экзекуций следственная бригада или тюремный наряд соответственно допускали, мягко выражаясь, ряд грубых нарушений закона, за что их самих могло ждать уголовное наказание, они и показывали свое истинное лицо. Я еще ни разу не встречал подельников-легавых, один из которых хоть в чем-то не дал бы расклад следствию.

Почти все работающие в правоохранительных органах знали эту свою корпоративную особенность и поэтому никогда не доверяли друг другу ничего серьезного. Иначе они не были бы мусорами. И самое главное, концепция мусорского сообщества не содержала в себе никакой тайны. Старые прожженные псы сами поучали новичков, как бы выгораживая самих себя, но и не забывая при этом, по ходу пьесы, по застарелой козьей привычке, заодно и «пробивать на вшивость» молодняк.

Человек, надевающий форму милиционера, знал наверняка, что он попадает в стаю, которая живет не только по принципу «каждый за себя», но члены которой, если так сложатся обстоятельства, не побрезгуют поживиться и «мясом» друг друга. Сама жизнь диктовала эти законы джунглей: «Не съешь ты, съедят тебя». Но эту их особенность знали не только сами легавые, ее принципы были хорошо известны и их извечным врагам – Ворам!

Излагая подобного рода выводы, основанные на многолетнем опыте общения с мусорами разных правоохранительных ведомств страны, я конечно же понимаю степень нравственной ответственности, которую накладывает на меня моя откровенность, и поэтому хочу пояснить, что в своих воспоминаниях я говорю о событиях пятнадцати-, двадцати-, а иногда и тридцатилетней давности. Такой промежуток времени в стране, пережившей грандиозные перемены, когда в одночасье рушится десятилетиями насаждавшийся строй, более чем значителен. Впрочем, говоря откровенно, в плане служебной этики и человеческой морали правоохранительные органы России недалеко ушли от своих советских предшественников, хотя некоторые сдвиги конечно же есть.

Итак, умостившись на маленькой дощечке, я слушал и наблюдал за тем, как молодые мусорята пытались ценой шкуры старого волка спасти свою. И этот маленький спектакль был для меня по-своему интересен. Я поймал себя на мысли о том, что не только в преступном мире в последнее время стали появляться всякого рода молодые акселераты, гнувшие какую-то свою, «новую воровскую политику», но, оказывается, нашествие не в меру ретивого молодняка коснулось и правоохранительных органов.

В какой-то момент мне даже стало жаль майора, ведь с такими помощниками, как эти зубастики, он рано или поздно из волка превратится в овцу и его неизбежно съедят. А, говоря откровенно, мне было бы намного спокойнее общаться с этим, хоть и конченым псом – майором, нежели с этими выскочками, молодыми легавыми с тигриными когтями. Но выбора у меня не было, и поэтому я с показным вниманием выслушал их.

Глава 25

Как я уже упоминал ранее, по действовавшему тогда закону водворять в ЛТП больных туберкулезом никто не имел права. На худой конец, меня сначала должны были бы подлечить от чахотки, сбив интенсивный процесс выделения бактерий, а уж затем, если бы на то были санкции свыше, водворить в вышеуказанное заведение. Но для всего этого меня должны были везти назад в Махачкалу, а здесь уже не только мне, но и легавым было очевидно, что обратную дорогу я не выдержу. Так что как для меня, так и для мусоров было одинаково выгодно, чтобы меня здесь приняли, но для этого я должен был разыграть маленькую комедию.

С того момента, как я увидел утренний развод профилактория, я тут же утвердился во мнении, что лучшего места для перекантовки, пожалуй, и придумать было трудно, но мусорам конечно же виду не подавал, пытаясь по старой воровской привычке что-то у них выиграть. В то же время я спрашивал у самого себя, что с них можно было взять? Да и стоило ли вообще устраивать с ними какие-либо торги? Больше того, я даже дал им слово, которое для них имело немалое значение, что при неблагоприятном для них раскладе я буду утверждать, что они не имели понятия о том, что я болен открытой формой туберкулеза, а я этот факт скрывал от них по своим причинам. Таким образом получалось, что и волки были сыты, и овцы целы. То есть каждая из сторон была по-своему довольна сложившейся ситуацией.

