Мишахерезада Веллер Михаил
Директор, Аллочка наша, блондинка в брючном костюмчике, просто ласточкой пикировала на очаги загорания. Гасила, не щадя живота своего и груди. Все суетились, подскакивали, покрикивали, поливали водой и чаем и затаптывали подошвами.
Алый цирковой ковер, покрывавший арену, стал в горелую сеточку.
Нас изгнали с позором.
— А я что говорил? — развлекался Сергей Сергеич. — Художник — это пророк! Вы меня слушайте, ребята.
Поскольку все в мире взаимосвязано, в ту же ночь сгорела гостиница «Европейская» со своим рестораном «Крыша». Эти погорели капитально. Фасад покрыли сталактиты черного льда. Все, что не догорит, утопят пожарные.
Директор цирка разорвал договор и пожелал нам сдохнуть.
И фильм совсем уже было досняли в студийных декорациях, но тут посадили режиссера. За распространение венерических заболеваний среди несовершеннолетних мальчиков. То есть он залетел по трем статьям сразу: мальчики, несовершеннолетние, венерические.
Тут нам стало дурно. Панически вспоминали, кто с ним ночью кофе пил из одного стаканчика, а кто целовался при встрече. И шутили с особенным цинизмом.
Это вполне неудачная шутка, что секса в СССР не было. Размножались еще как, и даже против желания. Рефлекторно. Во исполнение супружеского долга, и в нарушение его же, от избытка любви к жизни и процессу, и так, между делом. Но две вещи не приветствовались: педерастия и сифилис. Вот это социалистической идеологии было чуждо.
Тогда неформальное собрание съемочной группы вспомнило и несовершеннолетнего ассистента режиссера эстонского мальчика Пеэтера, и то, что у артиста Дмитриева вечно гостит очередной племянник, и то, что Жан Марэ знаменитый гомосек, и все бесповоротно разбежались. Не долетел цирковой прыгун до своей тумбы, и даже бросание режиссера в тюрьму не помогло.
Но в туалет еще месяца два отправлялись с беспокойством.
А мы с Бобкой осели на фильме «Танцует Валентина Муханова». Она была примой того самого Малого оперы и балета, где у меня брюки лопнули. Ее муж Гера Замуэль совершенно не походил на балеруна — маленький, узкоплечий и очкастый. Я специально пошел смотреть, как он танцует «Петрушку». Потрясающе! А балеринки щипали в перекурах виноград жеманно, как корпию, и постоянно хотели двух вещей: жрать и трахаться. Жрать было нельзя, чтоб не толстеть, а закомплексовали их всех в Вагановском училище. Когда мальчики отрабатывают поддержки, две жалобы от девочек, что он ее не так трогает, — и отчисление. Поэтому так высок процент голубых, фригидных или нимфоманок в этом мире искусства.
А заместо радио висел у меня тогда на гвозде динамик громкой связи с подводной лодки. Друг подарил. Втыкаю я проводок в радиорозетку — а там Пушкина читают. «Станционный смотритель». Да как! Я такого гениального чтения прозы не слыхал. Вся суть дана в мудром грустном голосе… И: «Читал заслуженный артист республики Игорь Дмитриев». Ух ты зараза…
Ну?! Неделя — и я встречаю Дмитриева на Аничковом мосту! И говорю ему все слова с придыханием. А он снимает кепочку клетчатую английскую со своих кудрявых седин:
— Спасибо вам, — говорит, — на добром слове.
И дальше пошел — играть своих порочных дворян и царских генералов. И нечего было интеллигентному человеку делать на тех телефильмах.
КАЗАНСКИЙ СОБОР
Стигматы
Я пришел в Казанский собор 22 апреля, в день Всесоюзного коммунистического субботника в честь дня рождения Ленина, и не важно было, на какой день недели приходился субботник. Танцуют все!
Церковнославянская золотая вязь в длину фронтона вылезала над крылья колоннад: «Всесоюзный государственный музей истории религии и атеизма».
