Начало звёздного пути Санфиров Александр

– Что-то припоминается, вы говорили, что юный Шеховской отлично стреляет.

– Да, государь, я за всю жизнь такой стрельбы не видел, это просто невероятно, что он делает, – вздохнул Бенкендорф.

– Однако этот юноша кладезь всяких достоинств, я теперь не удивлен, что вы хотите взять его порученцем к себе. Граф, как вы думаете, он сможет фехтовать на равных с де Жюссаком? А то последнее время, когда я гляжу на довольное лицо французского посла, мне хочется выругаться. Неужели у нас нет достойных фехтовальщиков?

– Увы, государь, время шпаги проходит, молодежь не уделяет ей так много внимания, как лет двадцать назад. Вот стрельбе из пистолета мы бы могли и де Жюссака поучить.

– Хорошо, граф, я положусь на ваш опыт и уверения князя Шеховского. Вы конечно, в курсе, что я с семьей на следующей неделе выезжаю в Гатчину. Пока не знаю, сколько мы там пробудем, наверно, не меньше двух недель я буду занят на военных маневрах. Между ними, как обычно, планируются развлечения, охота. На один из дней запланирован прием французского посла, а он теперь без своего дальнего родственника практически нигде не бывает. Я бы хотел, чтобы на этот день у нас появился князь Шеховской с сыном.

– Но, всемилостивейший государь, все же князь Шеховской, хоть и мой друг, но он, как бы сказать, не приближен ко двору, и его появление будет воспринято обществом с недоумением, – осторожно намекнул Александр Христофорович.

Настроение у Николая Павловича испортилось.

– Граф, я поставил вам задачу, и ваше дело обдумать, как ее решать.

Бенкендорф вскочил и, щелкнув каблуками, заявил:

– Всё будет выполнено, по приказу вашего императорского величества.

– Вот, так-то лучше, – проворчал успокаивающийся государь, – а я помогу вам в этом деле. Князь Шеховской заслужил свою очередную награду, для получения которой он и появится в Гатчинском дворце вместе со своим сыном. И чтобы тот был уже в форме Лейб-гвардии гусарского полка.

В доме Вершининых царило спокойствие. После первых дней устройства все вещи и люди наконец заняли свои места. Собственно, полдома, которые занимал помещик с дочерью и многочисленной прислугой, были не меньше его имения. А Катенька до сих пор не могла привыкнуть к своей спальне после маленькой комнатки в имении на втором этаже, где ее отец без труда мог достать рукой до потолка, ей казалось, что потолок над ее головой находится где-то далеко-далеко. И ей даже потребовался балдахин, потому что она не могла заснуть в таком огромном помещении.

Сам Илья Игнатьевич, конечно, страдал, он был вырван из деревни, где провел почти безвыездно пятнадцать лет, и если в первые дни у него были хоть какие-то дела, то сейчас ему было жутко скучно. И даже старания Феклы не могли развеять его меланхолию. Он пытался восстановить старые знакомства, но их в Петербурге осталось совсем немного, и только возможность бывать у Шеховских мирила его с необходимостью оставаться в столице.

Он побывал у князя буквально через два дня после приезда, Катеньку он с собой не взял, несмотря на ее слезы. Но обещал в будущем взять и ее.

Сегодня первый раз Катенька одна отправлялась к княгине Голицыной и была радостно возбуждена. Когда она уехала. Вершинин решил, что наступило самое время навестить старого князя во второй раз.

Когда он подъехал к знакомому дому и постучал в двери, то был немало удивлен, когда у открывшего двери Энгельбрехта разглядел за поясом здоровый тесак.

На удивленный взгляд гостя дворецкий воскликнул:

– Ваше благородие, не удивляйтесь. Если бы вы знали, что у нас приключилось!

Позавчера ночью на нас покушение было, тати ночные в дом залезли.

Не успел Илья Игнатьевич хоть что-нибудь спросить, как Энгельбрехт продолжил:

– И знаете, кто нас от смерти неминучей спас? Николай Андреевич, храни его Господь. Он трех бандитов голыми руками положил, а четвертого повязал.