Я хорошо видел, как мусора от радости еле скрывали свои эмоции, не ожидая, что в конечном итоге все для них так хорошо сложится. Они, очевидно, думали, что, узнав о безнадежности своего физического состояния, я здорово попорчу им кровь перед смертью.

К счастью, они не знали главного, почему я этого не сделал бы ни при каких обстоятельствах, даже находясь в шаге от смерти. А причиной моего согласия с легавыми была не кто иная, как моя жена Джамиля, которая находилась в это время в девяти часах езды от меня, в Самарканде. Что же касалось моего здоровья и дальнейшей судьбы, то эти обстоятельства их конечно же волновали меньше всего, но тем не менее менты всячески пытались мне что-то наобещать на будущее, напрочь забыв от радости, с кем имеют дело. Я же, улыбаясь, делал вид, что верю всем этим сказкам, и молча слушал их.

В общем, расстались мы лучше, чем можно было предположить ранее, но руки майору на прощание я все же так и не подал. Провались ты пропадом, мразь вохрастая, подумал я тогда, цапку-то до конца дней потом не отмоешь от скверны легавой.

Описывать то, как проходила процедура моего приема в это изолированное, но безусловно злачное и уютное заведение, я не стану. Замечу лишь, что я никак не ожидал, насколько трудно мне будет разыгрывать из себя наркомана и к тому же физически здорового человека в придачу. Впрочем, сыграть наркомана мне, сидевшему когда-то на игле не один год, было конечно же проще простого, да и играть-то, по сути, не было никакой надобности. В этих краях и без какого-либо розыгрыша почти в каждом человеке правоохранительные органы видели «наркошу», и, говоря откровенно, эта их точка зрения не была ошибочной, а вот изобразить здорового человека оказалось для меня куда сложнее.

В те несколько часов, когда я дремал, провалившись куда-то в бездну и ничего не ощущая, кашель как бы отпускал меня, будто в этот момент отдельные части моего организма вступали в какой-то сговор, давая друг другу время на передышку. Зато все остальное время кашель душил меня, не прекращаясь ни на минуту, и никаким усилием воли его невозможно было остановить.

Окруженный сворой «приемщиков», я, даже сам не знаю как, умудрялся скрывать кровохарканье, отворачиваясь при очередном приступе, держа марочку в руке и вытирая ею с губ мокроту с кровью. При этом я еще пытался непринужденно поддерживать разговор, шутить и улыбаться. В общем, я пытался вести себя как обыкновенный человек, но с некоторыми склонностями к кайф у, не более. И этот маленький спектакль не без труда, но все же мне удался. Вот только, к сожалению, эта комедия отняла у меня последние силы, и, когда двери карантинной камеры-одиночки за мной закрылись, я буквально рухнул на нары и самостоятельно на ноги смог подняться лишь через несколько недель.

Когда на следующий день при утреннем обходе изолятора работники профилактория, увидев меня, полулежащего на нарах в луже крови с мокротой, поняли, наконец, кого они вчера приняли и как их провели дагестанские коллеги, они были в шоке. Но моих провожатых уже давно и след простыл, так что сотрудникам сей обители пришлось тут же водворять меня в санчасть и думать о том, что же со мной делать дальше. И видит Бог, на их счастье, а вернее, на мою удачу, случай – этот перст Божий – в образе молодого Уркагана и человека в белом халате помог мне быстро, насколько это было возможно при тех условиях и обстоятельствах, прийти в себя.

