Начало звёздного пути Санфиров Александр

Он степенно поклонился вошедшим гостям и сказал:

– Простите, ваши благородия, мы уже никого не ждали, и поэтому такой конфуз вышел.

Вершинин нетерпеливо махнул рукой.

– Хорошо, хорошо, пустое всё, скажи лучше, как его светлость Андрей Григорьевич поживает?

– Так неплохо поживает, – последовал ответ, – вашими молитвами, Илья Игнатьевич. Проходите, он вас в гостиной собирался ожидать.

– Так, Степан, вот этот молодой человек пусть пока поскучает, хоть в библиотеку его отведи, он книги любит читать, хе-хе. А я пока пойду с Андреем Григорьевичем посудачу, – распорядился Вершинин и пошел знакомой дорогой в гостиную, а Степан повел тенью следующего за ним Николку в библиотеку.

Они зашли в небольшую залу, и Николка увидел книги. От удивления и восторга он даже остановился и, открыв рот, оглядывал все это великолепие. Когда он впервые попал в библиотеку Вершинина, то ему показалось, что книг там бесконечное множество. Но сейчас, глядя на сотни книг, стоявших на полках, он понял, библиотека его хозяина крайне мала.

– Вот, извольте, сударь, присесть, – раздался голос камердинера, который вывел его из транса. – Пожалте, ежели хотите, роман какой почитайте, Здесь у печки тепло, вам в самый раз будет. Может, чего изволите перекусить, так я мигом.

Так с Николкой еще никто не разговаривал, он понимал, что Степан принял его за приехавшего с Вершининым дворянина, но в грязь лицом он не ударил и ответил соответственно:

– Благодарю, чаю, если можно, и пока всё, я займу время чтением. Вот только роман выберу.

Он подошел к полкам и выбрал первую попавшуюся книгу на французском языке, уселся в кресло и начал читать, сначала нехотя, но потом чтение его увлекло, и он даже не заметил, как неслышно вошел камердинер и поставил на стол поднос с горячим чаем, сливки и пирожки.

Он прочел уже почти треть книги, когда раздались громкие голоса и в библиотеку вошли князь Шеховской и Вершинин.

– Ну, а вот и он, смотри и думай, – громко воскликнул Илья Игнатьевич.

Князь прошел к вскочившему с кресла Николке, который низко поклонился и теперь стоял и смотрел на двух людей, от которых сейчас зависело его будущее.

Андрей Григорьевич взял в руки книгу, которую читал его предполагаемый сын, и его брови поднялись вверх.

– Ты посмотри, что юноша читал, – воскликнул он. – «Пелэм, или Приключения джентльмена»!

Илья Игнатьевич ничего не знал ни о Пелэме, ни об его авторе Бульвер-Литтоне, но сделал вид, что это для него не новость.

– Пст, – произнес он, – парень почти всю мою библиотеку прочитал, у него на чтение одной книги час уходил.

– Скажи, Коля, – неожиданно мягко обратился старик к Николке, – можешь мне пересказать, что ты прочитал?

– Да, конечно, ваша светлость, – торопливо заговорил тот, – даже могу вам начать с любого места до сто десятой страницы, я до этого места дочитал, только там есть слова, которых я еще не учил, конечно, по смыслу некоторые перевел, но иногда буду запинаться.

Князь с помещиком обменялись взглядами, и князь сказал:

– Ну давай, начинай с пятой страницы.

Николка закрыл глаза и начал по-французски пересказывать содержание.

– Погоди-погоди, – сказал князь, – ты по-русски говори, а то, может, память у тебя феноменальная, а как перевести, не знаешь.

Парень вздохнул и начал пересказывать содержание романа уже по-русски.

Князь долго не слушал, захлопнул книгу и положил ее на стол.

– Достаточно, – сказал он. После этого начал внимательно рассматривать юношу. Он подошел почти вплотную, и ему пришлось поднять вверх голову, чтобы посмотреть в глаза своего сына. Он стоял, смотрел на него, и по морщинистому, покрытому шрамами лицу текли слезы.

После непродолжительного молчания он повернулся к Вершинину и сказал:

– Илья, я всегда знал, что ты настоящий друг, еще тогда на редуте на Бородино, когда ты меня вытащил из-под огня. Но сегодня ты не просто сделал это, ты вернул мне цель в жизни. Бог мой! Не знаю, как выразить тебе мою благодарность.

От прочувствованной речи сам Вершинин зашмыгал носом.

– Да что ты, Андрей, ну чего я такого сделал, ну подумаешь, обнаружил парня и всё.

– Нет, Илья, ты знаешь, я ведь старше тебя, и стою уже на пороге вечности, и у меня отношение к высшим силам совсем другое. Я вижу здесь перст провидения, знак судьбы, не знаю, правда, к плохому или хорошему она нас отметила.

Илья Игнатьевич слушал внимательно речи друга, но, по правде говоря, его мистические настроения он не принимал. И сейчас бы предпочел усесться за стол и хорошо выпить, а потом перекинуться в картишки или сыграть партийку в бильярд.

Князь как будто угадал его мысли, позвонил в колокольчик и приказал появившемуся камердинеру:

– Степан, распорядись, пусть люди стол накроют на двоих.