Вершинин тяжело сел на стоявший в стороне стул.

– Ого, какие у вас дела творятся, а я живу и ничего не знаю, – сказал он, когда немного пришел в себя. – Так что, Николка всех воров укокошил?

Энгельбрехт посмотрел на него укоризненно.

– Его благородие Николай Андреевич, – сказал он назидательным тоном, – убил трех вооруженных ножами бандитов голыми руками.

Вершинин усмехнулся про себя: «Андрей молодец, больше необходимого не говорил, правильно, меньше знают, крепче спят. Нечего прислуге языками трепать. А если и узнают когда-нибудь, что сын князя был деревенским дурачком, то, скорее всего, ни за что не поверят в такую историю».

Он встал, отдал Энгельбрехту свою бекешу и знакомой дорогой отправился в гостиную. Князь, извещенный о госте, уже был там. Они поприветствовали друг друга и, усевшись в кресла, повели неторопливый разговор. Вершинин сразу забросал Шеховского вопросами о вчерашнем событии, и только охал и ахал, когда слушал рассказ князя. После этого беседа уже пошла про самого Николку.

– А Николенька сейчас чем занимается? – спросил Вершинин.

– О, если бы ты видел. Он сейчас в большой зале, у него экзерсис на шпагах.

– Ну и как у него успехи? – заинтересовался Илья Игнатьевич, хотя в ответе князя он не сомневался.

– Феноменально, – прозвучал ожидаемый ответ, – самый лучший учитель Петербурга сказал, что такого бойца не встречал никогда.

– Хе-хе, – рассмеялся довольный помещик, – задаст он жару некоторым задиристым личностям.

Князь нахмурился.

– Илья, я не нахожу в этом ничего хорошего, мне совсем не хотелось такого ажиотажа вокруг сына, но, видимо, этого уже не избежать.

– А я думаю, что в этой ситуации есть и хорошая сторона, – продолжил Вершинин, – ты ведь не будешь отрицать, что у Николки из-за обстоятельств его происхождения могут быть различные неприятности, но если окружающие будут знать его репутацию, как стрелка или фехтовальщика, то желающих оскорбить его будет немного.

Князь кивком согласился с приятелем, хотя по выражению его лица было видно, что предпочел, чтобы Илья Игнатьевич поменьше упоминал о прошлом его сына. Они сидели и оживленно беседовали, когда в дверь гостиной постучали. После разрешения князя к ним зашел взволнованный Энгельбрехт и торжественно доложил:

– Ваше сиятельство, фельдъегерь канцелярии Его Императорского Величества просит его принять.

– Конечно, – торопливо сказал Шеховской, – пусть немедленно проходит.

Оба друга встали, и в это время в комнату зашел офицер. Он приветствовал хозяина и с поклоном подал ему запечатанный пакет.

– Ваше сиятельство, – сказал он, – прошу принять письмо его высокопревосходительства графа Бенкендорфа, он настоятельно просил ознакомиться с ним и отписаться немедленно. Я уполномочен дождаться вашего ответа.

Князь распечатал пакет, развернул лист бумаги и впился в строчки.

Внимательно прочитав письмо, он повернулся к Вершинину и с растерянным видом сообщил:

– Государь желает наградить меня орденом Георгия второй степени и просит прибыть через неделю в Гатчинский дворец. Кроме того, он, не дожидаясь сдачи экзаменов, определил Николеньку корнетом Лейб-гвардии гусарского полка. И просит, чтобы тот прибыл вместе со мной на это награждение, уже в гусарском мундире.

– Поручик, – обратился он к фельдъегерю, – пожалуйста, подождите, я вас не задержу, сейчас только напишу ответ. Можете пройти в обеденный зал, перекусить, к сожалению, не могу составить вам компанию. Энгельбрехт, проводи его благородие в зал, – приказал он дворецкому.

Когда они остались вдвоем, Андрей Григорьевич развернул еще одну краткую записку, которую уже писал лично Бенкендорф.