В этой связи следует отметить, что начиная с того момента, когда, сойдя с парома в Красноводском порту, я ступил ногой на землю Туркменистана, все время, пока я там жил в неволе или на свободе, почти все, встречавшиеся на моем пути, были добрыми, честными и порядочными людьми. Как бы там ни было, ни о каком другом месте, где мне пришлось побывать, я такого, к сожалению, сказать не могу. Но кто знает, может, еще найду где-нибудь что-то подобное: думаю, пока все еще впереди и рано ставить точку в своих странствиях.

Глава 26

Стоит отметить, что как администрация, так и обслуживающий персонал ЛТП были в основном неплохие люди, для которых ничто человеческое не было чуждым. Веками укоренившийся жизненный уклад, своеобразный климат и окружающая среда действуют на людей иногда с поразительной силой, подчас разрушающей все представления о морали, нравственности и действительности вообще. Так что эти люди в белых халатах давали жить и кайфовать другим, в то время когда сами жили и кайфовали так же, как и их невольные пациенты.

На территории профилактория со всевозможными бараками и постройками, как я уже говорил, был когда-то лагерь строгого режима, так что некоторый старый «интерьер» сохранился, включая камеры изоляторов и БУРов, локальные заграждения между отрядами, череду заборов, несколько троп нарядов со множественными рядами колючей проволоки и сигнализацией. Но на этом, слава богу, перечень примет прошлого этого острога заканчивался.

Основной критерий, определяющий жизнь арестантов любых заведений, – режим в этом лагере-профилактории отсутствовал напрочь. К счастью, у меня не было времени, чтобы понять, было ли это обстоятельство заслугой арестантов или позицией администрации. Но я все же склонен предполагать второе, и вот почему. О каком жиганском порядке могла идти речь, если люди ни днем ни ночью почти не пробуждались от кайфа? Скажу больше, этому ЛТП скорее бы подошло название «Оазис кайфа», нежели место, где должны были лечить от наркомании.

По списку в профилактории числилось двести восемьдесят человек, двести из которых были потенциальными пьяницами и всего лишь восемьдесят – наркоманами, но наркоманами по большому счету. Почти все они были неизлечимо больными и потерянными людьми как для своих семей, так и для общества в целом, за редким исключением, которое составляли десять – пятнадцать человек. Эти люди и поддерживали воровской порядок в заведении. Здесь, как и было положено на воровских командировках, собирался общак, отсылаемый как под крышу, хотя там в основном и находились «бухарики», так и в санчасть бедолагам, которые, проштрафившись, получали болезненные инъекции по полной программе.

Люди, которых я увидел на утреннем разводе днем ранее, были как раз именно теми пьяницами, которым разрешалось покидать пределы профилактория для работы на разных городских объектах. На самом деле почти каждый из них был чьим-либо гонцом. Что касается восьмидесяти наркоманов, то по предписанию свыше они не имели права свободного передвижения ни внутри лагеря, ни тем более за его пределами. Впрочем, это было всего лишь предписание. Вне пределов лечебницы оно соблюдалось очень строго: администрация неусыпно следила на утреннем разводе за тем, чтобы ни один наркоман даже случайно не оказался за воротами ЛТП, внутри же профилактория его не придерживались вообще.

День здесь начинался, как и повсюду в закрытых учреждениях подобного типа, с подъема, завтрака и развода на работу. Но на работу люди выходили не в промзону, как в обычном лагере, а на свободу. В самом же ЛТП ни условий для какой-нибудь трудовой деятельности, ни самой работы не было вообще, а если бы что-то и было в этом роде, то, уверен, никто из наркоманов даже палец о палец не ударил бы. Самой администрации было выгодно, чтобы все оставалось по-прежнему, и вот почему. Оказавшись за воротами профилактория, те из «пьяниц», которым по ряду причин «наркоманы» не доверяли миссию гонцов, расходились по рабочим объектам. Им предстояло батрачить за себя и за того парня, но конечно же не даром. Гонцы расходились и разъезжались по разным сторонам в поисках родственников и друзей «наркоманов», которые остались в лагере, а те к вечеру расплачивались с работягами всегда честно и сполна. Посыльных же в основном интересовали наличные деньги. По строгим, негласным правилам этого учреждения те, кто проносил со свободы наркотики или спиртное, очень строго наказывались, потому что «банковать отравой» было исключительно привилегией администрации. Деньги при этом можно было нести абсолютно открыто и в любом количестве, чем больше, тем лучше, и никто из администрации к ним даже не прикасался. «Зачем лишний раз драконить людей?» – здраво рассуждали они. Ведь так или иначе эти деньги через несколько часов перекочуют в карманы тех, кто, по сути, обязан был их изымать.