Потом он обратился к Николке, было видно, что он еще не знает, как с ним говорить:

– Э-э-э, Николай, тут, значит, мы так решили, Илья Игнатьевич завтра вольную тебе подпишет. И ты у меня остаешься жить, то, что ты мой сын, через два дня уже весь город будет говорить, так что скрывать тут нечего. А вот официально вписать тебя в метрические книги пока не получается. Я тут предпринял некие шаги, так что будем ждать известий.

Шли дни, Андрей Григорьевич ждал известий из Петербурга, а Николка, или уже теперь Николенька для князя и ваше благородие Николай Андреевич для прислуги, был занят целый день.

Уже на следующий день после того, как Илья Игнатьевич оформил вольную грамоту и, похлопав Николку по плечу, отъехал к себе, князь взялся за его воспитание.

И теперь с утра для него наступило трудное время, учителя сменяли друг друга, оставляя только немного времени для еды и отдыха.

Но юноше нравилось учиться, тем более, все, что ему говорили, намертво впечатывалось в его память. Больше проблем было с танцами и фехтованием, хотя и здесь его успехи были очень необычны и ярки.

Князь на удивление быстро привык к этому и даже выказывал недовольство медленным прогрессом, хотя прекрасно понимал, что для юноши семнадцати лет это весьма и весьма необычно.

Преподаватель фехтования, у которого была небольшая школа в городе, когда князь пригласил его давать приватные уроки, недовольно сморщился, и только весьма щедрая плата явилась тем стимулом, из-за которого он согласился учить «смерда», – как он выразился в частной беседе.

Но Тадеуш Пшезинский уже после первых двух уроков заявил князю, что его сын талант, каких мало, и что он хотел бы, чтобы тот посещал его занятия на дому.

Андрей Григорьевич вмиг раскусил заносчивого поляка.

– Пан хочет похвалиться перед своими учениками, как умеет обучать, – сказал он, когда отставной ротмистр ушел.

Сам же князь также решил принять участие в образовании сына, и в один прекрасный день, когда тот предвкушал, что сейчас наконец отдохнет, он зашел к нему, держа в руках большую деревянную коробку. Поставил ее на стол, открыл, и взору Николки предстали два дуэльных пистолета. Князь вынул один из них и бережно передал ему.

– Сын, так получилось, что из-за неясности происхождения в будущем у тебя могут возникнуть проблемы. И многие из них нельзя будет решить, как только через дуэль. И я хочу, чтобы ты мог защитить себя и славную фамилию своих предков. Я наблюдал за тобой во время фехтования и ясно вижу, что у тебя есть кураж, и ты смело встречаешь противника. Но надо, чтобы именно ты оставался в живых после дуэли, а не твой противник. Так что мы начинаем учиться стрелять. Но для начала я расскажу тебе об огнестрельном оружии. Ты должен научиться ухаживать за ним сам. А то, что будешь хорошо стрелять – это факт. Достаточно посмотреть на твою игру в бильярд, – улыбаясь, добавил князь.

И несколько дней Николенька внимательно слушал отца, разбирал и собирал оружие, и в скором времени мог рассказать ему, в чем преимущество того или иного типа пистолетов. Но когда он легко и изящно обосновал, почему капсульному оружию в ближайшее время не будет альтернативы, князь только почесал затылок и воскликнул:

– Эх, слышали бы сейчас тебя наши генералы!

Но вот пришла пора стрельбы, и они в сопровождении слуг, которые несли все необходимое снаряжение, прошли в ту часть двора, которая издавна служила как стрельбище. Высокая, в две сажени двойная деревянная стена, засыпанная песком, служила достаточной преградой для пуль.

На стену была повешена коровья шкура с нарисованным от руки кругом.

Князь собственноручно зарядил оба пистолета и выстрелил. Когда клубы дыма рассеялись, стало видно, что в круге появилось отверстие. Последовал следующий выстрел, и в круге, ближе к его краю, появилась еще одна дырка.

Андрей Григорьевич гордо посмотрел на своего отпрыска.

– Понял, как надо, так что давай, заряжай.

Николка тщательно прочистил шомполом стволы пистолей и зарядил их.

Князь стоял сбоку и смотрел, как Николка уверенно поднимает руку, в которой не видно ни капли дрожи. Миг прицеливания – и последовал выстрел. Еще не разошелся дым, как последовал второй.

В круге появилось третье отверстие ровно в середине круга.

Князь разочарованно вздохнул и произнес:

– Для первого раза отлично, Николенька, пусть и мимо второй выстрел пустил, но зато первый прямо в яблочко.

– Андрей Григорьевич, – обратился к нему юноша, несмотря на неоднократные напоминания, он пока не никак не мог назвать князя отцом, – я ведь обе пули положил в круг.

– Ну что ты говоришь, – раздраженно сказал князь, – я же ясно вижу одно отверстие.

– Да, конечно, так и есть, только пули там, – сказал Николка.

Князь похромал к стене, одним движением сдернул шкуру и приказал одному из слуг вырезать пули из дерева. Когда после тягостного ожидания слуга, отложив долото, вытащил две исковерканные пули, Андрей Григорьевич задумался и потом сказал:

– Завтра поедем за город, есть у меня мысль одна. В этом году приобрел я новинку одну, штуцер из Льежа. Сам еще из него не стрелял. Вот поедем, опробуем. Может, ты меня опять, сынок, удивишь. Но вот стреляться с тобой, если слух о твоих способностях разойдется, мало кто рискнет.

Но на завтра ничего не получилось, потому что вечером сам почтмейстер счел долгом приехать к князю с визитом, чтобы передать ему письмо от начальника III отделения собственной канцелярии ЕИВ – графа Бенкендорфа Александра Христофоровича.