– «Дорогой друг, хочу тебе слегка пояснить, в чем дело, император хочет, чтобы твой сын провел показательный бой с де Жюссаком, этот недавно появившийся у нас француз до настоящего момента выиграл все свои бои и ведет себя крайне заносчиво. Его императорское величество надеется, что Николай Андреевич, который так себя проявил в последних событиях, сумеет остановить победный марш гордеца. А по поводу ордена император сказал, что это его извинение за то, что твои заслуги в свое время не были оценены должным образом», – он прочитал ее вслух и потом посмотрел на Вершинина. Тот слегка улыбнулся.

– Вот видишь, стоило тебе попасть на глаза императору, и всё закрутилось, как в романах. Ну что, от всего сердца поздравляю и радуюсь за тебя.

Давай пиши ответ, и надо отметить это дело, как мы это обычно делали в молодости.

Катенька впервые в своей жизни ехала одна с визитом. Конечно, с ней были сопровождающие, но это были просто слуги, а вот отца, который всю жизнь был рядом, сегодня не было. Дорога не заняла много времени, вот она уже на Большой Миллионной, заходит в дом княгини. В дверях ее встретил важный мажордом и после ее сбивчивых объяснений исчез в коридоре. Не прошло и несколько минут, как оттуда, шурша платьем, вышла княгиня Голицына.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – застенчиво пролепетала девушка, – надеюсь, я не опоздала.

– Ну что ты, душа моя, конечно нет, пойдем скорее со мной, я смотрю, ты совсем продрогла, сейчас мы с тобой попьем чайку. Ты как насчет чайка?

– Ой, спасибо, Евдокия Ивановна, вы так добры, я с удовольствием откушаю с вами.

Они прошли в столовую, где немедленно им был доставлен дымящийся самовар и чайный сервиз.

Княгиня, угощая девушку, искоса следила за ее манерами и, к своему удовольствию, обнаружила, что придраться ей, в общем, не к чему.

«Интересно, где Вершинин нашел ей такую гувернантку, надо бы с ним потом поговорить. Нинель меня недавно просила найти хорошую воспитательницу для внучки».

Пока они пили чай, Евдокия Ивановна ни о чем особо не расспрашивала свою ученицу, а наоборот рассказывала ей о Париже, о том, как там живется.

– А вот папенька мне никогда не рассказывал ничего, а ведь там жил почти два года, – с обидой сказала Катенька.

Княгине стало так смешно, что она чуть не подавилась чаем, который она прихлебывала с блюдечка.

«Что может рассказать молоденькой девице отец о времени, проведенном им в Париже, сколько у него было любовниц и в каких кабаках кутил», – смеялась она про себя. Но вслух тем не менее сказала:

– Катенька, твой папа был там во время войны. Он, наверно, считал, что рассказы об ее ужасах не для юной девушки.

После чая они прошли в библиотеку, где княгиня, уже примерно составившая план занятий, начала свои уроки. Рассказывала она все не в пример интересней, чем мадам Боже, поэтому внимание Катеньки было обеспечено. Они с небольшим перерывом прозанимались два часа, а потом немного помузицировали в две руки за клавикордом.

После этого их пригласили в столовую на обед. К обеду к княгине приехала ее давняя подруга. В отличие от княгини, она была замужем, очень этим гордилась и вспоминала своего мужа где только можно.

Когда Евдокия Ивановна представила ей молоденькую девицу, она восприняла это как очередную блажь подруги и довольно равнодушно приветствовала Катеньку.

За столом обе подруги вели оживленный разговор, нисколько не стесняясь девушки. Но та слушала их вполуха, потому что людей, о которых шла речь, она не знала.

Но вот Нинель Александровна сказала:

– Ах, Евдокия, слышала ли эту ужасную историю о нападении на дом Шеховских, представляешь, там трое убитых!

Со стороны Катеньки раздалось всхлипывание, и она упала со стула.

– О господи, что с ней стряслось? – удивленно спросив, вскочила с места Нинель.

– Я тебе потом объясню, – тихо сказала Голицына, звоня в колокольчик.