День у обитателей этого учреждения проходил по-разному. Те, у кого оставалось что-нибудь из вчерашних запасов, варили ханку и, уколовшись, кайфовали, кто-то гаповал колеса или фугару, другой травился планом. Те же, кто не оставил ничего на утро, с нетерпением ждали вечернего съема, когда придут посыльные и принесут им деньги от родных и близких. Но в основном конечно же почти все делились друг с другом, рассчитывая на взаимность.

После обеда в профилактории стояла почти мертвая тишина. Отчасти сказывался специфический пустынный восточный климат, который с какой-то меланхолической последовательностью навевал лень и скуку. Но в большей степени такой распорядок дня был конечно же продиктован образом жизни этих людей: днем спать, ночью кайфовать. К слову сказать, подобный жизненный ритм был присущ и арестантам в тюрьмах и разного рода казематах нашей страны.

Но вот наступал вечер, приближался съем, и жизнь начинала пробуждаться. Как правило, тех мужиков, кому нельзя было доверить корреспонденцию и кто пахал на объектах, по возвращении в ЛТП почти сразу водворяли до утра в камеру-вытрезвитель. Это происходило потом у, что, получив долгожданное вознаграждение за свой двойной труд, они, как правило, напивались до такой степени, что иногда приходилось затаскивать их в камеру буквально на руках. Остальные мужики спокойно проходили шмон и несли то, что добыли, своим хозяевам. Вознаграждение ждало их в лагере, после проверки, так что им было совершенно незачем спешить напиваться вне заборов лечебницы.

Через час после съема проходил ужин, а затем в каждом отряде открывались «магазины» и начиналась торговля. Для этих целей, как правило, были приспособлены кабинеты самих же начальников отрядов. Ассортимент кайфа, предлагаемого продавцами-легавыми, был весьма разнообразен, даже больше того, смею уверить любого скептика, что он был мечтой любого наркомана.

Посудите сами, во-первых, в кабинет-магазин разрешалось входить строго по одному. Интерьер здесь был незамысловат. С портрета «железного Феликса», непременного атрибута подобных помещений, который висел прямо напротив двери, свирепый взгляд старого чекиста как бы взывал: работник, будь неусыпен и бдителен, враг не дремлет! Я же под портретом этого чахоточного революционера с удовольствием написал бы следующее: «За что боролись, на то и напоролись, товарищ председатель ВЧК!»

Рядом с письменным столом, который обычно стоял в центре помещения, стояла большая картонная коробка из-под телевизора или из-под чего-то еще в этом роде. Она доверху была набита шприцами разных калибров, но стоимость их была намного ниже аптечной. Такая поблажка в цене была связана с тем, чтобы по возможности избежать разного рода эпидемий, которые обычно возникают среди наркоманов, как правило не следящих за дезинфекцией и чистотой своих «орудий убийств», – желтухи, например, или того хуже СПИДа, о котором уже в то время в этих краях знали не понаслышке.