Прочитав письмо, Андрей Григорьевич пришел в необычайно хорошее расположение духа, что даже одарил деньгами, правда, в умеренных количествах, своих слуг. И велел готовиться к переезду на зиму в дом в Петербурге.

Илья Игнатьевич были в гневе, и не просто в гневе – Илья Игнатьевич разбушевался.

Поэтому в доме все ходили на цыпочках, старались лишний раз не показываться ему на глаза. Даже Фекла, которая могла его успокоить одним ласковым взглядом, на этот раз не могла ничем унять злость Вершинина.

А все было просто. После того как уехал Николка, его единственную любимую дочку как кто-то подменил. Из милой девочки, с удовольствием слушающей по утрам за чаем нравоучения папеньки, она превратилась в настоящую язву, не дающую ему покоя. Все их беседы протекали по одному и тому же сценарию. Катенька интересовалась, как спал папенька, как он себя чувствует, а потом начиналось одно и то же. Дочка жаловалась, что умирает от тоски в деревне, что ее сверстницы проводят время на балах, они выходят в свет, а она сидит затворницей, как будто на дворе не просвещенный девятнадцатый век, а допетровские времена.

И все заканчивалось одним:

– Ну, милый папенька, купи, пожалуйста, дом в Энске, мы там будем жить зимой, а я смогу еще и учиться.

Вершинин дураком не был и довольно быстро сообразил, что или, вернее, кто является причиной этого непрестанного нытья.

Он никогда не задумывался о будущем своей дочери, зная, что на богатую и красивую невесту всегда будут желающие, и он выберет ей в мужья того, кого сам захочет. А тут неожиданно проявившаяся самостоятельность Кати его просто пугала. Отчего он и злился, не зная, как бороться с ее желаниями. Он, кстати, не имел ничего против Николки как будущего зятя, потому как тот будет единственным наследником несметно богатого князя, который сам не помнил, сколько у него сел и душ. Но князю надо было сначала решить вопрос с официальным признанием своего сына, и только потом можно было думать о чем-то реальном.

«И к тому же совсем не обязательно, что этот паршивец захочет взять в жены мою дочь, – думал Вершинин. – Ведь если Андрей обстряпает это дело, то парень может в такие верха подняться, куда мне, как в калашный ряд со свиным рылом».

К тому же ему совсем не хотелось иметь дом в Энске, вполне хватало забот с недвижимостью в Петербурге, на которую уходило прорва денег.

Илья Игнатьевич, когда вышел в отставку и приехал в имение, можно сказать, познал изрядную нужду. И только вдумчивое отношение к хозяйству, изучение массы литературы агрономической, экономической и хороший грамотный управляющий позволили ему за прошедшие семнадцать лет на голову обойти своих соседей, наладить товарное производство зерна и на этом разбогатеть и стать известным в губернии. Немалую заслугу в этом сыграла и его способность не делать лишних трат. Вот и сейчас интуиция ему кричала: не надо покупать дом, когда у него есть жилье в столице, и вполне возможно, что скоро обстоятельства изменятся, и Катенька начнет ему капать на мозги, что надо срочно ехать в Петербург.

Но пока несколько слуг уже ходили по дому, сверкая фонарями под глазами, и даже Карл Францевич старался как можно реже советоваться с ним, боясь, что и ему тоже может прилететь в ухо.

Поэтому, когда Катенька пришла утром на завтрак и устремила на папеньку вопросительный взгляд, то несказанно удивилась, увидев на его лице довольную улыбку.

– Папенька, что случилось, ты так доволен, ты, наверно, купил домик в Энске?

– А-а-а-а-а, как ты надоела с этим домиком! – завопил Илья Игнатьевич. – Нет, Катенька, мы едем в Петербург, – уже значительно спокойней закончил он.

За две недели до выше описываемых событий в Петербурге, в большом кабинете на третьем этаже красивого особняка на Фонтанке стоял пожилой генерал и смотрел в окно на еще не замерзшую речку, на улице было пасмурно и серо, и такая погода навевала грусть. Его раздумья были прерваны осторожным стуком в дверь.

– Да-да, войдите, – крикнул генерал и посмотрел в сторону двери. В нее зашел его секретарь и, извинившись, положил на стол свежую корреспонденцию, ту, которую, по его мнению, должен был прочитать сам граф. После этого он посмотрел на своего начальника, ожидая его распоряжений.

– Благодарю вас, Михаил, можете быть свободны, – сказал Бенкендорф и, взглянув в последний раз в окно, уселся за стол и начал просматривать конверты. Он рассеянно перекладывал их из стопки в стопку, как вдруг его внимание привлекло одно из писем.

«Хм, неужели Андрей решил напомнить о себе, – подумал он с легким недоумением. – Ведь почти десять лет не писал, и вот вдруг вспомнил».

Он осторожно разрезал конверт и развернул лист бумаги, на котором четким кружевным почерком было написано:

Ваше сиятельство, Александр Христофорович, обращаюсь к вам с настоятельной просьбой, прошу поспособствовать мне в получении аудиенции у его императорского величества Николая Павловича.

Дорогой друг Саша! Прибегаю к твоей помощи, как последней надежде. Надеюсь, что в память о нашей боевой дружбе, ты сможешь мне помочь.