Появившейся прислуге она приказала немедленно принести из ее будуара флакончик с нюхательной солью. Катенька лежала в обмороке, но ее щеки начинали розоветь. Когда княгиня поднесла к ее носу флакончик, Катенька чихнула и попыталась сесть.

– Как ты себя чувствуешь, моя дорогая? – озабоченно спросила Голицына. – Может, тебе лучше полежать?

– Нет, спасибо, Евдокия Ивановна, мне уже лучше, я сейчас встану.

Она с трудом уселась за стол и залилась горючими слезами.

– Прошу вас, расскажите, что там произошло у Шеховских? – сквозь слезы твердила она.

– Так что случилось, сын князя убил трех бандитов, пробравшихся в дом. А четвертого связал и только после этого вызвал полицию и жандармов, – сообщила Нинель Александровна, заинтригованная до невозможности поведением незнакомой ей до сегодняшнего дня девушки.

Бледное лицо девушки порозовело, и она, еще шмыгая носом, спросила:

– А с самими Шеховскими ничего не случилось?

– Нет, насколько я слышала, ничего, они не пострадали, – все еще недоумевая, ответила Нинель Александровна.

– Милочка, может, расскажете нам, что вас потрясло в моих словах? – спросила она, игнорируя взгляды Голицыной.

Катенька, уже вполне пришедшая в себя, защебетала:

– Ах, понимаете, князь Шеховской большой друг моего папеньки, а тот сегодня отправился к ним с визитом, вот я и расстроилась, услышав ваши слова.

– О, так ваш отец хороший знакомый князя, – совершенно другим тоном заговорила ее собеседница. – А кто будет ваш папенька?

Когда она услышала, что папа Катеньки крупнопоместный помещик и владелец большого дома в Петербурге, ее тон резко изменился, в нем появились заискивающие нотки.

Княгиня наблюдала за своей подругой с невозмутимым лицом, но в душе у нее скребли кошки.

«Боже мой, что делает с нами время, – думала она, – как меняет человека недостаток средств. Разве Ниночка раньше была такой. Сейчас ведь начнет напрашиваться с визитом к Катюше. Нет, надо этот разговор прекращать».

Она позвала прислугу и попросила подать десерт.

– Ох, дорогие мои, прошу вас немного помолчать и попробовать десерт. Я совершенно недавно узнала его, от одного знакомого, только что приехавшего из Мадрида, он такой специфически испанский! Вы будете просто в восторге.

На несколько минут за столом воцарилось молчание, затем, когда десерт, действительно оказавшийся очень вкусным, подходил к концу, княгиня сказала:

– Катенька, ты иди, пожалуйста, в библиотеку, почитай книгу, что я тебе показала, а мы немного позлословим с Ниночкой.

Когда Катенька закрыла за собой двери, Голицына раздраженно воскликнула:

– Нина, это переходит все границы, ты явно не хотела понимать моих намеков, это просто моветон с твоей стороны.

Но ее подруга только усмехнулась:

– Оставь, дорогая, этот тон, он совсем тебе не идет. Я уже поняла, что ты не хочешь, чтобы я ближе познакомилась с этой семьей. Но ты не можешь держать монополию на все мои знакомства, если я захочу, то без труда это сделаю и без тебя. А еще мне кажется, что твое объяснение причин, по которым ты пригласила эту девочку, очень натянуто, и ты что-то задумала.

«Вот так, – подумала Евдокия Ивановна, – в кои веки скажешь правду, а тебе совершенно не верят. Если бы придумала что-нибудь другое, поверили бы сразу».

– Знаешь, дорогая, я не собираюсь оправдываться перед тобой, что хочу, то и делаю.

Нинель Александровна хитро улыбнулась.

– Дуся, мы так давно знакомы, признайся, ты хочешь с помощью этой девочки восстановить испорченные отношения с Шеховским?

Княгиня начала говорить:

– Как ты можешь… – и осеклась.

«А ведь действительно, Ниночка права, началом всему послужили именно такие мысли, и только Катенькины таланты свернули меня в другую сторону», – подумала она.

