Начало звёздного пути Санфиров Александр

– Да, Илья Игнатьевич, только как же так, это же нонсенс? Нельзя же так шутить, представляться чужим именем.

– Ух ты какие слова выучил! – обрадовался Вершинин. – Ну точно обведешь княгиню вокруг пальца. Давай иди, не бойся, – и он тихо засмеялся, представляя себе последствия своей каверзы.

Когда они зашли в библиотеку, хозяин громко отрекомендовал княгине своего протеже. Людмила Алексеевна внимательно осмотрела своего партнера по карточному столу.

«Удивительно как похож, весь в отца, – подумала она, – интересно, от кого у Андрея Григорьевича сынок, и как он ухитрился все скрыть. И кто его мать?»

От неудовлетворенного любопытства у нее даже перехватило дыхание. Она откашлялась и предложила молодому человеку присесть.

Вершинин, внимательно наблюдавший за реакцией княгини, произнес:

– Прошу меня простить, но я вас оставлю на некоторое время, другие гости тоже требуют моего внимания. Да, и не забудьте, что через два часа нас ждет ужин.

Вершинин вышел, а княгиня приступила к распечатыванию первой колоды карт.

Прошло полчаса, противник Людмилы Алексеевны явно вначале волновался и делал ошибку за ошибкой, и победа в первой партии досталась ей. Но вот со второй счастье княгине изменило, молодой человек сидел с непроницаемым лицом, карты, когда он тасовал колоду, вихрем летали в его руках.

Княгиня пыталась несколько раз разговорить его, но молодой человек отвечал односложно и не сообщил никаких интересных для княгини сведений. Но она по его отличному французскому сделала заключение, что сын князя воспитывался во Франции, потому что такого выговора в российской провинции не приобретешь. По-русски же он говорил с большим трудом и коряво. Только на третьей партии до нее дошло, что у партнера отличная память, и он прекрасно знает, какие карты у нее и какие в колоде.

Да, такого афронта Людмила Алексеевна не испытывала давно, у нее сразу испортилось настроение, и она с раздражением кинула карты на стол. В это время, как будто специально карауля этот момент, в библиотеку зашел Вершинин.

– О, голубушка, вам уже наскучила игра, так давайте присоединяйтесь к обществу, а ты, Николенька, иди к себе.

Когда парень вышел. Людмила Алексеевна забасила:

– Игнатьевич, ну это же просто чудо, этот Николай не оставлял мне ни одного шанса. Где он так наловчился, что-то я не припоминаю, что его отец мог так играть?

Хозяин отделался парой ничего не объясняющих фраз, и они пошли в сторону столовой.

– Да, Илья Игнатьевич, ты же обещал мне показать своего дурачка-лакея? – вдруг вспомнила княгиня.

По лицу Вершинина начала расплываться широкая улыбка, и, наконец, он не выдержал и расхохотался в полный голос.

– Ой, не могу, простите, княгиня, это нервное, понимаете, вы же с ним уже познакомились.

– Где, когда? – недоуменно воскликнула та.

– Ха-ха-ха, вы же с ним полтора часа в картишки перекидывались, – задыхаясь от смеха, сообщил помещик.

По лицу его собеседницы быстро менялись эмоции от удивления до гнева. Но потом, опасливо оглянувшись по сторонам, она тихо спросила:

– Вы ведь не просто так увели меня в библиотеку?

– Ну конечно, – вытирая слезы, выступившие от смеха, сказал Вершинин, – не хотел, чтобы свидетелями вашего проигрыша стал еще кто-нибудь.

– Илья Игнатьевич, – со странным выражением на лице сказала княгиня, – а ваша обмолвка про Шеховского – это серьезно?

Вершинин, уже успокоившись, веско сказал:

– Совершенно серьезно, и сейчас всё зависит от решения князя. Прошу вас пока не распространяться об этом. Подождите хотя бы неделю.

Говоря эти слова, Илья Игнатьевич внутренне смеялся еще больше. «Как же, вытерпишь ты, пожалуй! Сегодня же вся история будет рассказана с десяток раз. Разве что про карточный проигрыш умолчишь».

Ужин прошел хорошо. Французские блюда пользовались большим спросом, да таким, что гости забыли про танцы. Но все же, когда они вновь начались, Катенька на них уже не появилась, и Артемий зря оглядывал всю анфиладу комнат в ее поисках.

И только когда сестрички сообщили ему, что у Кати разыгралась мигрень, и она уже сегодня больше не спустится в зал, он успокоился и начал искать другой объект для ухаживания.

На дворе стояла морозная ночь. Огромная, в полнеба луна заглядывала в маленькую спаленку Катеньки. Та сидела на кровати, обхватив руками колени, и плакала. Звуки праздника уже утихли, гости кто уехал, кто остался во флигелях на ночлег, предвкушая завтрашнюю охоту. А она все не спала и рыдала над своей плохой жизнью.