Отдел кадров освидетельствовал мой университетский диплом и выдал красные корочки «Министерство культуры РСФСР». Внутри корочек было написано: «Младший научный сотрудник». Я влился в ряды научной интеллигенции.
Но работать головой оказалось еще рано. Путь в науку лежал через реэкспозицию. Это юмористический вариант пути в звезды через тернии.
Реэкспозиция — это: ре-экс-позиция. Позиции делают экс и ре-позиционируют, но уже иначе. Типа перестановки мебели со сменой штор и обоев.
Толпа младших и старших научных сотрудников под управлением доцентов, возглавляемых профессорами, сверлила, вбивала, клеила, переносила, пилила, резала, примеряла, поднимала и роняла вдребезги, попадая себе по пальцам. Я был приятно поражен неформальными отношениями в академической среде.
Мне дали плексигласовую пластинку с дырочками по углам и велели привинтить вон на тот планшет, прижав под плексиглас какую-то картинку. Шурупы в ДСП лезть не хотели. Эти древостружечные плиты так спрессованы и таким пропитаны, что их надо сверлить. Но электродрель была одна на всех, дрелей ручных и коловоротов не было, я украл молоток почтенной дамы и гвоздем наметил дырочки.
Статуи и витрины в главном нефе и подвальном этаже чуточку перемещали, экспонаты чуточку заменяли, этикетки чуточку переписывали, свет ставили чуточку иначе. Интеллигенция негодовала, что ее за ту же зарплату перевели в рабочий класс, и демонстрировала полную свою непригодность по Марксу выступить в качестве производительной силы.
Потом они посмотрели на часы, закричали что ж такое, положили планшет на две тумбы и быстрей пожарных накрыли на нем стол из сухого с водкой и бутербродов. Повеселели страшно и выпили за Ленина с бревном.
А я крутил свои шурупы, докручивая порученное мне количество. Меня приняли не на постоянную, как обещали, а сначала два месяца временно типа испытательного срока. И я налегал своей крестовой отверткой, давил всем весом на ладонь и менял руки, уставая.
И вот уже иду я по улице с бутылкой к друзьям, кругом настроение, будто с уроков отпустили. Развлечений было мало, люди радовались любой возможности не работать.
Пришел в компанию, застолье приветствует, сажают, наливают. Я им — про первый рабочий день в Казанском соборе. И тут они переглядываются, и на меня — со страхом:
— А что это у тебя за стигматы?
У меня посреди ладоней — кровавые дыры. От отвертки. Старался.
— А, это? Я же говорил — реэкспозиция! Пришлось на кресте повисеть немного.
— Нет, серьезно!
— Если честно — сам только что заметил. Может, к кожнику сходить? Или к священнику?
— Слушай, ты больше в этот собор не ходи.
Ржали и безбожно пили за то, как Господь метит шельму.
Экскурсии
Экскурсоводов в Казанском не было. Экскурсии водили младшие научные сотрудники. У нас была экскурсионная нагрузка. Нагрузку калькулировал замдиректора по научной работе. Мне он нарисовал два часа в неделю. Чтоб не сильно отвлекался от полезного ручного труда.
Первая тема была общая: обзорная, как у всех. Вторая — согласно определенной научной ориентации: возникновение и ранние формы религии.
Термина «стадный инстинкт» мы еще не знали, но к экскурсантам относились примерно так. Сливаясь в толпу и доверяя свои мозги специально обученному сотруднику, люди превращаются в идиотов автоматически.
— А сколько всего колонн в Казанском соборе? — спрашивали они и смотрели с внимательностью баранов перед новыми воротами.
На этот вопрос было много ответов. Цифра варьировалась в зависимости от настроения мэнээса. От семидесяти двух до ста сорока четырех. Лишь бы четное число. Сбрасывая им на уши лапшу, ты взмывал над своей зарплатой и униженным статусом. Ответ был местью за вопрос. Спросил — на.
Второй дежурный вопрос:
— А сколько весит люстра?