На самом столе, на одном из его краев, лежало два небольших мешочка. В одном находился кукнар, а в другом анаша. Между ними стоял граненый двухсотграммовый стакан, чтобы отмеривать им зелье. Здесь, на Востоке, такой стакан был своеобразной мерой веса как кукнара, так и плана, в отличие от других регионов страны, где то же самое отмеривали спичечными коробками, а иногда и чайными ложечками. Посреди стола стояли крохотные аптечные весы, для взвешивания черняшки, а рядом с ними, в футляре с разными по диаметру отверстиями, такие же крохотные гирьки. Как только покупатель платил, продавец-легавый доставал из-под стола небольшой бумажный пакет, пропитанный маслом от ханки, и взвешивал, кому сколько нужно, отрезая черняшку ножом или беря ее ложкой. Все зависело от того, в каком виде и какой сорт терьяка был выставлен на продажу.

Для менее имущих у продавца всегда имелась фугара, которая ценилась наркоманами не меньше, чем вся остальная отрава. Но главным ее минусом было то, что ею нельзя было колоться, только гаповать. Продавалась она мискалами. Так в основном продавалась черняшка в других регионах Союза, где со всевозможной отравой было намного сложнее, чем в республиках Средней Азии.

На противоположном от мешочков с кукнаром и планом конце стола стояла небольшая коробочка, в которой лежали колеса. Обычно это были таблетки от кашля, которые дают туберкулезникам, и «сонники». В самом углу кабинета стояло несколько ящиков, обычно накрытых какой-нибудь тряпкой, – это было вино на продажу.

К сожалению для «бухариков», их рацион кайфа был строго ограничен. Кроме вина, им ничего не разрешалось ни продавать, ни тем более пить. Но это было несомненно мудрое решение со стороны администрации. Персонал лечебницы слишком хорошо знал своих клиентов.

Глава 27

Больничка лечебницы была отгорожена от санчасти локальной зоной, и, чтобы попасть куда-нибудь, нужно было либо перелезть через забор с колючей проволокой, либо иметь разрешение начальства. У босоты, которая следила за воровским порядком в любом лагере, подобного рода разрешения были всегда. Так что уже через час-полтора возле моего шконаря сидела вся братва профилактория, и мы мирно вели жиганский базар.

Я полулежал на шконаре, облокотившись на несколько подушек, которые были подложены сзади. Кровохарканье по-прежнему не прекращалось, да и кашель давал о себе знать почти постоянно, так что времени на то, чтобы поближе познакомиться с братвой, у меня ушло намного больше, чем если бы я говорил с ними здоровым.

К сожалению, ни с кем из присутствующих я не встречался ранее ни в лагерях, ни в тюрьмах Союза, да это было и немудрено, ведь каждая республика имела свои тюрьмы и лагеря всех режимов и категорий. Иногда, правда, арестантов вывозили куда-нибудь подальше, но это были в основном Воры и большие авторитеты в преступном мире своего региона. Ни тех ни других среди людей, сидевших возле меня, не было, но тем не менее все они были простыми и порядочными людьми.

В первую очередь, как и подобает истинному бродяге, меня безусловно интересовало, есть ли в этом учреждении или еще где рядом Урки? Собирается ли в зоне общак и греются ли те, кто находится под крышей? И в какой уже раз в жизни я не ошибся, полагаясь на порядочность и благородство своих соплеменников. На тот момент Воров в ЛТП не было, но в городе Чарджоу был один Урка, и звали его Вовчик Армян. Как мне рассказали те, кто общался и был знаком с ним лично, подход к нему был сделан от бакинского Урки Вачикоса Шестипалого, в Красноводской крытой.

С Вачикосом мы встречались несколько раз, но встречи были недолгими и людей при этом было предостаточно, а узнать всех трудно, так что, можно сказать, я не знал его вообще. Впрочем, двух его братьев, кстати тоже Воров, я знал, и неплохо. Все трое были авторитетнейшими бакинскими Ворами. Преступный мир о них слышал во многих регионах нашей страны и многие старые и именитые Урки знали братьев и уважали их за бескомпромиссность и чистоту помыслов. Это обстоятельство ставило их на одну ступень с самыми авторитетными Ворами нашей необъятной Родины.