«Ну, почему я такая несчастная, вот зачем Фекла привезла этого несносного Николку. Я так ждала сегодняшний вечер, и что? Как только увидела его тоскливое лицо, сразу все стало не так. И даже Артемий мне не смог помочь забыться. Ах, я влюблена в мужика! Если бы кто это узнал, меня бы все обходили стороной и презирали».

Бедная девочка, она даже не подозревала, что для всех ее служанок эта влюбленность была ясней ясного, вот только до ее отца, жившего совсем в другом измерении, это никак не доходило. А рисковать сообщить ему об этом никто не хотел.

Но все же сон постепенно взял свое, и Катя мирно спала, прижимая к себе свою любимую куклу.

Рано утром всех обитателей и гостей усадьбы разбудил собачий лай. Чуть ли не сотня борзых собак и гончих была приведена егерями под окна имения. И сейчас они ожидали, когда выйдут загулявшие охотники. И те вскоре появились. На улицу вышел Илья Игнатьевич в охотничьем костюме, ему тут же подвели лошадь, а повар подбежал с приличной стопкой водки и соленым огурцом.

Вершинин махнул стопарь и аппетитно захрустел огурцом.

– Эх, хорошо пошла, – выдохнул он, потом перекрестился и сказав:

– С богом, – прыгнул в седло.

После отъезда охотников имение на некоторое время затихло, а потом потихоньку начали вставать те гости, кто не пожелал отправиться на охоту. Маршрут у всех был один: утренний туалет, а затем столовая, где вымуштрованная Феклой прислуга уже ставила всё для завтрака. Для каждого гостя на стуле лежала небольшая табличка с фамилией, чтобы они сразу разобрались, где им сесть. К завтраку в основном подошли дамы, мужья которых умчались за добычей в лес. И сейчас они могли вволю посплетничать о вчерашнем вечере, хозяине дома и многом другом.

Но ва-банк этого праздника сплетни сорвала княгиня Дубинская. Ее новость оказалась настолько ошеломительной, что дамы чуть ли не срывались с мест, чтобы ехать домой и рассказать всем подругам и знакомым о таком экстраординарном событии.

Все жаждали увидеть главного героя ее рассказа. Но вот повода его позвать сюда не было. И хотя все знали, кто хозяйка в этом доме, никто просить ее по этому поводу не желал. Не из-за того, что она была взята Вершининым из крестьянок, а потому, что за эти годы все узнали ее тяжелый характер, и то, кто решает в этом доме, кого пригласить на праздник, а кого нет. А быть отлученным от такого богатого дома никому не хотелось.

Но все же, когда разодетая Фекла спустилась в столовую, чтобы спросить, всем ли довольны гости, княгиня Дубинская обратилась к ней:

– Э, милочка, не будете ли вы добры прислать нам для услуг вашего лакея Николая?

Лицо Феклы оставалось спокойным и доброжелательным.

– Конечно, как вы пожелаете, только он немного неуклюж, и пахнет от него не очень, – ответила она.

– А это ничего, ничего, пусть сейчас же подойдет, – обрадовалась княгиня, не ожидавшая такого быстрого согласия.

Фекла улыбнулась и, пожелав всем приятного аппетита, вышла.

Прошло несколько минут, и в зал вошел огромный волосатый мужик звероподобного вида, низко поклонился и сказал:

– А чо делать-то надо, барыни, меня Фекла Прововна прислали. Иди, говорит, Николай, тебя, мол, господа для услуг требовают.

Минуту в комнате царило молчание, затем прыснула одна дама, затем другая. Княгиня побагровела и сидела красная, как рак, а дамы уже смеялись во весь голос.

Мужик недоуменно смотрел на смеющихся женщин, пока одна из них, не переставая смеяться, махнула ему рукой.

– Иди, иди себе, Николай, с богом.

Тот опять низко поклонился и вышел из комнаты, оставив за собой яркий запах навоза.

У Феклы после шутки, которую она устроила, настроение было отличным. Она что-то даже напевала себе под нос. Конечно, ведь так уязвить эту старую стерву ей еще ни разу не удавалось, тем более что формально она все сделала правильно. Дубинская ведь не конкретизировала просьбу, себе на голову, а просто попросила предоставить им Николая, что и было сразу исполнено. Представляя лицо княгини, она даже засмеялась.

В это время на нее вылетела полуодетая Катенька.

– Фекла, – задыхаясь от быстрого шага, взволнованно сказала она, – ты не знаешь, где сейчас Николка?

– Случайно знаю, – ответила Фекла и в свою очередь спросила: – А тебе зачем его искать?

Катенька уставилась на нее и спросила:

– Феклуша, а правда, что ты его взяла в дом, потому, что узнала, что он сын Шеховского?

Фекла засмеялась.

– А с чего ты взяла, что он его сын?

– Ой, Фекла, не смейся, сегодня уже вся дворня это обсуждает. Мне Аленка все доложила.