А сколько бы вам хотелось? Двести семьдесят шесть килограммов подойдет? Не впечатляет. Тонну восемьсот семьдесят! А четыре тонны двести сорок не хотите?! Ой, не может быть!.. Хо-хо, еще и не то может, она же литой бронзы! Да-а?.. А вы как думали!
Больше всего народу нравилось, что архитектор Воронихин был внебрачным сыном графа Строганова от крепостной. Папик дал ему вольную, протежировал поступление в Академию Художеств и обеспечил двухлетнюю стажировку в Италии. И уж победа в конкурсе проектов на новый столичный собор тоже без папы не обошлась, будьте спокойны. Пилить казну и тогда хорошо умели. Советских людей эта биография самородка буквально завораживала. Внимали, как дети в кукольном театре, которым Буратино читает программу КПСС.
Еще им нравилось, что Кутузов, оказывается, похоронен здесь, а сердце его в серебряном сосуде похоронено в Бунцлау, а сам Кутузов был масоном. То есть с наибольшим успехом впаривалась информация сюжетно-биографического характера.
А категорически не нравилось то, что противоречило вложенным ранее убеждениям.
— Так мы что… не происходили от неандертальцев?! Как это… А как же Дарвин?.. А от кого тогда? Я думаю — здесь вы не правы: вот Энгельс писал…
— Так это как это — что же, религия всегда была?.. И попы?.. Да ну-у — и как это ученые могли установить, спрашивается?..
Сведения о реальном, скорее всего, существовании Иисуса Христа как исторической фигуры, — отвергались как идеологическая диверсия:
— Это кто же вам позволил такое говорить? А еще комсомолец, наверное!
Доверчивый народ в большинстве своем гордился государственным образом мыслей и попов готов был ссылать на Колыму. Так учили в школе, в газетах, по телевизору и на политзанятиях.
Черт возьми. Это мы, штатные платные атеисты, хранили историческое и материалистическое обоснование религий! В забитых книгами и иконами закутках мы чокались:
— Ну — за святую веру!
— За Магомета!
— За Шакья-Муни!
Доски
— Сейчас поедешь на товарный двор, привезешь доски.
— Какие доски?
— Для подиумов в боковых нефах.
— Сколько их?
— Чего сколько?
— Досок.
— На месте разберешься.
— А документы есть?
— Какие еще тебе документы!
— Ну… накладная… спецификация… ассортимент.
— Вот документы там тоже на месте получишь и привезешь.
— Машина какая?
— Машина? А на троллейбусе не доедешь?
— А обратно?
— Слушай, ну ты что, ребенок, вообще ничего не можешь? Закажешь в автопредприятии, оплата по безналичному.
Еду. Ищу. Опрашиваю всех. Нахожу доски. Двенадцать кубометров. Шестиметровая дюймовка, двадцать сантиметров ширины. Договариваюсь о машине. С грузчиками не договориться — их безнал не колышет, а у диспетчерской свои заботы. Звоню в музей, велю столяру гнать пять-шесть рыл молодежи. К вечеру с шестью мэнээсами загружаю шаланду. К ночи разгружаем ее под колоннаду.
— Ты чего привез?
— Не понял.
— Вот именно что не понял! Они же сырые! Я что за тебя, от завэкспозиции выслушивать всякое должен?
— Значит, так. Сказали привезти — привез. Какие были!
— Ладно, ладно. Только их надо высушить?
— Где я их высушу?!
— Ты меня удивляешь. Где сушат доски?
— В жопе!!
— Ладно, ладно. Не кричи! Позвони на фабрику музыкальных инструментов Луначарского.
— Балалайку для церковного хора купить?
— Ты поостри еще, работничек хренов! Там сушильные мастерские. Оплата по безналичному.
Заказываю шаланду. Снимаю мэнээсов. Везу на фабрику. По акту приемки их уже не двенадцать кубов, а одиннадцать.