Бенкендорф внимательно прочитал все до последней строчки. Посидел, кое-что соображая, затем вновь начал изучать письмо, по ходу делая некоторые выписки.

Затем посмотрел на свой ежедневник, хотя он и без него знал дни и часы, когда должен был докладывать императору.

Немного погодя он вышел в приемную, где сидел адъютант.

– Михаил, будьте любезны, пусть мне составят небольшую справку по князю Шеховскому Андрею Григорьевичу. Ну, как обычно, где служил, звания, чем отличился, награды и прочее. Мне эта справка необходима к четвергу.

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство, – ответил поручик, поедая глазами начальство.

Через два дня Александр Христофорович прибыл на доклад в Зимний дворец. Его императорское величество был в неплохом настроении. У него сегодня прошли рези в животе, беспокоившие почти целую неделю. И поэтому начальника III отделения своей канцелярии, пришедшего на доклад, он встретил улыбкой.

– Как поживаете, Александр Христофорович, чем сегодня обрадуете?

Памятуя о своей нужде, Бенкендорф благоразумно отложил пару дел, которые могли вызвать неудовольствие государя, и поэтому довольно быстро сделал доклад. Затем они обсудили несколько проблем, и тут Александр Христофорович начал выкладывать свою просьбу.

– Всемилостивейший государь, – начал он, – получил я на днях письмо от давнего друга, боевого товарища, вы наверняка его тоже хорошо помните – это князь Андрей Григорьевич Шеховской. Много лет назад у него в семье случилась беда, в горячке скончались его супруга и малолетний сын. И сейчас он последний из рода Шеховских. Но в этом году он узнал, что у него имеется внебрачный сын от крепостной крестьянки, ну эта история требует отдельного рассказа. Так вот, в своем отцовстве он уверен и просит аудиенции у вашего императорского величества, чтобы нижайше испросить у вас дозволения на запись его сына в пятую часть родословной дворянской книги Энской губернии.

Император нахмурился.

– Александр Христофорович, вы ведь знаете мою точку зрения на данный вопрос. Мы не можем бесконечно плодить элиту, разбавляя ее простолюдинами. Это, в конце концов, обесценивает само понятие дворянина. Ну, вот как в случае с князьями в начале нашего века, когда их было видимо-невидимо. И только срочные меры привели к тому, что этот титул стал более или менее значимым. Понимаю ваше стремление, как благородного человека, помочь боевому товарищу, но я пока колеблюсь, может, вы хотите еще что-нибудь добавить, ведь понятно, что если бы просьба князя Шеховского претила вашим убеждениям, вы бы не обратились ко мне.

– Всемилостивейший государь, Николай Павлович, в первую очередь хочу напомнить, что Александр Григорьевич Шеховской последний из своей фамилии. С его смертью прервется старинный род, давший Российской империи многих военачальников и государственных деятелей. Даже по этой причине можно было бы удовлетворить его просьбу, естественно, убедившись в том, что самого князя некие злоумышленники не ввели в заблуждение по поводу сына. Во-вторых, хочу, как боевой друг князя, особо подчеркнуть его преданность царской фамилии. Могу привести такой факт, в недобром 1825 году заговорщики, привлекая все новых членов для своих замыслов, даже помыслить не могли о привлечении к их заговору Шеховского, зная его как абсолютного противника таких действий. И потом, вы знаете, государь, он пишет такие интересные вещи про своего обретенного сына, что если бы это писал кто-то другой, я бы просто в это не поверил. Это же сказка просто какая-то.

И минут десять Бенкендорф пересказывал императору историю Николки.

Заинтригованный император в конце беседы имел озадаченный вид.

– Понимаете, Александр Христофорович, вы рассказали мне крайне удивительную и невероятную историю. Я на основании вашего рассказа еще не пришел к определенному выводу, но согласен дать приватную аудиенцию князю, исходя из его заслуг перед отечеством и преданностью нашей семье. Но на аудиенции он должен быть с сыном. А вы до этого, со своей стороны, должны проверить его утверждение о том, что это именно его сын, чтобы мое решение, какое оно бы ни было, впоследствии не выглядело глупо.

На этом беседа закончилась, Бенкендорф откланялся, оставив императора великой страны в большом недоумении. Действительно, тот никогда не слышал, что человек, с детства бывший не в своем уме, может поправиться и стать умнее многих.

Довольный, что смог выполнить просьбу старого друга, Александр Христофорович в этот же вечер написал письмо князю, в котором известил, что тот может выезжать в Петербург, и обязательно с сыном и доказательствами их родства, какие он сможет предоставить. Его императорское величество соизволил назначить ему приватную аудиенцию, во время которой князь сможет изложить свою просьбу.

Когда князь прочитал ответное письмо своего старого друга, он был вне себя от радости, которой не преминул поделиться с Николенькой. Но затем, когда он прикинул, когда ему назначена аудиенция, то озаботился скорым отбытием. Пришлось ему навестить губернатора и, воспользовавшись связями, получить подорожную для быстрейшего проезда. Так что через три дня тепло одетые, в сопровождении двух слуг они отбыли на почтовой тройке в сторону Петербурга.

Прогоны между станциями ничем друг от друга не отличались, редкие деревеньки, в которых почти не было видно людей, еще более редкие села, и вновь леса, перелески, замерзшие реки, по которым по большей части пролегал их путь. На станциях ругань проезжающих, ссоры из-за лошадей. Но надо сказать, что перед князем станционные смотрители вытягивались во фрунт, чувствуя нюхом, что этому дворянину надо дать лошадей в первую очередь. Но вот на одной из таких станций Николке пришлось в первый раз вступиться за честь фамилии.