Фекла стояла, смотрела на Катеньку и думала: «Вот старый козел, меня предупреждал, чтобы не распускала язык, а сам всё выложил. А ведь приедет домой, на меня будет бочку катить».

– А вот мне про это еще никто не рассказал, – пожаловалась она Катеньке, – может, расскажешь, что дворня говорит.

– Расскажу, только скажи, где Николку отыскать?

– Ну, до вечера не увидишь ты его. Взял его с собой Илья Игнатьевич, сказал, будет к охоте приучать.

– Вот видишь, – обрадовалась Катенька, – папа бы никогда крестьянина сиволапого на охоту не взял, если только загонщиком идти. Значит, папенька тоже все знает.

Она улыбнулась Фекле, от чего та чуть не обомлела, повернулась и убежала к себе.

Фекла шла по коридору и размышляла. «Ведь я, когда первый раз парня этого увидала, у меня ведь тоже всю голову напрочь отшибло, только и думала, как бы его к себе забрать. Даже рядом было волнительно стоять. А сейчас хоть бы что. Может, и на Катьку он так же подействовал, только у нее это не прошло. Так ведь и Аленка первый день к нему неровно дышала, а сейчас только посмеивается. Как будто приворотным зельем его в тот день мазали. Ох, и что же теперь будет. Катька девка упрямая, вся в отца. Надо с этим князем новоиспеченным серьезно поговорить, чтобы как-то это дело уладить. А то ведь с нее станется с ним бежать куда-нибудь. Как там, в прошлом году у Корзиных, дочка с гусаром сбежала».

«Ох, ну и дел я натворила, – вздохнула она, – сидел бы он в деревне, и все было тихо и мирно. Работал бы в батраках у тяти, потом бы кто-то из сестер его бы и женил на себе. Тут и сказочке конец бы был. А сейчас не поймешь, чем дело закончится. А Вершинин, ну надо же, ведь кому-то из гостей ляпнул про Николку. Хотя Илья так просто ничего не делает, если сказал, значит, что-то надумал. Ладно, приедет, обязательно спрошу».

И с этими мыслями она пошла дальше, заниматься тем, чтобы оставшимся гостям не было скучно в доме.

Княгиня после второго за сутки «щелчка по носу» находилась в отвратительном настроении. Даже самые терпеливые ее товарки тихонько обсуждали между собой, что разлитие желчи сегодня у Людмилы Алексеевны самое большое за этот год. Она решила не дожидаться обеда и велела запрячь лошадей, и около часу дня отбыла, под приветливое прощание Феклы и оставшихся гостей.

Если бы Вершинин слышал, как она, сев в сани, ткнула клюкой кучера в спину и сказала:

– Едем в город, в усадьбу, а потом к князю Шеховскому, – то он бы еще раз поздравил себя с удачно разыгранной комбинацией по легализации Николки в новом статусе и хорошим пониманием женской психологии.

Теперь ему не надо будет при своем приезде к другу много рассказывать и объяснять.

Все, что можно, уже будет рассказано и додумано княгиней Дубинской.

Князь Андрей, как обычно, проводил время в своей любимой бильярдной, в которой кожаная мебель и столы впитали в себя запах дорогого табака и вина. Он сидел перед камином, который ему соорудили лет десять назад, когда его впервые выбрали предводителем губернского дворянства, и ему понадобилось уютное место для частных совещаний. Но вот уже три года как из-за болезни ему пришлось оставить этот пост, хотя губернатор очень просил его не уходить. Поэтому сейчас здесь почти никто не бывал. Еще первый год его вспоминали, часто навещали с визитами, то теперь только редкие наезды Вершинина, друга военной молодости, оживляли его тоскливую жизнь. В огромном доме у него оставалось несколько слуг, почти таких же старых, как и он сам. Отношения между ними уже давно не напоминали хозяина и прислугу, а больше нянек, опекающих капризного ребенка.

Сейчас он, прочитав очередную книгу, доставленную ему книготорговцем, собирался писать на ее полях свои замечания. Зачем он делает, он и сам не знал, потому что после этого книга с аккуратно обрезанными страницами ставилась на свое постоянное место на полке и практически никогда оттуда не снималась во второй раз. Уже стемнело, и он никого не ждал, когда зашел его камердинер Степан и с кислым выражением лица передал визитку княгини Дубинской, в которой выражалась надежда, что она сможет сегодня увидеться с князем.

«Лучше она, чем никого», – подумал князь и сказал Степану:

– Проводи княгиню в гостиную. Я сейчас туда подойду.

Степан ушел, шаркая войлочными чунями и ворча себе под нос:

– Ходют тут всякие, делать им нечего, сидела бы старая чувырла дома, в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выпустит.

Когда князь, переодевшись, зашел в гостиную, там было уже светло. Степан, несмотря на ворчание, знал, как следует принимать знатных особ.

– Людмила Алексеевна, рад вас видеть. Вы как всегда неотразимы, я смотрю, время над вами не властно, – с улыбкой приветствовал гостью Андрей Григорьевич.