Сашика, самого старшего из братьев, «завалили по сонникам» еще в конце шестидесятых, в одной из херсонских зон. Средний Рудик и младший Вачикос в то время, слава богу, жили и здравствовали. Также я знал и то, что уж если такой Вор, как Вачикос, делал к кому-то из молодых бродяг подход, то его протеже, без всякого сомнения, должен был быть в полной мере достоин столь высокого внимания. Исходя из всего этого я и отписал Вовчику Армяну соответствующую маляву.

Зная, что у меня нет времени на длительную переписку, и желая показать, что пишет человек, во многое посвященный и достойный внимания со стороны Урок, я, упаковав маляву, нарисовал сверху змею, держащую во рту пронзенное стрелой яблоко. Эта эмблема в древности обязывала мудреца хранить свои познания в тайне, а Вора – распознавать людей верных и близких по духу.

Для человека непосвященного такой рисунок не нес никакой информации, но для настоящего бродяги сама эмблема имела огромный смысл. Эти маленькие воровские хитрости я познавал когда-то годами от старых Урок, с которыми коротал срока на той или иной командировке нашей необъятной Страны Советов. Подобного рода воровскую азбуку я знал на пятерку.

Раз к Армяну делал подход Вачикос, они и общались немало: без этого никак не обойтись молодому Вору. И значит, Вачикос успел поведать Вовчику о многом, о чем обычно делятся Воры постарше с юными Уркаганами, так что ему нетрудно будет догадаться, от кого пришла эта малява. Лагерная братва уверила меня в том, что в «дороге на свободу» и отправке самой малявы нет и не может возникнуть никаких проблем, так что я уверенно отдал воровское посланьице кому следовало.

Я прекрасно понимал состояние окружающих меня людей. Хотя в последнее время в разных концах страны в тюрьмах и лагерях сплошь и рядом попадались разного рода самозванцы, они верили мне, когда я, еле переводя дыхание и порой захлебываясь сиплым кашлем, говорил на воровскую тему или писал Вору маляву. Было ясно, как божий день, что им не меньше, чем мне, хотелось, чтобы я получил побыстрее ответ от Вора. И не какой-нибудь, а чисто жиганячий, дабы удостовериться в том, что их не подвело собственное чутье. Ведь меня никто здесь не знал и даже не слышал обо мне. Люди поверили на слово, положившись исключительно на интуицию.

К слову сказать, это качество одно из благородных, а значит, и правильных жизненных понятий бродяг: сначала видеть в незнакомом человеке только хорошее и относиться к нему так, как требуют воровские понятия. Самое главное, что все эти знаки внимания люди уделяют человеку, не зная наверняка, их ли он собрат или засухаренный гад, что нечасто, но все же бывало, да и сейчас бывает в преступной среде. В понятиях бродяг все негативное, что есть в человеке, рано или поздно само выйдет наружу. Не зря среди братвы ходит поговорка: «Бродяга косо не насадит». У него это косо просто не получится, потому что образ жизни у него бродяжий.

Глава 28

Через день после того, как мною была отправлена малява Вовчику Армяну, из его ближайшего окружения пришел ответ, отписал его положенец из Чарджоу. Он сообщал мне, что, «к сожалению, сейчас Армяна в городе нет». Тот уехал в Безмеин, который находится на другом конце пустыни, «всего лишь» в пятистах километрах от Чарджоу.

Дело в том, что к тамошнему бродяге Серому от Воров был сделан подход и теперь Вовчик поехал поздравить брата с входом в воровскую семью. «Придется немного подождать, – писал положенец, – как только Армян появится в городе, я обещаю тут же отдать ему маляву».