Они сидели в чистой половине небольшого одноэтажного здания и перекусывали, ожидая, когда им подадут лошадей. Они были как раз на очереди, когда, широко распахнув дверь, в комнату зашел грузный краснолицый мужчина в вицмундире и, окинув пренебрежительным взглядом присутствующих, закричал, обращаясь к смотрителю:

– Эй, человек, быстро мне лошадей!

Тот, кинув опасливый взгляд на князя, заявил:

– Так лошадей пока нету, ваше высокоблагородие, вот их сиятельств сейчас очередь подошла. Они-с возьмут-с, и тогда сразу вам будут лошадки.

– Ты что, не понимаешь, скотина, кого задерживаешь! – начал распаляться чиновник. – Ты у меня завтра вылетишь со службы. Это я тебе говорю – надворный советник Сидоров.

Князь сидел молча и, слегка усмехаясь в седые усы, смотрел на Николку. Тот решительно встал и подошел к буяну.

– Ваше высокоблагородие господин Сидоров, позволю заметить, что вы ведете себя неподобающим для дворянина образом, – сказал он.

Пьяный чиновник оглядел Николку с головы до ног и, не найдя в нем ни больших воинских чинов, ни знаков гражданской службы, крякнул и молодецки размахнулся, чтобы ударить в ухо. Но Николки там уже не было, а вот его ответный удар отбросил толстяка обратно в двери, которые он так и не закрыл. Несколько военных, также ожидающих лошадей и пьющих за соседним столом, загомонили и захлопали в ладоши. А князь встал и, сбросив теплый плащ, остался в гусарском мундире. Увидев вышитые золотом дубовые листья на воротнике его мундира, все вояки вскочили из-за стола и дружно приветствовали генерал-майора в отставке. Между тем лежащий на полу надворный советник пришел в себя и, потирая челюсть, попытался встать. Когда его взгляд упал на мундир князя, он побелел от страха и начал незаметно выползать на улицу. Его никто не преследовал, хотя из уст поддатых армейских были слышны реплики вроде той, что шпаку, который не хочет благородно биться на шпагах или стреляться, надо бы еще раз начистить рыло, чтобы в следующий раз вел себя достойней.

Когда Илья Игнатьевич сказал о поездке в Петербург, глаза Катеньки сразу начали наполняться слезами, и папенька, не выдержав укоряющего взгляда дочери, дополнил свое сообщение:

– Тут на днях я слышал новость. Князь Шеховской с Николкой собираются в Петербург, якобы князь хочет его то ли в гимназию, то ли в лицей устроить, но не учиться. Надеется он, что тот при его небывалых способностях сможет через месяц-два экстерном все экзамены сдать.

Слезу у девушки мгновенно высохли, и, выскочив из-за стола, она обняла отца за шею.

– Спасибо, папенька, я знала, что ты у меня самый лучший, – радостно зачирикала Катенька.

Мадам Боже сделала строгое лицо.

– Кати, девушке вашего возраста не к лицу так выказывать эмоции, немедленно прекратите.

– Да-да, – прохрипел полузадушенный папенька, – пожалуйста, отпусти, а то, действительно, задушишь.

Катя разомкнула объятья и почти побежала к себе.

– Начну собирать вещи, – крикнула она у дверей, – мне надо пересмотреть все платья.

Илья Игнатьевич и мадам Боже, оставшись вдвоем за столом, посмотрели друг на друга. При этом мадам сделала строгую мину на лице, а Вершинин только развел руками.

В отличие от князя и его сына, сборы у Вершинина проходили долго и мучительно, потому что он собрался в Петербург основательно, большим поездом и притом с дочерью и ее служанками. Сам же Илья Игнатьевич находился в тягостных раздумьях и сомнениях – брать ему с собой Феклу или нет. Однако та сама проявила инициативу, и после двух удивительных ночей Вершинин решил, что без своей любовницы он никуда не поедет, а если его дом не будут посещать некоторые знакомые и незнакомые, то тем хуже для них.

И вот, наконец, в первых числах декабря санный поезд тронулся в путь. Илья Игнатьевич не без оснований надеялся, что к сочельнику они все же доберутся до столицы. Путешествие их протекало без приключений. В двух отапливаемых кибитках было тепло и уютно. На привалах многочисленная дворня быстро готовила ужин и укрытия для сна. Распрягали лошадей, и те стояли, уткнув морды в кули с овсом. Пока не выехали из своей губернии, Вершинин все время боролся с соблазном заехать к кому-нибудь из знакомых и хорошенько погулять, но, глянув на Катеньку, отказывался от такого намерения.

И при таком спором движении к сочельнику они въехали в большой каменный город. Большая часть дворовых людей никогда здесь не бывали и ехали по улицам, полным людей и саней, разинув рот, стараясь быть поближе к барину, чтобы ненароком не попасть в какую историю. Катя тоже смотрела затаив дыхание на окружающее, ей все было ужасно интересно. Добравшись до центра города, передние сани с помещиком въехали через ворота во внутренний двор трехэтажного каменного дома. А вскоре там уже стояли все сани и кибитки, заняв почти все пространство двора. Стоял дикий крик и суматоха. Но в эту суматоху выбралась из кибитки Фекла, и буквально за несколько минут наступила тишина, в которой был слышен только ее командный голос. Дворник с окладистой бородой, низко кланяясь, открыл задние двери, туда челядь начала заносить все, что было привезено с собой. В это время во дворе появился здоровый купчина и гулким басом стал приветствовать Вершинина.