– Ах, князь, оставьте ваши комплименты для молодых, – отвечала довольная и даже зардевшаяся от слов князя княгиня, – вы все такой же бонвиван, как раньше.

– Ну что вы, княгиня, вы мне льстите, какой из меня теперь бонвиван. Так, одинокий больной старик, продолжающий жить просто по привычке. Проклятая подагра не дает покоя, – пожаловался князь.

– И не говорите, Андрей Григорьевич, – начала в ответ свои жалобы княгиня, – у меня так под погоду суставы ломит, просто ужас. Вот только лопух летом спасал, как оберну колени, так с неделю отойдут боли, а потом снова маюсь.

Князь махнул рукой:

– А мне и лопухи не помогают, а хорошего врача найти не могу. Лет пять назад тут одного француза приказал выпороть за неудачное лечение, так с тех пор они меня, как черт ладана, боятся. Да ладно, чего о своих болячках говорить, их от этого меньше не станет, лучше расскажите мне, что в мире делается. Может, я чего пропустил?

– Была я тут на балу у Вершинина Ильи Игнатьевича, – с таинственным видом сказала княгиня и замолчала.

– Ну-ну, я слушаю, продолжайте, – потребовал заинтригованный князь, – как там мой приятель поживает?

– А поживает он неплохо, сегодня с утра на охоту уехал.

– Так вы что, – с подозрением спросил князь, – его не дождались, уехали раньше и прямо ко мне?

– Ну, не прямо, – не смутилась гостья, – вначале заехала к себе, мне же надо было приготовиться к визиту.

– Так-так, – протянул князь, – давайте, Людмила Алексеевна, рассказывайте уж всё, что там произошло такого, что вы приехали ко мне, как на пожар.

– А ничего особенного там не произошло, милейший Андрей Григорьевич, только Вершинин обнаружил среди своих крепостных сынка вашего незаконного и собирается вам его представить, – торжественно заявила сияющая княгиня.

Князь смертельно побледнел и покачнулся, сидя в кресле. Княгиня с ужасом подумала, что перестаралась, и сейчас ее собеседника хватит удар. Но Шеховской уже приходил в себя, он уселся поудобней, глубоко вдохнул, бледность на его лице уменьшилась.

– И что же, Вершинин так и объявил всем такую новость? – спросил он.

– Нет, что вы, он сказал только мне, а этот Николай, кстати говоря, вылитый вы в молодости, – призналась княгиня.

Князь уже полностью пришел в себя и начал соображать.

«Ну, похожих на меня может быть сколько угодно и без родства, это не доказательство. А Илья, вот хитрец, использовал княгиню как посыльного, а она даже не догадывается об этом», – внутренне улыбнулся он.

– А при каких обстоятельствах вы увиделись с этим так называемым сыном? – спросил он княгиню.

Та явно замялась, но потом все же ответила:

– Мы с ним играли в вист.

Шеховской вытаращил глаза:

– С крепостным?!

– Понимаете, Андрей Григорьевич, Вершинин мне представил его как вашего отпрыска, воспитывавшегося во Франции, и он действительно говорил по-французски лучше, чем на родном языке. А так как он был очень похож на вас, я и не усомнилась нисколько.

– Ну, а в карты вы у него выиграли? – нетерпеливо спросил князь.

– Увы, я проиграла полностью, – со злостью сказала княгиня.

– Ха, возможно, это и мой отпрыск, – с надеждой заговорил Андрей Григорьевич, – а что Илья, не привел каких других свидетельств за наше родство?

– Нет, но намекнул, что у него они есть, – сообщила Людмила Алексеевна.

Когда два десятка охотников уже отъезжали от имения, к Илье Игнатьевичу пробился один из егерей и о чем-то ему сообщил. После чего от Вершинина поступил приказ пока собак убрать, и весь отряд на махах отправился за так не вовремя вылезшим охотником. Николка скакал на коне сзади основной группы и пока не мог понять, что послужило причиной изменения планов хозяина. Но когда они въехали под полог елового леса и спешились, все стало ясно. Егерь нашел недавнюю берлогу, и Илья Игнатьевич хотел вспомнить молодость и взять медведя на рогатину.

И вот возбужденная толпа отправилась за медведем. Многие из гостей были еще пьяны, а другие, и в том числе хозяин, уже добавили, поэтому все были веселы и беспечны.

Узенькая тропка следов привела их к огромному еловому выворотню, уже прилично заваленному снегом. Почти в самом центре снегового пятна было заметно небольшое отверстие, откуда вилась еле заметная струйка пара. Народ расположился полукольцом около упавшего дерева, смех и шутки смолкли, и все напряженно смотрели, как дюжие егеря вырубают длинные жерди. Много времени это не заняло, и вскоре они стояли рядом с берлогой, готовые тыкать туда этими палками. Илья Игнатьевич взял в руки дедову рогатину. Красивая вещь, отделанная серебром, представляла собой стальное копье с приклепанной к нему перекладиной, насаженное на деревянный шест, она и должна была остановить рывок зверя. Илья Игнатьевич примерился, опустил деревянный конец рогатины ближе к земле и махнул егерям. Те дружно опустили свои жерди в берлогу, где сердито рявкнул медведь. Шуровать в берлоге пришлось не одну минуту, и когда все уже устали ждать, из берлоги, подняв в воздух тучу снега, выскочил медведь и понесся на Вершинина, он не встал на дыбы, как ожидал помещик, а, наклонив лобастую голову, проскочил под рогатиной и подмял того под себя. Все застыли от неожиданности. И только Николка без раздумий прыгнул вперед и, подхватив рогатину, упавшую на снег, ударил медведя в бок, так, что ее острие вошло в него до перекладины, затем напрягся и снес бьющуюся в судорогах тушу медведя со своего хозяина.

Только тут молчание закончилось, вокруг загомонили, к лежащему бросились сразу несколько человек. Но Илья Игнатьевич уже вставал. Его мохнатая шапка была разодрана в клочья, на плече был выдран кусок одежды до голого тела. Но, к удивлению окружающих, на нем не было ни царапины.

– Водки мне! – выдохнул он.

Моментально ему была налита стопка.

– И ему, – его палец показал на Николку.

Когда водка была налита, он звонко чокнулся со своим крепостным и единым глотком выпил до дна. Николка повторил действия хозяина. Но получилось у него плохо, жгучая жидкость пошла не в то горло, и он начал судорожно кашлять.

Тем временем Вершинин и остальные охотники осматривали медведя.

– Ну, парень и силен, однако, – сказал кто-то из гостей, – зверя сдвинул рогатиной, в первый раз такое чудо увидел. В этом медведе весу пудов двенадцать.

Между тем как дворяне, собравшись в кружок, пили, закусывали и похлопывали снисходительно по плечу Николку, медведя перегрузили на подъехавшие сани, и те поехали в сторону полей, откуда уже доносилось тявканье борзых, по-прежнему бывших на сворках у доезжачих. Медведь оказался не очень крупным, но лиха беда начало. Судя по словам, настроение Вершинина оставалось боевым. Он уже отошел от произошедшего и, сменив одежду, начал выбираться из бурелома, чтобы продолжить охоту. И вскоре вновь кавалькада охотников направилась к следующему лесному острову, чтобы кинуть туда стаю гончих.

К острову подъехали, когда солнце уже ярко светило и свежевыпавший снег слепил глаза своей белизной. Стая гончих была отпущена и молча исчезла в лесных зарослях. Охотники не теряли времени и, разъехавшись по лазам, продолжили прием горячительных напитков, в то время как егеря и доезжачие, с трудом удерживающие рвущихся борзых, с завистью смотрели на них.

Неожиданно из глубины леса донесся низкий голос выжлеца. И сразу за ним погнала волков вся стая, заливаясь на разные голоса.

– Ого, – сказал довольно главный выжлятник, – опять Будила первым начал.

Все побежали к коням и, уже сидя на них, пристально вглядывались в край леса.

Спустя пару минут там появилась первая черная точка, за ней вторая. Доезжачие отпустили свободные концы ремней свор, и борзые, почуяв свободу, рванули вперед. И вся охота устремилась за ними. Николка скакал опять последним, но все равно от быстрого бега коня, бьющего в лицо ветра и охотничьего азарта, хотелось кричать от счастья.

Вот борзые остановили первого волка, но боясь огромного черноспинного зверя, не брали его, и Илья Игнатьевич, подъехав первым и слегка наклонясь, ловко ударил его арапником, и вся стая борзых вмиг сомкнулась над серым хищником.

Охота с переменным успехом продолжалась почти сумерек, и только после этого все направились в сторону имения.

Илья Игнатьевич чувствовал себя не очень хорошо. Тот нервное возбуждение, которое поддерживало его после схватки с медведем, прошло. И он ехал и представлял, что бы могло случиться, и который раз поблагодарил Бога, что взял с собой Николку.

«А ведь, если бы не он, быть бы тебе, Илья, без головы», – в который раз подумал он, и его пробрала нервная дрожь. Когда они подъехали к усадьбе, там уже их ожидали, во дворе горели факелы, а из окон кухни доносились аппетитные запахи.

Сегодня уже всем было не танцев. Но гостям, сидевшим за столами, вполне хватило сегодняшнего происшествия, чтобы найти темы для разговоров. Илья Игнатьевич, после того как поел, немного отошел, и его уже так не потряхивало, как в дороге. А после второй рюмки его слегка развезло, и он с удовольствием поддерживал разговор за столом. Когда Фекла мимоходом сообщила ему, что княгиня Дубинская отъехала домой, он отошел с ней сторону.

– Хм, что же ее светлость ничего не сказала, по какой такой причине она так срочно собралась? – спросил он равнодушно.

– Не знаю, – пожала плечами Фекла, но тут же рассмеялась и на ухо ему рассказала про свою шутку. Илья Игнатьевич, услышав эту историю, заржал не хуже жеребца и пошел обратно к столу, представляя в голове, как к ожидающим невиданного красавца дамам входит Николай, самый здоровенный и страшный ликом конюх в имении.

«Ну что же, наверно, сегодня и Шеховскому всё расскажет, – подумал он, – так что придется срочно ехать к нему, иначе тот сам со своей подагрой притащится сюда».

Николка, еще ничего не знающий о том, что сегодня знали уже все, шел к себе и не понимал, почему все слуги расступаются и даже кланяются ему. Когда он зашел в свою каморку, его старая бабка грохнулась перед ним на колени и, непрестанно кланяясь, заговорила:

– Прости, князь, Христа ради бабку старую, не гневайся, не виноватая я ни в чем.

Николка от неожиданности шлепнулся на табуретку и спросил:

– Ты чего, бабуля? Может, заболела, с головой что случилось, чего это ты меня князем величаешь.

– Ох, Миколушка, кровиночка ты моя, не бабка я ведь тебе, и отец твой не мой сын Егор, а князь Шеховской! – всхлипнула старуха.

– Ты что говоришь? – шепотом спросил Николка, начиная понимать сейчас странности поведения слуг и Ильи Игнатьевича. – С ума сошла?

Он сидел и слушал монотонный голос Глафиры, которая практически повторяла то, что рассказала Вершинину. Когда она закончила, он сидел какое-то время, обдумывая все, что узнал, а потом обнял старуху и сказал:

– Бабушка, ну так что же, что я не родной тебе, ты же меня вынянчила, вырастила. Разве я могу такое забыть, так что считай, как и прежде, что внук я твой.

Бабка, задумчиво глядя на него, сказала:

– Так-то оно так, но ждет тебя дорога дальняя. Сердце мое вещун, всегда мне правду говорит. Придется нам расстаться вскоре.

Они еще долго беседовали, пока Николку не сморил сон. А бабка все сидела около него, шептала молитвы и тяжело вздыхала.

В этот вечер Катеньку мадам Боже не пустила никуда.

Когда прибыли охотники, она встала в дверях и сказала:

– Кати, я все понимаю, ты увлеклась этим молодым человеком. Он действительно красив и умен. Оказывается, ты первая догадалась, что в нем течет благородная кровь. Я теперь уже не так удивлена, что он выказал такие успехи в учебе.

Но подумай сама. Раньше твою возню, иначе это не назвать, с бывшим деревенским дурачком можно было списать на обычное любопытство, то сейчас ситуация совсем другая. Как я понимаю, Илья Игнатьевич собирается представить Николку его отцу, князю Андрею. Если тот признает его своим наследником, это хорошо, и тогда ты вполне сможешь с ним встречаться, точно так же, как и с другими молодыми людьми твоего круга. Но если князь откажется это сделать, то он останется крепостным твоего отца, что ставит между вами абсолютно глухую стену навсегда. Так что я сегодня тебя никуда не отпущу, чтобы ты своим поведением не скомпрометировала себя перед обществом. Сегодня ты ужинаешь здесь и не спускаешься к гостям, а завтра, когда все разъедутся, можешь вести свой обычный образ жизни. Но я буду внимательно следить за твоим поведением и беседами с этим бастардом, ради твоего же блага.

Но Катенька даже не особенно расстроилась из-за слов гувернантки. В ее сумбурных мыслях князь Андрей давно признал Николку своим сыном, и они уже стояли с ним чуть ли не под венцом.

И сегодня она засыпала с чувством, что завтрашний день подарит ей что-то очень хорошее.

Следующим днем, когда разъехались последние гости, Илья Игнатьевич вызвал Николку к себе.

Когда тот зашел в бильярдную, куда его позвали, Вершинин сосредоточенно пытался положить шар в лузу, выложив на бильярде довольно сложный карамболь. Но у него после вчерашних бурных возлияний слегка тряслись руки и ничего не получалось.

Он выругался и повернулся к скромно стоявшему у дверей Николке.

– Ну что встал, давай проходи сюда, спаситель, – последнее слово он проговорил с иронией, было видно, что у него хорошее настроение. – Вот видишь, – пожаловался он, – никак не могу ударить, как надо, я этот карамболь уже два дня разбираю, но никак не могу справиться. Хм, а может, у тебя получится, – внезапно оживился он, – за неделю прилично выучил французский язык, может, и в бильярд научишься играть за вечер? Ну-ка бери кий в руки.

Николка взял кий и вопросительно посмотрел на хозяина, тот понял этот взгляд и сказал:

– Вот смотри, видишь, ты должен кием ударить по этому шару, он должен удариться по этому и отправить его вот в эту дырку, лузой она называется. А первый шар должен изменить направление, покатиться, удариться о борт и стукнуть по этому шару, а потом еще по одному, и закатиться вот в эту лузу. Понял?