– Ниночка, давай оставим эти проблемы, – сказала княгиня и отдала распоряжения неслышно возникшему лакею:

– Антуан, будь любезен, бутылку мадеры нам подай.

Через мгновение на столе появилась открытая бутылка вина и два фужера, в которые Антуан опытной рукой налил янтарный напиток.

– Вот попробуй, дорогая, это вино не подделка, которую можно купить в наших лавках, – сообщила Голицына, – эту партию я сама закупила у португальского купца в Париже, а сейчас можем под него закончить наш десерт.

Разговор свернул у женщин на домашние проблемы, плохое здоровье Ниночкиной внучки, и через час княгиня проводила до дверей слегка подвыпившую гостью.

Затем она поднялась в библиотеку, где в кресле сидела Катенька и внимательно читала учебник математики.

«Однако, действительно, девушка влюбилась, – решила Евдокия Ивановна, – по крайней мере, в этом возрасте эта наука меня еще не увлекала».

– Катя, тебе не надоело, ты, наверно, меня заждалась? – спросила она девушку.

– Нет, нисколько, мне было интересно, я и не подозревала, что можно увлечься цифрами, – ответила та.

– Скажи, Катюша, – вкрадчиво начала княгиня, – когда ты упала в обморок, ты испугалась за Николая Андреевича?

Катенька запунцовела.

– Да, – чуть слышно сказала она, – очень испугалась, а это плохо? Ведь он теперь сын князя, и мне не стыдно им увлечься.

Голицына, которая никогда не видела Николку, но прекрасно помнила князя в молодости, не удивилась такому признанию, в свое время Шеховской сразил своим блистательным видом немало сердец. И если его сын пошел в него, то этих сердец будет немало и у него.

Вскоре Катенька засобиралась домой, они договорились о следующей встрече и расстались. Катенька уехала на новеньких резных санках, закутанная в меха. А Голицына, вздохнув, пошла заниматься дальнейшими делами, которых с ее неугомонным характером было множество.

Когда Катенька приехала домой, то думала, что сильно припозднилась и что папенька будет ругаться. Но оказалось, что Ильи Игнатьевича до сих пор нет. Из-за чего Фекла находилась в расстроенных чувствах и даже не обратила внимания на Катенькин приезд.

«Ну что же, тем лучше», – подумала девушка и, раздевшись с помощью горничной, быстро исчезла в своей комнате.

Уже было совсем поздно, когда дверь подъезда загромыхала. Дворник, ринувшийся ее открывать, чуть не получил в глаз от пьяного в дым помещика.

– Ты что, ик… твою мать, ик… двери хозяину не открываешь, ик… сейчас схлопочешь по морде у меня, – грозно, как ему казалось, говорил он.

Дворник радостно осклабился.

– Ваше благородие, ну наконец-то вы как надо отдохнули, а то мы все печалились, что скука вас одолела.

– Ты что там несешь… ик! – уже не с такой силой прозвучали слова Вершинина. – Где Фекла, почему не встречает? Я тут вас всех на три щепки расколю, смотрите, у меня не забалуете!

– Да здесь я, здесь, Илюша! – выскочила уже в ночной одежде Фекла с накинутым на плечи халатом. – Садись, милый. Сейчас сапожки снимем, вот так хорошо, а сейчас вторую ногу давай.

Сняв с него сапоги, она уже совершенно другим тоном обратилась к дворнику и кучеру:

– Так, вы, двое, быстро барина отнесли в опочивальню. Ты, Варька, – обратилась она к служанке, – быстро тут все прибери. И одежу всю вычисти, а то видишь, вся в снегу и грязи изгваздана, и смотри спать не ложись, пока все не сделаешь, вскорости приду, проверю.

Она пошла в спальню, чтобы проконтролировать, как там дела. Но принесенный в опочивальню и уложенный в кровать барин неожиданно вернулся к жизни.

Уже раздетый, в шлафроке, с сеткой на голове он потребовал себе гитару и срывающимся голосом пел романсы своей молодости, признавался Фекле в любви, ругая себя, что не нашел смелости взять ее в жены.