Звонят через неделю. Еду, забираю, заносим внутрь, складываем в штабель. Завэкспозицией тщательно мерит штабель рулеткой, перемножает на бумажке. Девять с половиной кубов. Матерится со вкусом и виртуозно: хранитель культуры.
— Усушка и утруска, Георгий Георгиевич. Везли, бросали, сушили.
— Чтоб у вас так усохло, чтоб трясти нечем было!
Приходит директор, клеит прядь поперек лысины:
— Юра, да обойдемся мы без этих досок. Я с самого начала был против подиумов. Они перспективу едят.
— Это вы меня, Слава, все едите! Вашу мать, полгода ждал этих вонючих дров!
Через полгода:
— Доски отвезешь в Гатчину, сдашь на древообделочный комбинат. Вместо них возьмешь древостружечные плиты на планшеты. Я с замом по производству договорился.
Грузим. Явно меньше девяти с половиной кубов. Десяток досок мы со столяром сами унесли в столярку, пригодятся.
Зима, серо, скользко, шаланда еле ползет. Ноет, выматывает душу и ползет. Эдак я вернусь завтра.
— Давай, отец родимый! — погоняю извозчика. — Я тебе сколько хочешь часов и километров подпишу!
— Да скользко же.
— Нас же все обгоняют, ты посмотри!
Он бубнит про гололед, резину и тормоза. Но я давлю на него, он давит на газ, мы разгоняемся: бодримся, веселеем.
И на повороте слетаем с дороги в кювет, в поле. Шаланда опрокидывается на бок, выворачивая замок тягача. Доски — веером по всему снежному полю.
— Как они меня заколебали!.. — молюсь я лесопильному богу.
Водитель безропотно обследует свое несчастье. Мокрый снег выше колен.
— Трактор нужен, — произносит он священное заклятие. Он маленький, старый, скромно-жуликоватый, и его ничем не пронять.
Я уезжаю на попутной в Гатчину. Организовывать помощь с древокомбината.
Зам по производству спокоен, будто они только и собирают доски по полям. Звонит насчет трактора, отряжает работягу мне в помощь на погрузку, гонит со мной разгрузившуюся во дворе шаланду.
В собор я вернулся послезавтра.
— Слушай. У тебя уже есть опыт работы с пиломатериалами…
— Юрий Арсентьевич, вы какого роста?
— А что?..
— У нас с Гомозовым в подвале шесть досок осталось, он из них прикидывает гроб на продажу сделать.
Реставрация
Где-то вверху под сводами, на полпути к раю, торчали два полукруглых балкончика. Там, среди света и воздуха, помещались два привилегированных кабинета. На один каждое утро карабкалась и задыхалась Софья Абрамовна, профессор Рутенбург. Писать монографию о раннем христианстве. С собой она волокла судки с обедом. Наверху пряталась запрещенная плитка. Спускаться и подниматься дважды в день было свыше ее сил. Десять лет она писала заявления на кабинет внизу. Там все было занято директором, хозчастью и экскурсоводами. Раз в год она грозила директору выброситься с балкона.
На втором балконе бессменно, как в гнезде, жил реставратор Семен Израилевич. Казалось, он там и вылупился лет семьдесят назад. Он умудрился провести себе в гнездо параллельную телефонную линию, и теперь только седой птичьей головкой крутил над краем. Телефонировал заказы с доставкой наверх.
Семен Израилевич снисходительно и сочувственно относился к всеобщей неумелости и безрукости. Расставаясь с выполненным заказом, он безнадежно махал рукой и отворачивался, вздыхая. Отреставрированную икону четырнадцатого века, отмытую, осветленную и закрепленную, на отпаркетированной доске с ювелирно собранным левкасом, он вложил Рашковой в руки и сжал ее пальцы поверх предохранительной шелковой бумаги, Рашкова порозовела от благодарности и любви к искусству, пискнула все слова, поцеловала Семена Израилевича в лобик и уронила икону с балкона.
Внизу с ней от истерики сделался приступ смеха.