– Рад, рад, видеть вас, ваше благородие, уж мы так ждали, так ждали. Комнаты давно готовы, ждут вас. А сейчас не изволите пройти в мои апартаменты, так сказать, передохнуть, пока у вас печи протопят, мы посидим, поговорим, да и дела надо бы обсудить наши? – закончил он вопросительно.

Вершинин согласно кивнул головой. С Порфирием Ивановичем Журавлевым – купцом первой гильдии, его связывали давние деловые отношения, этот купец уже давно оптом закупал все его зерно, и практически все оно уходило в Англию. Именно поэтому Илья Игнатьевич свысока смотрел на своих незадачливых соседей, которые, выжимая последнее из своих нищих крепостных, не имели наличных денег, потому как их не было и у крестьян. Этот дом в Петербурге был построен им на паях с Журавлевым, и сейчас полдома занимал сам купец, а полдома были владениями Вершинина, что для провинциального помещика в Петербурге было очень большой редкостью. Конечно, то, что дворянин якшается с купцом, не очень одобрялось в свете, но Илья Игнатьевич, как практичный человек, положил на это мнение кое-что с прибором.

И, надо прямо сказать, он явно лукавил, когда представил перед Катенькой, что поездка эта предпринята исключительно ради нее. Как бы не так, ему самому надо было обсудить денежные вопросы со своим партнером.

Они вышли из двора-колодца и зашли в парадный подъезд дома, его стены были украшены в стиле ампир с множеством грубо сделанных статуй, раскрашенных под золото. Вершинин поморщился, глядя на эту безвкусицу, зато Катенька, не видевшая ранее ничего подобного смотрела вокруг раскрыв рот.

«Ничего, – думал про себя Илья Игнатьевич, – обтешется Порфирий, к большим деньгам привыкнет и обстановку начнет менять».

Когда они поднялись на второй этаж, купец гостеприимно распахнул тяжелые дубовые двери, и перед ними предстала длинная анфилада из полутора десятков комнат. Катенька восторженно ахнула, ведь высота потолков в них была такая, что ее скромная спаленка в имении казалась просто клетушкой.

Большинство комнат, однако, были не освещены.

«Купец есть купец, – подумал про себя Вершинин, – его не переделаешь, ворочает сотнями тысяч, а экономит на свечах».

В гостевом зале тем не менее было светло, там суетилась прислуга, накрывая стол. А командовала всем парадом супруга Журавлева Агния Глебовна.

Она, увидев гостей, ахнула, поклонилась и не менее радостно, чем муж, начала их приветствовать.

– Ваше благородие, уж как мы рады вашему приезду. А мой Порфирушка все говорил, когда наш дорогой Илья Игнатьевич пожалует, а вот вы и появились! Прошу, гости дорогие, усаживайтесь за стол. А это дочка ваша? Ах, какая красавица! Садитесь, барышня, вот сюда, не дичитесь.

Гости расселись, а вслед за ними и Порфирий втиснул свой немалый живот за стол. На столе стояло столько еды, что можно было накормить роту солдат. Поэтому когда Катенька скромно откушала, чинно промокнула салфеткой ротик, Агния Глебовна всплеснула руками:

– Бог ты мой, что вы, барышня, так плохо кушаете, как птичка поклевала! Вот попробуйте десерта хотя бы, сегодня днем из лавки месью Буне взяли. Его в лучшие дома Петербурга берут.

Но Катенька уже не хотела кушать, ее одолевало женское любопытство, и Агния Глебовна, поняв это, увела ее к себе, показывать последние парижские моды и всяческие женские безделушки.

Оставшись вдвоем, мужчины продолжили свой ужин, не забывая выпивать услужливо наливаемые прислугой рюмки. Затем Журавлев пригласил Илью Игнатьевича в свой кабинет, где вытащил свои конторские книги, другие записи, и они начали свои долгие подсчеты.

Между тем князь и Николенька уже давно обживали новое место жительства. Старый особняк на Невском проспекте вновь пришел к жизни больше чем через десять лет. Не один год в нем горела свеча только в комнате дворецкого, да в людской, где проживали сторожа и дворник. Надо сказать, что за это время они почти забыли, как выглядит их хозяин, который не выбирался из Энска долгие годы. Поэтому его приезд без предупреждения привел их в жуткое замешательство.

Князю дорога далась очень тяжело, и последние перегоны он почти не мог ходить. Поэтому, когда сани извозчика остановились напротив особняка, Николке пришлось выносить из них отца на руках. Тот смотрел на него, слабо улыбаясь, и только одинокая слеза скатилась у него по щеке.

У парадных дверей с чугунными львами он поставил князя на землю и, поддерживая его одной рукой, начал стучать в дверь молотком, висевшим для этой цели. Прошло не менее десяти минут, когда в одной из комнат первого этажа появился неяркий свет. И вскоре старческий голос из-за дверей спросил, чего нужно поздним визитерам.

– Энгельбрехт, открывай, это я, – устало проговорил князь.

За дверью охнули, что-то упало, загремело, и начались поиски упавшего ключа.

Николка между тем вопросительно посмотрел на отца.

Тот улыбнулся.