Ну что ж, делать нечего, я стал ждать приезда Жулика. Когда человек обретает надежду, время летит незаметно. К счастью, ждать пришлось недолго. К удивлению многих босяков, да и что скрывать, и для меня самого, визит Уркагана на следующий день после того, как пришел ответ от положенца города, стал для нас приятной неожиданностью. Как я узнал чуть позже, на территорию профилактория Вовчик прошел безо всяких проблем. Правда, прежде чем познакомиться со мной, он задержался немного, чтобы поговорить с начальством. Затем его провели ко мне в палату.

Я еще не знал, кто стоит передо мной, когда, открыв уставшие от почти бессонной ночи глаза, увидел молодого человека, стоящего у моего шконаря и внимательно, слегка прищурив глаза, будто вспоминая что-то, разглядывавшего меня. Каким-то внутренним чутьем, присущим людям моего круга, я тут же скорее не понял, а почувствовал, кто стоит передо мной.

В этой связи мне хотелось бы отметить одну деталь, которая неизменно присутствует при подобного рода знакомствах в воровской среде. Дело в том, что, когда человек – Вор или положенец какого-либо региона (в данном случае речь конечно же идет о свободе, ибо в заключении существуют другие пути пробивки, например «беспроволочный телеграф») – получает маляву, он обязательно посылает запрос (на свободе это может быть простой телефонный звонок в то место, где человека, назвавшегося тем или иным именем, хорошо знают) и, уже исходя из описания внешних данных, каких-то характерных привычек, татуировок, делает вывод: тот ли это человек, за которого он себя выдает, или это сухарь.

Мне самому не раз, находясь на положении Вора в том или ином месте, приходилось вот так же пристально всматриваться в глаза человека, которого я не знал и конечно же боялся ошибиться. Я просто не имел права на ошибку. Так что, встретившись в тот момент взглядами, мы с Вовчиком поняли друг друга безо всяких дополнительных промацовок.

– Здорово, бродяга, – слегка улыбаясь, проговорил я и постарался при этом чуть приподняться на руках и сесть. Вовчик быстро подошел к постели и тут же помог мне, подложив сзади несколько подушек, а сам присел рядом на стул, который поставил кто-то из присутствовавших в палате.

– Бог в помощь, Заур, с приездом в Среднюю Азию! – сверкнув несколькими фиксами, продолжил он только что начатый мной, но тут же ненароком прерванный разговор.

– От души благодарю, бродяга, – ответил я, стараясь придать своему грубому голосу побольше теплоты, но сиплый кашель не позволил мне этого сделать.

– Все нормально, родной, не торопись, у нас уйма времени, чтобы поговорить по душам и все обсудить. На вот, гапани кусочек ханки, чтобы успокоить кашель.

Он достал из жилетного карманчика шарик чистейшего афганского опия и протянул мне. Я, долго не задумываясь, тут же гапанул его, запив остывшим чаем из косушки, и стал ждать, когда черняшка даст ожидаемые результаты. К слову сказать, опий – одно из самых эффективных лекарств от кашля, если не самое эффективное. В определенных количествах это лекарство от очень многих болезней, но стоит хотя бы немного перестараться, и он тут же превращается в смертельный яд замедленного действия.

Так я и познакомился с молодым чарджоуским Уркаганом, которого кличили Вовчиком Армяном. С ним впоследствии меня связывала не только цепочка воровских дел, но и тесная мужская дружба. Он был среднего роста и обладал приятной наружностью. Ему еще не исполнилось и тридцати, но в его суждениях и образе мыслей ощущалась твердость и прямолинейность, а под внешней бесстрастностью скрывалось незаурядное честолюбие – залог того, что он сможет достичь очень многого, если пожелает.

Проговорили мы с Армяном почти до самого вечера, нам было о чем поговорить. Затем Вовчик сказал, что обдумает с компетентными людьми, как меня вызволить из этого профилактория и поместить в туберкулезную больницу на свободе, и уехал, оставив приличную сумму денег и пообещав вернуться через несколько дней.