— Четырнадцатый век!.. — заливалась она. — Четыре тысячи рублей! Ха-ха-ха!.. Пополам… ха-ха-ха!
А в столярке телефона не было, поэтому к нам пришли из экскурсоводской и передали вызов наверх.
— Вот эту картину, — застенчиво сказал Семен Израилевич, — надо отнести для дальнейшей работы в реставрационные мастерские Русского музея. Они ждут. Игорь, я могу доверить только тебе. И твоему… другу. — И он показал пальчиком на огромное полотно два на три, вылезавшее на лестницу.
— Семен Израилевич, — сказал Игорь, — эту мондулу я лично год назад поднимал к вам на веревке. С Валерой и Толиком.
— И что? — не понял Семен Израилевич.
— Хорошо, я понял, — сказал он.
Он достал из шкапчика у стенки две мензурки, поставил на табурет, снял с полки колбу и отмерил струю.
— Немножко спирта, — пояснил он.
Шпателем отделил в кастрюльке два ломтя массы типа студня и расположил на жестяном подносике. Студень пах рыбой и медом одновременно.
— Осетровый клей? — понюхал Игорь.
Мы закусили реставрационный спирт реставрационным клеем и сказали, что и ничего бы страшного от курения картинам не было. И стали примеряться к картине. Она не пролезала в повороты лестницы в стене.
— А снять с подрамника нельзя? — интимно заканючил Игорь. — Я бы мигом! А потом обратно как было.
Мы спустили картину на веревке и отнесли в Русский музей. На набережной канала нас парусило, как яхту.
Да, так я всего лишь хотел сказать, что когда мы выносили из Русского музея картину после реставрации — нас никто ни о чем не спросил: ни в охране, ни на выходе, ни во дворе, ни милицейский пост у ворот. Тащат двое в черных халатах здоровенную картину через главный вход — и так и надо.
— Давай завтра еще одну вынесем! — размечтались мы.
Пыточная камера
Прошлый завхоз, Михалыч-старый, был дока. Он двинул четыре тысячи квадратов реставрационного оцинкованного железа, перекрыл собор обычной кровельной жестью, на разницу купил черную «Волгу», полученную по музейной разнарядке, и свалил в туман, сделав ребенка восемнадцатилетней машинистке.
Новый зам по АХЧ, Арсентьич, завидовал предшественнику обескураженно. Все было сперто до него.
— Административно-хозяйственная часть — базис учреждения, — повторял он. И посылал нас с Игорем на разведку в неучтенные закрома и забытые залежи.
— Полный списочек запасников представите — чего, где, сколько!
В бесконечных подвалах западного крыла колоннады недавно нашли восемнадцатиметрового Будду. В тридцатые годы его привезли из Бурятии, разоряя дацаны. Разобрали по секциям, перегрузили с верблюдов в вагоны, и свалили здесь. Потом все вымерли в блокаду, а документацию сожгли в буржуйках. Теперь Будде радовались, как кладу. Описали, обфотографировали и сделали две кандидатские диссертации. Арсентьич так горевал, словно найди его он, так продал бы на медь. В одной из экспедиций в катакомбы восточного крыла мы нашли паркет. Роскошную буковую плаху. Стопки были ровно обернуты буковым же шпоном и обтянуты латунной проволокой.
— Миха-алыч забыл!.. — умилился Игорь. — Он по-срочному увольнялся, дир следствием грозил.
Паркета набиралось квадратных метров сто. Было естественно продать его кому-нибудь для дачи. Мы прикинули стоимость и поздравили друг друга с праздником.
Вдохновленные нежданным богатством, мы углублялись в подземные ходы, как кладоискатели. Фонарик выхватывал из мрака ящик застывшего цемента, кладбищенский железный крест, полное собрание сочинений Сталина, чей-то бюст с эполетами и банки из-под краски. Мы пригибались гуськом, свод стукал в макушку.
Вдали показался свет.
— Интересно, куда это мы вышли?..