Фекла, которая слышала это далеко не в первый раз, сидела рядом, гладила его по голове и, конечно, говорила, что лучшего мужчины не видела в жизни, что, собственно, было истинной правдой.

– А ты знаешь, мы ведь с Шеховским сговорились, я Катьку за его Николку отдам, – неожиданно почти трезвым голосом сказал Вершинин.

Фекла, услышав такое, непроизвольно ахнула.

– Ну что ахаешь! – рассердился помещик. – Я что, за нищету ее выдаю, парень богат, красив, у государя на слуху, да и Катька к нему неровно дышит. Все одно к одному и получается. Да и титул у нее будет, у меня вот титула не было никогда.

Он выпустил из рук гитару, и та, загремев, упала на пол.

– Вот видишь, из-за тебя даже гитару уронил, – сказал он Фекле, улегся на кровать и захрапел.

Андрей Григорьевич проснулся утром с ощущением, что он вчера что-то натворил. В молодости такое ощущение было у него, когда, проиграв в запале последние деньги, он просыпался с угрызениями совести, клялся никогда не брать колоду в руки. Голова жутко болела, во рту как будто нагадила стая кошек.

Он крикнул в темноту:

– Энгельбрехт!

Но вместо Энгельбрехта к нему подбежал молодой лакей. Позавчера наконец пришел обоз из Энска с вещами и людьми, и Энгельбрехт мог заняться руководящей работой.

– Что ваше сиятельство изволит? – подобострастно спросил парень.

– Сиятельство изволит выпить квасу, мать твою, – выругался князь. «Энгельбрехт бы не спрашивал, а уже пришел с ковшиком», – подумал он.

– Ох, мы вчера и дали с Вершининым, интересно, сколько я выпил, даже про подагру забыл? – поинтересовался он сам у себя.

Он, кряхтя, сел в кровати, и в этот момент в спальню влетел лакей с ковшом ледяного кваса и подал его хозяину. Князь большими глотками выпил чуть не половину. И отдал ковш обратно.

«Черт, почему у меня такое ощущение, что я что-то пообещал или проиграл», – вновь подумал он. И тут его как обдало кипятком.

«Господи, я же пообещал Илье, что Николка возьмет Катеньку в жены! Вот же два пьяных дурака, чего только не придумаем. Он там что-то говорил, что вроде Катенька Николку уже приметила, а ежели Николенька не согласится? А я ведь слово дал. Ох, недаром маменька моя покойница говорила, не доведет тебя, Андрюша, вино до добра».

– Эй, ты, как тебя там, – крикнул он лакею.

– Кузьма, ваше сиятельство, – ответил тот.

– Кузьма, тащи мне сюда бутылку шампанского и фужер, буду похмеляться, – приказал он ему.

После того как бутылка была допита, настроение князя поднялось, он оделся и пошел к сыну.

Николка уже сидел за столом и что-то писал, он последние дни очень много занимался шифрованием, его это увлекло.

– Николенька, сынок, – смущенно обратился князь к нему, – хочу с тобой серьезно поговорить.

– Я слушаю, батюшка, – с этими словами Николка встал из-за стола.

– Давай все же присядем, – сказал Шеховской, – мне сегодня что-то плоховато.

Они уселись в кресла, и князь приступил к объяснениям.

– Николенька, хочу сказать тебе следующее, ты сам понимаешь, что я стар и болен, неизвестно, сколько я проживу, может, год, может, больше, и мне бы хотелось, чтобы до моей смерти у тебя все устроилось в жизни. Вчера, как ты знаешь, у меня был с визитом Илья Игнатьевич, так вот он завел речь о твоей женитьбе.

Когда отец со смущенным видом зашел к нему в комнату, Николка сразу понял, что он хочет ему сказать что-то неожиданное. И с первых его слов догадался, о чем будет разговор. Это было так неожиданно и так отвечало его чаяниям, что он боялся даже подумать, что ошибается. С тех пор как он покинул имение Вершининых, все свободное время, которое у него редко бывало, он думал о Катеньке, ее тонкая фигурка стояла все время перед его глазами. Он часто думал, почему так случилось, чем она так привлекла его, пытался заставить себя перестать о ней думать, и не мог. А последнее время он часто видел ее во сне. Катя там почему-то была в слезах и, глядя на него, шептала слова любви.

Он знал, что она сейчас в Петербурге, и часто представлял, что навещает ее, но боялся подойти к отцу с такой просьбой. И вот, похоже, все его мечты так нежданно сбываются.

Князь, сказав эти слова, несколько замялся. И этой паузой сразу воспользовался сын.

– Отец, ты же знаешь, что я выполню всё, что ты пожелаешь, потому что знаю, ты никогда не потребуешь от меня того, что было бы признано тобой бесчестным. Я так понимаю, что вы с Ильей Игнатьевичем говорили обо мне и Катеньке, и теперь сразу могу сказать, что только и мечтаю об этом. Но вот меня беспокоит, как к этому отнесется Екатерина Ильинична. Может, ей совсем не по нраву, что ее мужем будет бывший крепостной, да к тому же еще и юродивый.

Князь рассердился:

– Николенька, ты когда перестанешь вспоминать то, что было. Забудь прошлое, как дурной сон, оно никогда не вернется. Сейчас до этого никому нет дела. А если появятся любители позлословить, я уверен, что ты сможешь быстро закрыть им рот свинцом. Сейчас ты князь Шеховской, корнет Лейб-гвардии гусарского полка. В перспективе порученец Александра Христофоровича, а это значит, что при дворе о тебе будет знать император. Так чего ты стесняешься? Я, к счастью, богат и могу сделать для тебя все, что в моих силах. Что же касается твоей тайной избранницы, не сомневайся, она совсем не против брака с тобой. У Ильи Игнатьевича острый взгляд. И хоть говорят, что отцы ничего не знают про своих дочерей – здесь не тот случай. Думаю, что сейчас он как раз беседует по этому поводу с Катенькой. Я, кстати, очень рад за тебя, Катюша была много лет моей любимицей, а сейчас она может стать женой моего единственного сына. У меня будет только одна просьба к тебе: не обижать ее, когда она станет твоей женой.

Илья Игнатьевич проснулся гораздо раньше, чем князь. Он осторожно снял с себя полную ножку Феклы, перекинутую через его живот, и вытащил ночной горшок из-под кровати, поднял его с пола, чтобы не шуметь, и с удовольствием выпустил лишнюю жидкость. После этого ему полегчало, он накинул халат и пошел искать выпивку. В конце концов, он нашел недопитую бутылку мальвазии и высосал ее залпом. Придя в спальню, он опять улегся рядом со своей любовницей и погладил ее по мягкому бедру.

У него неожиданно появилось желание, но тут он вспомнил вчерашнюю беседу с князем, и все желание испарилось в неизвестном направлении.

«Господи, это же надо в таком состоянии сговариваться о браке, да еще дойти до такого нахальства, самому предложить свою девочку женой Николке. А Шеховской, ты посмотри, взял и сразу согласился, видать, тоже был изрядно пьян», – говорил он себе.

Он так беспокойно заерзал в кровати, что проснулась Фекла. Она по-своему поняла его беспокойство, поэтому не смогла сдержать удивления, обнаружив его орган совсем не в боевом положении.

– Илья, ты что вертишься, я думала, ты, как всегда по утрам, захотел меня? – тихо шепнула она.

– Захочешь тут кого-то, – раздраженно ответил Вершинин, – и дернул меня нечистый вчера за язык, а теперь как назад слово брать?

– Не знаю, почему, Илюша, переживаешь. Сам вчера объяснял, мол, молодой, богатый, красивый, да еще и с титулом. Чего ты так мучаешься?

– Так чего я мучаюсь, надо ведь всё Катеньке растолковать, может, ей это будет вовсе не по нраву, хотя по моим размышлениям, она втюрилась в этого Николку по уши.

– Ну, так вот и радуйся. Выйдет замуж не за голодранца из наших энских, которому только приданое нужно, а будет в Петербурге жить, в княжеском дворце, да еще и с человеком, который ей по нраву пришелся, разве это плохо? Ведь князь-то речи о приданом не заводил?

– Ну, ты, Феклуша, и скажешь, постыдилась бы про Андрея так говорить, он о приданом даже и не вспомнил.

Но тут манипуляции, проводимые Феклой, дали свои плоды, и он, забыв обо всем, прильнул к ее жаркому телу. В объятьях и ласках прошло немало времени, и когда парочка решила встать, за окном уже светало.

Когда Илья Игнатьевич зашел в столовую, там, к его удивлению, уже сидела Катенька.

– Катенька, душа моя, что это ты спозаранку встала?

– Не знаю, папенька, что-то мне сегодня беспокойно спалось. Наверно, мне вчера Евдокия Ивановна много всего рассказала, – призналась девушка.

– Ты смотри, радость моя, не переучись, – озаботился вдруг Вершинин, – может, тебе и не стоит к ней ездить еще раз на этой неделе. Отдохни, вышиванием займись.

– Ой, папенька, ну что ты говоришь, у Евдокии Ивановны так интересно, она мне, к примеру, про Париж много говорила, ты мне за всю жизнь столько не рассказал.

«М-да уж, – подумал Вершинин, – я что, про французских шлюх должен был тебе рассказывать?»

– Катюша, очень хорошо, что ты тут, мне надо с тобой решить один важный вопрос, – внушительно произнес он.

Катенька внутренне напряглась, когда отец начинал говорить с ней таким тоном, то можно было ждать всего, чего угодно.

– Я слушаю внимательно, папенька, – сказала она и отставила чашку с чаем в сторону.

– Кгхм, – откашлялся Вершинин, – я вчера был, как ты знаешь, у Андрея Григорьевича. Так вот, мы с ним обсудили множество вопросов и решили, что тебе надо выйти замуж за его сына Николая, – выпалил он как из пушки.

Катенька порозовела.

– Но, папенька, как же, ведь так не делается, и потом Николка, может, этого не хочет? – сказала она, опустив глаза.

– А ты значит, согласна? – тут же спросил Илья Игнатьевич.

Катенька из розовой стала пунцовой и тихо сказала:

– Да. – После чего выскочила из столовой и унеслась к себе.

Вершинин несколько минут сидел молча, затем подкрутил усы и пошел хвастаться Фекле успешно проведенными краткими переговорами.

Когда он собирался отправить посыльного в дом Шеховского, к нему в кабинет провели посыльного от князя с небольшой запиской, в которой было всего несколько слов:

«Илья, спешу тебя уведомить: Николенька принял мою волю, и весь при счастье, что его мечты стали реальностью».

– Ишь ты, как завернул, – сказал Илья Игнатьевич, – придется тоже что-то подобное изобразить.

Он подумал немного и, черкнув гусиным пером по бумаге, отдал ее посыльному.

– Князю, как и мне, передашь лично в руки, вот тебе гривенник за старания.

Воспрявший духом посыльный бодро отрапортовал:

– Бу cде, ваше благородие. – И испарился.

Оставшись один, Вершинин задумался.

«Наверно, снова надо бы съездить с визитом к князю, только вот неудобно туда ехать отцу предполагаемой невесты».

В это время в особняке Шеховского происходил следующий разговор.

Князь, прочитав записку Вершинина, хлопнул по плечу посыльного и в свою очередь выдал ему двугривенный.

– Отправляйся ты, парень, обратно туда, где был, и отдай вот эту писульку.

Он быстро написал небольшую записку, где извещал, что вечером он с сыном посетит его превосходительство подполковника Вершинина.

Вершинин, отказавшись от мысли поехать к князю, раздумывал, чем бы ему заняться, когда перед его глазами вновь появилось лицо посыльного, уже употребившего часть гривенника с пользой для себя.

– Ну, что тебя еще, шельма! – воскликнул раздраженный Илья Игнатьевич.