– Да Ванькой дворецкого когда-то звали, это дед твой, мир его праху, пошутил, назвал парня Энгельбрехтом, и откуда только имечко выкопал. А тому впору и пришлось, ходил по молодости довольный. А потом так и остался с именем этим, теперь уж, наверно, до смерти.

Дверь все же со скрипом открылась, и Николка занес князя в холодный темный вестибюль.

– Ваше сиятельство, что же с вами приключилось, таким больным заявились? – взволнованно заговорил высокий старик с примечательными пушистыми бакенбардами, одетый в потрепанный мундир с золотым шитьем. Если бы Николка не знал, кто это такой, он бы точно принял его за отставного генерала.

– Погодите с разговорами, покажите лучше, куда надо князя нести, – прервал он излияния дворецкого.

Энгельбрехт схватил подсвечник с двумя свечами и пошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Николка шел за ним и без труда нес почти невесомого для него отца.

На втором этаже они прошли в большую спальню. Вся мебель там была покрыта чехлами. Когда Энгельбрехт начал сдирать чехол с кровати, поднялась туча пыли, от которой все расчихались.

Тут князь неожиданно звучным голосом сказал:

– Николенька, поставь меня, пожалуйста, мне вроде легче немного стало. Я присяду в кресло.

В это время в коридоре послышался грохот. Николка встревоженно посмотрел туда, но Энгельбрехт сообщил:

– Да это Ерема, дворник, дров принес, сейчас голландку затопит. Мы ведь только раз в неделю весь особняк протапливаем. А сейчас пусть хоть здесь в спальне тепло будет.

Разговорчивого старика теперь прервал сам князь, обратившись к сыну:

– Николенька, сынок, принеси мой несессер, ну ты знаешь, с моими притираниями. Сейчас меня Энгельбрехт разотрет, и я прилягу.

Из рук стоявшего в дверях дворника, услышавшего эти слова, с грохотом вновь посыпались оставшиеся поленья, и он вместе с Энгельбрехтом растерянно смотрели на Николку.

– Ваше сиятельство, так что же, это ваш сынок будет? – не выдержал дворецкий.

– Да, – просто ответил князь, – это мой сын Николай Андреевич Шеховской.

На следующий день, особняк или, лучше сказать, дворец, уже не напоминал холодный склеп. С десяток женщин намывали полы, стены, выносили и выбивали ковры, протирали пыль. И вскоре уже нельзя было сказать, что в этом доме почти никто не жил десять лет.

Князю после ночи стало значительно легче, и он, полулежа в постели, объяснял дворецкому, что ему предстоит сделать.

За день суета в доме была замечена соседями, и уже к вечеру стали появляться посыльные с записками от старых знакомых князя с просьбами о визитах. Но Андрей Григорьевич все эти просьбы отклонил, ссылаясь на плохое самочувствие и занятость обустройством.

«Вот через три-четыре дня буду рад видеть вас у себя», – писал он в ответных записках.

Следующим утром Николенька сидел в своей комнате у письменного стола и размышлял. С тех пор как всего несколько месяцев назад он вдруг ощутил себя настоящей личностью, у него почти не было времени осознать, чем и кем он является. Все события так быстро происходили, что казались ненастоящими, как будто он видел это все в длинном сне. И только сейчас до него начинала доходить вся огромность изменений в его жизни, и от этого ощущения мурашки пробегали по спине.

Князь среди неотложных дел на первый день пребывания в Петербурге на первое место поставил решение вопроса с его обучением. Ведь, по сути дела, Николай ничего не знал, и пробелы в его знаниях были огромные. И сейчас он ожидал появления первого преподавателя, который должен будет готовить его к назначенной им аудиенции. До поездки в Зимний дворец оставалось немногим больше недели, и надо было узнать и выучить очень много. Также на сегодня ожидался приезд портного, который должен был сшить мундир, в котором было бы не стыдно появиться у императора.

Решив, что зря тратить время ему нельзя, он взял из стопки книг, которые уже с утра появились у него в комнате, учебник греческого языка, лежащий сверху, и принялся за его изучение.

Он уже прочитал почти половину книги, когда в двери постучали. После разрешения в двери вошли два старика: дворецкий Энгельбрехт и второй, одетый почти так же, только его мундир был новей, и бакенбарды еще длиннее. Было видно, что они испытывают друг к другу явную симпатию.

– Вот, ваше сиятельство, – произнес дворецкий, – это Петр Филиппович Смолянский, мажордомом служил в Зимнем дворце до недавнего времени, сейчас на пенсионе по причине нездоровья. Он вам все растолкует по порядку, что и как надлежит вам делать, когда у батюшки государя императора будете. А я, извините, пойду, батюшка ваш меня сегодня поручениями нагрузил изрядно.

Он вышел, и хмурый, чем-то недовольный мажордом начал свой урок.

Когда он выяснил, что его ученик вообще понятия не имеет об этикете, его мрачность еще более возросла. Но началась учеба, по ее ходу княжич начал ловко кланяться, щелкать каблуками и все прочее, и лицо Смолянского просветлело.

– Я-то, грешным делом, думал, что всё, согласился за неделю выучить, а ведь дело-то пропащее, невозможно такое совершить. Повелся на деньги, что его сиятельство ваш батюшка посулил. А тут смотри-ка вроде и получается всё, – пробормотал он себе под нос.

Через три часа повеселевший мажордом ушел, пообещав завтра появиться вновь. А Николку позвали обедать.

Сегодня обед для него не представлял такой трудности, как несколько дней назад. Он вполне свободно действовал множеством вилок, ножей и ложек под внимательным взглядом отца.

Они даже могли вполне свободно разговаривать, почти не отвлекаясь от еды. За столом прислуживал пока Энгельбрехт, но через некоторое время ожидался обоз из Энска, вместе с которым должна была прибыть и челядь для работы во дворце.

Андрей Григорьевич с удовлетворением узнал, что мажордом остался доволен успехами Николеньки, и даже утверждал, что тот вполне сможет предстать через несколько дней перед императором.

– Николенька, послезавтра мы должны посетить с визитом графа Бенкендорфа, я ему очень обязан, и перед аудиенцией его императорского величества этот визит просто необходим. Я надеюсь, что ты не ударишь лицом в грязь и будешь вести себя, как надлежит благородному человеку, – сказал он.

Князь уже не первый раз задавался вопросом неожиданного поведения сына. Он никак не ожидал, что у него совсем не будет черточек, характерных для крепостных, которые очень долго не оставляют человека, даже если он меняет сословие. А вот Николка вел себя совершенно свободно, у него абсолютно не было боязни высоких чинов, притом, что общался он со всеми очень вежливо, при условии, что так же относятся и к нему. На Андрея Григорьевича большое впечатление произвел случай на почтовой станции, когда Николенька, без тени сомнения, заехал в ухо надворному советнику. Для недавнего крепостного крестьянина это было просто невозможно. Князь был далек от того, чтобы считать, что это берет свое благородная кровь. После размышлений он пришел к выводу, что, скорее всего, здесь сыграло роль то, что его сын практически не помнил своей жизни до выздоровления, и тяжелая крестьянская жизнь просто не успела изменить его изначальный характер.

«И очень хорошо, – думал он, – не хватало еще, чтобы Шеховской кого-то боялся».

После обеда в скором времени явился портной, который снял все мерки и, узнав о аудиенции у императора, поспешил сообщить, что все будет сделано так, что государь останется доволен видом молодого князя.

Николка же тем временем у себя в комнате сидел и зачитывался учебником математики Фусса. С недавних пор математика его очаровала, магия цифр – это было что-то. Он с удовольствием помогал управляющему Вершинина в его подсчетах. Тем более что он не нуждался в бумаге и счетах, чтобы записывать свои вычисления. Все цифры аккуратными рядами становились в правильном порядке в его голове, и через мгновение выдавался правильный результат. Откуда у князя появился такой труд Фусса, как «Начальные основания чистой математики», его не интересовало. Он сидел, уставясь в учебник, и только одна за одной шелестел страницами, укладывая их в своей памяти. Темп чтения лишь немного снизился, когда он добрался до третьей части руководства, где описывались основания дифференциального и интегрального исчисления.

Когда он закончил чтение, его слегка познабливало и кружилась голова.

«Наверно, перечитал», – успел он подумать и потерял сознание.

Когда он открыл глаза, вокруг вроде ничего не изменилось, вот только явно потемнело за окном, а на часах было около четырех пополудни,

«Вот, оказывается, и мои способности имеют пределы, – заключил он, пытаясь подняться, – придется умерить свои аппетиты. Хорошо, что в комнату никто не заходил. Ну ладно, я пока больше читать не буду, просто просмотрю еще раз, что за книги мне принесли», – успокоил он сам себя, вышел в коридор, зажег свечу от печки и потом уже несколько свечей у себя на столе и вновь зарылся в тяжелые фолианты.

И тут среди них он обнаружил что-то вроде тетради, на которой было напечатано название: «Руководство, как следует производить криптограммы и тайнопись. Сия метода написана бароном Шиллингом фон Капштадом в 1831 году».

Его опять же не интересовал вопрос, каким образом секретная инструкция попала в библиотеку князя. И, оценив ее размер, он решил, что с ним ничего не случится, если он прочитает и эту тонкую книгу.

В красивом особняке на Большой Миллионной, как обычно, собирались гости.

Хозяйка салона княгиня Евдокия Ивановна Голицына не могла прожить и нескольких дней, чтобы в своем салоне не принять именитых литераторов, военных, известных дипломатов. Вот и сегодня в ее гостеприимном доме собрался цвет столичного общества.

Как же, прием у княгини означал для побывавшего там подъем на другую, более высокую ступеньку. Ведь так приятно между делом сказать:

– Да вот, на днях в салоне княгини Голицыной имел беседу с его сиятельством графом N, или с ее сиятельством княгиней X.

Однако сегодня настроение Евдокии Ивановны было слегка испорчено. Испортил его, сам того не подозревая, князь Шеховской. Узнав о прибытии князя в Петербург, Голицына решила, что он всенепременно должен побывать у нее в ближайшие дни. Ведь в свое время исчезновение блестящего офицера, генерала, произвело фурор. Он даже получил в определенных кругах прозвище сельского затворника.

И княгиня ясно понимала, что на князя будет много желающих, и о ее салоне в очередной раз будут говорить.

А сейчас она сидела в глубоком кресле у себя в будуаре, собираясь выйти к гостям, и нервно мяла в руке ответную записку Андрея Григорьевича, в которой он заверял ее в своей преданности, уважении, но отклонял приглашение по причине болезни.

«Как он посмел, – думала княгиня, – когда это от моего приглашения отказывались?»