Проход расширился, свод поднялся, электрическая желтизна обогатилась багрово-красным оттенком. Донесся фальцет Жеребиной, перечислявший ужасы Средневековья. И мы выбрались с тыла в пыточную камеру, которой замыкалась подвальная анфилада экспозиции. Стараясь не порушить жаровню, дыбу, муляжи палачей с жертвой и прочие испанские сапоги, полезли наружу.
Нас оглушил хоровой вопль. Вопили дети, и ледяной ужас смерти являл себя в невообразимых дискантах. Там оцепенел класс пионеров, и волосы их стояли дыбом. Посреди их высилась Жеребина, глаза ее расширились за границы очков и она хватала ртом воздух.
Мы сделали успокаивающие жесты — и тогда они ломанулись прочь, в панике спотыкаясь и падая друг на друга. Снесли вертушку с фотографиями, опрокинули витрину и рыцарский доспех, крик рассыпался на звуки индивидуального спасения с надрывными задыхающимися подстонами. Мужественная Жеребина, как мать-наседка, прикрывала их сзади раскинутыми крыльями, суетливо подпрыгивая.
— Какие-то беспокойные пионеры, — сказал Игорь.
— Ну, не мы же их испугали, — усомнился я.
Через пять минут мы отпаивали Жеребину заначенной бутылкой пива, влив туда для лечения отстоянной политуры. Она не попадала сигаретой в рот и смешливо взрыдывала. Детей след простыл, прощальные угрозы учительницы мы застали.
— Вы же идиоты! Кретины! Надо же думать! Дети! Там же темно! Я же специально рассказывала, чтоб страшно! И тут вы! Рожи! Это же ужас! Можно же сойти с ума!
Народ млел в восторге и требовал реконструировать ситуацию в деталях. Картина складывалась незаурядная.
У пятиклассников по истории Средневековье. Учительница сдала класс и гуляет. Жеребина им в подвале — про инквизицию, аутодофе, «норнбергскую деву» с шипами внутри футляра, охоту на ведьм и пытки еретиков. Экспонаты подлинные. Пробирает.
А вот и главный экспонат — настоящий пыточный подвал. Вот это дыба, на ней пытаемого поднимают к потолку, вывернув руки. Это жаровня, на ней раскаляют щипцы рвать тело. Это испанский сапог, он раздавливает кости ног. Полутемно, потому что подвал освещен только светом углей жаровни. Монах за столом записывает признания. Несчастная жертва лежит на скамье обнаженная, в крови (ну, чресла прикрыты), палач с подручным приступают к новой пытке.
И тут в полутьме камеры проявляются два зловеще бледных мужских лица. Чернобородые, с горящими глазами. Они плывут на высоте роста и близятся к нам. Сейчас они покинут камеру! Это высокие худые мужчины в черных балахонах, они живые, они вперились в нас, выбирая жертву!!!
Конечно оцепенели. Конечно заорали. Конечно побежали.
Свет на камеру был поставлен так, что задняя стенка подвала неразличима в полной темноте, ее ободранный кирпич незаметен. И вот вышли мы, в черных халатах и темных штанах. И оба бородатые — у Игоря по контуру чернеет, у меня посредине. Вошли в белый поперечный луч на высоте лиц. Маски смерти и живая мимика.
— Они же полкласса описались! Мальчики же с девочками вместе! Ну вы же хоть соображайте! — Жеребина стала материться.
И таковы законы психологии, что, приятно освеженные этим маленьким приключением, мы только через неделю вспомнили про паркет. Которого на месте не оказалось. Арсентьич двинул. И смотрел добрыми отеческими глазами.
Голубь мира
«…и старый клоун Пикассо, изготовивший по заказу Коминтерна марксистскую голубку, загадившую все стены нашего прекрасного, но — увы! — беззащитного Парижа». Помню со школы эту газетную цитату из мемуаров Эренбурга.
Начало не предвещало дурного, скорее наоборот. К обеденному перерыву Игорь Гомозов, мой технический руководитель и старший столяр, открыл дружеский сюрприз: бутылку портвейна и четыре беляша.