– Вроде понял, ваша милость, – пробормотал парень, – сейчас попробую.

Он наклонился над зеленым сукном, в колеблющемся свете свечной люстры видно было плоховато, всмотрелся, и вдруг как будто что-то произошло, свет стал ярче, а сам шар выглядел необыкновенно четко. И он сейчас понял, в какое место на шаре надо ударить и с какой силой, чтобы слегка подкрученный шар, ударившись об нужный ему, отправил тот в лузу, а сам продолжил свой путь в верном направлении, и он знал, что его руки смогут это сделать. Нужная точка на шаре сверкала яркой звездочкой в его воображении.

Вершинин с усмешкой смотрел на то, как неуклюже Николка держит кий.

«Похоже, ничего у него не получится, это не в карты играть, здесь годами нужно заниматься, чтобы хоть что-то изобразить», – подумал он. Неожиданно парень преобразился, он напрягся, его тело подобралось, как будто он был хищником, готовым к прыжку за жертвой. Удивленному помещику показалось даже, что даже его глаза засветились синим огнем. Николка наклонился еще ниже, подвел кончик кия к шару, потом отвел его назад, а затем резко ударил. Вершинин грязно выругался, глядя, как два шара мягко упали в лузы, а еще два встали так, что загнать их сейчас туда же не представляло никакого труда.

– Это просто невероятно! – воскликнул он. – Этого быть не может. Я тридцать пять лет играю, а тут раз и готово. Ну, Андрей, ты мне за такого наследника по гроб жизни будешь обязан!

Он уселся на диван и, вальяжно развалившись, сказал, обращаясь к Николке, который по-прежнему стоял у бильярда с кием в руках:

– Думаю, что тебе уже все известно, поэтому повторяться не буду, завтра едем в город, к его светлости князю Андрею Шеховскому, знаю в точности, что ты его внебрачный сын, и имею к тому серьезные доказательства. Но бывает всякое в жизни, может, Шеховской и видеть тебя не захочет. Тогда все останется, как есть, ты будешь работать вместе с Карлом Францевичем, помогать ему в управлении хозяйством. А что там дальше будет, пока ни я, ни ты не знаем, и гадать ни к чему.

После визита княгини Дубинской Андрей Григорьевич не находил себе места. Когда та наконец ушла, он не спал почти всю ночь, беспокойно крутился в постели. И все никак не мог решить, как следует ему поступить. С одной стороны, ему хотелось кинуть все, усесться в сани и срочно ехать к Вершинину. Тем более что до Покровского было всего двадцать верст. Но с другой стороны, благоразумие, которым он отличался, говорило: «Погоди, не суетись. Не зря ведь Вершинин спровоцировал Дубинскую на эту поездку, наверняка хотел, чтобы я все обдумал и пришел к определенному решению».

Так, собственно, ничего не решив, он все-таки заснул уже ближе к утру.

Утром, когда Степан, неслышно ступающий своими чунями, принес ему чашку с дымящимся кофеем, то был удивлен неожиданным событием: его хозяин в халате и ночном колпаке сидел и рылся среди кучи книг. На столе лежал девятый том свода законов Российской империи о сословиях, только что вышедший из печати и недавно купленный князем. На книге лежал деревянный ножик, которым князь разрезал страницы.

– Ваша светлость, что же вы так легко одеты и на полу холодном лазаете. Кликнули бы меня, я бы всё сделал, – с назидательным видом произнес камердинер.

– Пшел вон, – кратко ответствовал князь, – кофий только поставь на стол и уйди, пока я не разозлился.

Враз присмиревший Степан пожал плечами, поставил кофе и молча удалился.

После легкого завтрака Андрей Григорьевич куда-то засобирался. Он велел заложить дрожки, так как день обещал быть не особо холодным, а ехать ему было недалеко.

И вскоре он покинул особняк, велев кучеру ехать к дому самого известного стряпчего города Энска. Пробыв у стряпчего около двух часов, он вышел в прескверном настроении и отправился домой. За обедом он неожиданно для слуг потребовал на стол бутылку водки и, выкушав ее до дна, отправился на боковую. Встав часа через два, потребовал бумагу и чернила и уселся за стол, скрипел он пером долго, около него уже валялись несколько измятых листов, которые начинались одними и теми же словами:

Здравствуй, мой старый друг, Александр Христофорович…

Через три часа князь все же сочинил письмо, запечатал его и написал адрес, заканчивающийся словами: «его высокопревосходительству графу Бенкендорфу Александру Христофоровичу, лично в руки».

Утро наступило неожиданно быстро, Николка проснулся с тяжелым сердцем и лежал несколько мгновений, пытаясь понять, почему так тревожно на душе.

«Ах, да сегодня мы едем в Энск, и меня покажут князю. А если я сюда не вернусь, как же бабушка?»

И тут он вспомнил о Кате. Почему-то перспектива, что он никогда не увидит эту худенькую красивую девушку, опечалила его гораздо сильней, чем прощание с бабулей.

Он вскочил со своего лежака и стал торопливо одеваться.

Бабушка уже не спала, а стояла в углу перед иконами и неслышно молилась. Когда она посмотрела на внука, глаза ее были сухими.

– Иди, Николка, иди с богом, я уж не пойду тебя провожать, ежели Господь даст, свидимся мы еще. Нет, так вспоминай хоть иногда свою бабку, свечку в церкви поставь, когда помру.

Они обнялись, и Николка побежал на кухню, перекусить перед дорогой.

На дворе уже заканчивались сборы, Илья Игнатьевич малым отрядом не ездил, народу собиралась много. Николка, перекусив, забежал в вестибюль, чтобы оглядеть себя. Он был одет в поношенную одежду Вершинина, которая была коротковата, и выглядел он сейчас, как типичный бедноватый мелкопоместный дворянин.

В это время на втором этаже мадам Боже, встав цербером в дверях, тихо говорила Катеньке по-французски:

– Кати, я вас умоляю, пожалуйста, когда мы спустимся, ведите себя прилично и просто безразлично попрощайтесь, как это должна делать знатная дама с простолюдином.

Но Катя с мокрым от слез лицом шмыгала носом и только повторяла:

– Он уедет, и я его больше никогда не увижу, почему так несправедливо устроен мир, почему? Я никуда не пойду, не хочу, чтобы он увидел меня такой. Если он будет жить с князем в Энске, все сделаю, но упрошу папеньку, чтобы он купил там дом. Может, я там хоть иногда увижу Колю?

Мадам Боже оглянулась, не подслушивает ли кто их беседу, хотя она и велась на французском, и тяжело вздохнула.

«Ох уж эти девочки, самый плохой возраст, – подумала она, – еще год-другой и эта дурь вылетит из ее головы сама собой, нашла в кого влюбиться. Пусть мальчишка умен и красив, как бог, но в то же время нищий и безродный, и совсем не факт, что князь сможет сделать его своим наследником».

Мадам Боже была очень образованной женщиной для своего времени, и перед тем как отправиться в далекую северную страну, в какой-то мере пыталась изучить ее законы, и знала, что к незаконнорожденным детям в России относятся, скажем, не очень хорошо, и у князя не очень много шансов узаконить все, как положено.

Катенька так и не спустилась вниз, а просидела еще час у окошка, наблюдая в разрисованное морозом стекло, как уезжает, и возможно навсегда, ее первая любовь. Николка же такого чувства не испытывал. Он уже забыл обо всем, и сейчас все его мысли были там, впереди, как его встретит его истинный отец, что эта встреча ему принесет.

Санный поезд медленно двигался по занесенной снегом дороге, и Вершинин сразу понял, что они приедут в город только во второй половине дня. Поэтому он принял на грудь порцию вишневой наливки, спрятался в медвежью полость и задремал. Николке никто наливки не наливал, зимний кафтан у него был не особо теплый, поэтому, чтобы согреться, ему периодически приходилось спрыгивать с саней и идти рядом, через какое-то время ему становилось даже жарко, и он вновь плюхался на охапку сена в старых розвальнях, которые шли последними. Возница был неразговорчив и вообще старался не разговаривать с Николкой, у которого был очень неопределенный социальный статус, кое-кто его величал барчуком, а кто-то вообще никак, так что и возница старался лишнего не говорить. Поездка была неинтересной, вплоть до города тянулись поля, перемежаемые иногда лесом и кустарником. Ближе к Энску они проехали мимо постоялого двора. Но зря верховая охрана глядела на роскошные парные сани Вершинина, он так и не показал носа из-под медвежьей шкуры, и не приказал остановиться для отдыха.

Уже высыпали звезды на темно-фиолетовом небе, когда они въехали в Энск.

На въезде у заставы их проверил караул, и, отодвинув рогатки, пропустил в город. Когда обоз из шести саней и десятка охраны подъехал к тесовым воротам усадьбы князя Шеховского, уже совсем стемнело.

При первом же стуке в ворота, из-за них старческий голос посоветовал стучащим идти своей дорогой, а не то он спустит собак.

В ответ на это Вершинин рявкнул:

– Мишка, мать твою, быстро открывай, не видишь, что ли, кто приехал!

За воротами заскрипел засов, и они открылись. За ними стоял семидесятилетний привратник, которому было суждено оставаться Мишкой до самой смерти. Да он и сам, пожалуй, забыл свое отчество, которое никто никогда не произносил.

– Ваше благородие, Илья Игнатьевич, приехали! – заголосил он. – Вот радость-то какая, уж его светлость обрадуется до невозможности.

Обоз медленно въехал в обширный двор. Все принялись за привычное дело, а Вершинин, подозвав Николку, пошел вместе с ним к хозяйскому особняку.

Когда они подошли к парадному входу, его двери уже гостеприимно распахнулись, у дверей стоял камердинер князи с горящей свечой в подсвечнике.