— С утра купил, — принял он похвалу своей предусмотрительности. — Пойдем загорать на крышу?
За колонной черный бархатный занавес скрывал дверь в стене.
— Именно то, — сказал Игорь и отрезал половину занавеса на подстилку.
Мы затопали внутри стены по бесконечному маршу лестницы. Потом она стала винтовой, еще выше каменные ступени сменились металлическими, мелькнуло ощущение подъема на тот свет.
Наконец, мы вывалились через слуховое окно на пологую двускатную крышу, просторную и зеленую, как стадион.
— А? — сказали мы. — Класс!
Внизу шумел Невский, а мы загорали в трусах напротив купола Дома книги. Так чувствует себя снайпер на небоскребе или человек-невидимка. Мы чокались, жмурились, жевали и наслаждались прикосновением ласкового бархата под боком. Черное нагрелось горячо, а ветерок с канала Грибоедова освежал кожу.
— Как прекрасно быть столяром! — пожелал нам я.
— В Казанском соборе, — уточнил Игорь.
Потом мы курили, гуляя по периметру парапета и высовываясь по грудь. Мы рассматривали любимый Ленинград под непривычным ракурсом сверху, как марсианские космонавты.
— Купол! — воскликнули мы. — Мы всегда хотели залезть под купол.
Энтузиазм первооткрывателей распирал нас. Хороший портвейн, хорошая погода, хороший друг. И по железной наружной лестнице, закрепленной меж окон барабана, мы полезли в небо. Над жестяным карнизом купола, венчавшего барабан, близ перекладин открылась дверца.
Внутри замыкалась широкая круговая балюстрада. В центре, как цирковая арена, огражденная низким бортиком, зияла гулкая пустота.
Мы заглянули вниз, фиксируя положение тела и чувство опоры под ногами. Крошечные отчетливые люди ползли мышиным стадом: Перова вела экскурсию. Голоса не доносились.
Я успел подумать, что купол должен умножать и посылать звук, как огромный рупор.
Черт толкнул в ребро.
— Моли-итесъ мне-е в хра-аме мое-ом!.. — загудел я вниз как можно внушительнее, словно джинн из сосуда.
Мы отпрянули назад к стене.
— Ты что, охренел, — фырчал Игорь.
— Где ж услышать глас всевышнего, как не в доме его, — прошептал я.
— Между прочим, директор может выгнать.
— Да? Сам будет оргстекло фрезой пилить.
— Если настучат, ему в Смольном могут выговор дать.
— К психиатру, батенька, к психиатру! Коллективное бессознательное.
Напомнить народу о культурной традиции не вредно, успокоили мы себя с достигнутых горних высот.
Оштукатуренный свод над головой вовсе не был серо-голубым, как виделось снизу. Он сиял белизной. Из центра опускалась бесконечная штанга люстры — стальной стержень в руку толщиной.
— Купол не сплошной, — узнали мы.
— Верх сюда отдельно от внутреннего свода. Над ним.
По продолжению наружной лестницы мы взобрались до самого золотого шара, венчающего макушку купола. Креста тогда не было, из шара вздымался небольшой шпиль. Типа елочного навершия.
Пониже чернела битой рамой еще одна дверца, с площадочкой под ней.
— А там что?
В проемы вылетели голуби.
— Вот где они живут!
— Давай пару поймаем.
— В соборе выпустим.
— Они поднимутся к куполу — и исчезнут!
Великовозрастные идиоты. Нечего делать. С одной бутылки портвейна.
Мы составили план. Разделили функции. Я сяду в дверце лицом внутрь, заслонив ее. А Игорь пойдет в глубь межкупольного пространства и шуганет. Они захотят улететь в дверцу, а мимо меня трудно протиснуться. И я двух поймаю.
Там было метра полтора меж кирпичным сводом и жестяной покрышкой. Он ушел, согнувшись, и шуганул!
Читать бесплатно другие книги:
