Человек, который съел машину: Книга о том, как стать писателем Голдберг Натали

Публикуется по соглашению с SHAMBHALA PUBLICATIONS, INC. (4720 Walnut Street #106, Boulder, CO 80301, USA) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Переводчик М. Кульнева

Редактор В. Подобед

Руководитель проекта Л. Разживайкина

Корректор М. Константинова

Компьютерная верстка А. Абрамов

Дизайн обложки Ю. Буга

© Natalie Goldberg, 1986, 2005

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2017

Все права защищены. Произведение предназначено исключительно для частного использования. Никакая часть электронного экземпляра данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для публичного или коллективного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. За нарушение авторских прав законодательством предусмотрена выплата компенсации правообладателя в размере до 5 млн. рублей (ст. 49 ЗОАП), а также уголовная ответственность в виде лишения свободы на срок до 6 лет (ст. 146 УК РФ).

Всем моим ученикам – бывшим, нынешним и будущим.

Давайте соберемся где-нибудь в кафе в раю и будем писать для вечности

Предисловие

Год назад я оказалась в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, на праздновании дня рождения одного кинорежиссера, с которым познакомилась незадолго до этого. Там ко мне подошел молодой мужчина слегка за тридцать, и мы около получаса болтали у фуршетного стола. Он был серьезным поэтом; я сказала ему, что когда-то, еще до своей первой книги, тоже писала стихи. Мы обменивались шуточками, и я вовсю наслаждалась общением.

Вдруг, хитро взглянув на меня, он спросил:

– А кстати, интересно: что вы написали?

– Ну, у меня вышло несколько книг, – ответила я. – Самая известная из них – «Человек, который съел машину».

– Вы шутите! – воскликнул он, вытаращив на меня глаза. – Я думал, вас уже нет на этом свете!

– Пока есть, как видите, – не моргнув глазом ответила я. – Копчу потихоньку небо и продолжаю марать бумагу.

Мы рассмеялись.

Ему больше не нужно было ничего говорить. Я и так все прекрасно поняла: он читал мою книгу в старших классах. А все, что проходят в школе, воспринимается как творения давно почивших людей. Никому и в голову не приходит, что кто-то из этих авторов может быть еще жив.

Книга «Человек, который съел машину» вышла в 1986 году. Я часто говорю людям, что если бы я опубликовала ее в пятидесятые, то она провалилась бы. К счастью, она появилась как раз вовремя – в тот самый момент, когда огромное количество американцев мечтали о самовыражении. Писательство эгалитарно – оно не признает географических, классовых, половых и расовых границ. Я получаю письма от самых разных поклонников – вице-президентов страховых обществ во Флориде, заводских рабочих из Небраски, шахтеров из Миссури, заключенных техасских тюрем, юристов, врачей, борцов за права сексуальных меньшинств, домохозяек, библиотекарей, учителей, священников, политиков… Вскоре после выхода этой моей книги в писательстве началась подлинная революция. В книжных магазинах стали, как грибы после дождя, вырастать новые отделы. Один мой студент сказал мне: «До меня дошло! Писательство – это новая религия!»

Люди спрашивают меня: «Почему же всем вдруг захотелось писать?»

Не думаю, что каждый хочет создать великий американский роман, но все мы мечтаем рассказать другим наши истории, успеть выразить то, что мы думаем, чувствуем и видим, прежде чем отправиться на тот свет. Писательство – это способ понять и раскрыть самого себя. Задумайтесь: муравьям это не свойственно. Деревьям тоже. Даже чистокровные скакуны, горные лоси, домашние кошки, трава и камни этим не занимаются. Писательство – исключительно человеческий род деятельности. Возможно, эта потребность записана у нас в ДНК. Ее следовало включить в Декларацию независимости вместе с прочими неотъемлемыми человеческими правами: «на жизнь, на свободу и на стремление к счастью – и на писательство».

К тому же это не требует больших материальных затрат. Все, что вам нужно, – это ручка, бумага (хорошо, компьютер – если вы так уж на этом настаиваете) и ваш собственный мозг. В какие неисследованные уголки восприятия вы сможете забраться? Какой была та осень, когда вы впервые стали вглядываться в лик луны? Доводилось ли вам собирать самую спелую голубику? Как долго вы ждали, пока вам купят первый настоящий велосипед? Кто ваши ангелы-хранители? О чем вы думаете? И о чем не думаете? На что вы сейчас смотрите? На что не смотрите? Писательство может дать вам уверенность в себе, может научить вас оставаться пробужденным.

Эта книга – не просто моя личная творческая идея. За ней стоит двухтысячелетняя практика изучения человеческого мышления. Мне хотелось, чтобы у моей работы было прочное основание, глубокие корни. Когда я писала ее, я уже на протяжении десяти лет училась медитации, шесть из них – под руководством японского мастера дзен. Откуда приходят к нам мысли? Воспоминания, идеи, даже самые простые слова? Медитация и писательство близки друг другу. Чем глубже мы проникнем в человеческое сознание – наш основной писательский инструмент, тем больших высот сможем достичь в нашей работе и тем увереннее будем чувствовать себя перед листом бумаги.

После выхода этой книги меня стали называть гением. Я улыбалась в ответ, но сама-то прекрасно понимала, что никакой я не гений. Возможно, единственным гениальным моментом во всей этой истории стало использование дзен для писательства. У меня просто была глубокая и настоятельная потребность разобраться в том, что это означает – быть писателем. Я очень, очень хотела этого, но не знала, как это осуществить, – и школа не сумела помочь мне. К колледжу я решила, что все бесполезно. Но эта потребность, эта мечта продолжала таиться во мне, даже когда я этого не осознавала. Я обожала чтение и литературу. Во мне жили истории, которые знала только я: о моей семье, о моем первом поцелуе, о последней стрижке, о запахе шалфея на холмах и о моей привязанности к равнинам Небраски. Мне приходилось двигаться медленно, на ощупь, не принимать все как должное, смотреть и видеть, как все складывается в единую картину, как мои собственные мысли поднимаются на поверхность и ложатся на бумагу.

Мне очень хотелось бы сейчас заново написать школьное сочинение на тему «Как я провела лето». Когда я писала его в пятом классе, мне было страшно, и я могла только констатировать: «Лето было интересным. Мне оно понравилось. Мне было весело». Каким-то образом мне удалось получить тогда четверку – но я все равно не могла понять: как же люди это делают? Теперь для меня все очевидно. Вы просто рассказываете все как есть и не пренебрегаете деталями: «Моя мама красила волосы в рыжий цвет, а ногти – в серебряный. Я обожала играть в "парчизи" и бегать под струйками воды из садовых распылителей. Я собирала жуков в банку с завинчивающейся крышкой и кормила их травой. Отец часто подолгу сидел за кухонным столом с банкой "Будвайзера" в руке и молчал, глядя в пространство».

Какая у меня была прекрасная возможность рассказать о том, как я влюбилась в белобрысого соседского мальчишку, о выпуске теленовостей, посвященном расовой несправедливости, и о том, как мне было стыдно и больно смотреть на это, о том, как я переживала, что моя сестра красивее, чем я, и о том, как мы с бабушкой делали капустный салат! Но тогда я не знала, как поведать обо всем этом.

О том, как это сделать, я и рассказываю здесь. Рассказываю всем – и старым ученикам, и молодым.

Мне очень хочется, чтобы эту книгу изучали во всех государственных и частных школах, чтобы ученики постигали основы писательской практики, чтобы они учились познавать себя, испытывать радость самовыражения, доверять собственным мыслям. Когда вы поддерживаете связь со своим разумом, вы становитесь собой и обретаете свободу.

Давным-давно я вычитала у Джека Керуака его правила писательского мастерства. Особенное впечатление на меня произвели вот эти четыре:

1. Умейте принимать потерю навсегда.

2. Будьте покорны всему, открывайтесь и слушайте.

3. В благородстве вашего опыта, языка и знания не должно быть страха и стыда.

4. Любите свою жизнь.

Поверьте: вы тоже сможете найти свое место на огромном континенте писательства. Он доступен для всех.

А теперь – вперед. Пишите, не покладая рук!

Декабрь 2004 г.

Введение

В школе я была примерной девочкой. Я хотела, чтобы мои учителя меня любили. Я старательно заучивала, где должны стоять запятые, двоеточия и точки с запятой. Я писала сочинения четкими фразами – банальными и скучными. В них не было ни одной интересной мысли и ни одного настоящего чувства. Я изо всех сил старалась делать то, чего, как мне казалось, хотели от меня учителя.

В колледже я влюбилась в литературу. Влюбилась до беспамятства. Я раз за разом перепечатывала стихи Джерарда Мэнли Хопкинса, чтобы выучить их наизусть. Я читала вслух Джона Мильтона, Шелли, Китса, а потом падала почти без чувств на свою узкую кровать в общежитии. Учась в колледже в конце шестидесятых, я читала почти исключительно писателей-мужчин из Англии и других европейских стран – как правило, уже умерших. Они были невероятно далеки от моей повседневной жизни, и, хотя я любила их, никто из них не выражал того, что переживала я. Но мне никогда не приходило в голову начать писать самой – видимо, я подсознательно решила, что это совершенно недоступное мне искусство. Хотя втайне я мечтала выйти замуж за поэта.

Когда я окончила колледж и обнаружила, что никто не хочет нанимать меня для того, чтобы я читала романы и падала в обморок над стихами, мы с тремя подружками открыли ресторан в подвале Ньюман-Центра в Энн-Арборе, штат Мичиган, где готовили и подавали блюда из натуральных продуктов. Это были ранние семидесятые – всего за год до открытия ресторана я сама впервые в жизни попробовала авокадо. Ресторан назывался «Голый завтрак», в честь романа Уильяма Берроуза – то «застывшее мгновение, когда всем видно, что на конце каждой вилки». По утрам я пекла оладьи с изюмом, с черникой или даже с арахисовым маслом, если было желание. Конечно, я рассчитывала, что они понравятся посетителям, но на самом деле я твердо знала, что если я стараюсь, то оладьи у меня обычно получаются хоть куда. Мы сами создали этот ресторан. Мир не предлагал готового правильного ответа, который обеспечил бы нам, как в школе, пятерку. Мы только начинали учиться доверять собственному уму.

Как-то во вторник я готовила рататуй. Когда вы делаете это в ресторане, одной луковицей и одним баклажаном не обойдешься. Разделочный стол был завален луковицами, баклажанами, кабачками, помидорами и чесноком. Несколько часов я резала и крошила овощи. Вечером по пути домой я зашла в книжный магазин на Стейт-Стрит и начала бродить между полками. Мне попалась тоненькая книжечка стихов Эрики Джонг под названием «Фрукты и овощи» (Fruits and Vegetables). Джонг тогда еще не написала свой роман «Страх полета» (Fear of Flying) и была практически никому не известна. Я открыла книжку – и первое стихотворение, которое мне попалось, было о том, как готовить баклажаны! Я была потрясена: «То есть вы хотите сказать, о таком можно писать?!» О чем-то настолько банальном? О чем-то, что и я делаю в своей жизни? В голове у меня что-то щелкнуло. Я отправилась домой с твердым намерением начать писать о том, что я знала, доверять самой себе, своим мыслям и чувствам и не искать чего-то вовне. Я больше не школьница – я могу говорить то, что хочу! Я принялась писать о своей семье, потому что тут никто не мог бы упрекнуть меня в недостоверности: я знала своих родных лучше, чем кто-либо другой.

Все это было пятнадцать лет назад. Одна моя подруга как-то сказала: «Нужно верить в любовь – и она поможет добраться туда, куда тебе нужно». Мне хочется добавить к этому: «Нужно верить в то, что ты любишь, продолжать верить и любить – и ты окажешься там, где тебе нужно». И не нужно слишком волноваться о будущем. Если вы будете заниматься тем, чем хотите, вы постепенно начнете чувствовать себя надежней некуда. В конце концов, разве ваши большие зарплаты на самом деле что-то вам гарантируют?

За последние 11 лет мне довелось проводить семинары по писательскому искусству в Университете Нью-Мексико, в Lama Foundation, в общине хиппи в Таосе, штат Нью-Мексико, для монашек в Альбукерке, для малолетних правонарушителей в Боулдере, в Университете Миннесоты, в Северо-Восточном колледже, в техникуме в Норфолке, штат Небраска, в школах Миннесоты, в воскресных группах у себя дома и в группах мужчин-гомосексуалистов. И везде я учила одним и тем же методам. И мне не надоедает снова и снова рассказывать о том, как нужно доверять себе и верить собственному опыту, потому что это основы, это главное – и со временем я осознаю это лишь еще глубже. С 1978 по 1984 год я изучала дзен с роси Дайнином Катагири (роси – титул мастера дзен) в Миннесотском центре дзен в Миннеаполисе. Всякий раз, когда я приходила к нему и спрашивала что-нибудь о буддизме, мне было сложно понять его ответы – пока однажды он не сказал: «Понимаете, это как когда вы пишете книгу…» Как только он провел аналогию с писательством, я все поняла. Года три назад он спросил меня: «Почему вы решили заняться медитацией? Почему вы не используете писательство как духовную практику? Если вы достаточно глубоко в него погружены, оно может привести вас куда угодно».

Эта книга – о том, как писать. И еще о том, как использовать писательство в качестве духовной практики, способа проникновения в смысл собственной жизни и обретения мудрости. То, что я говорю здесь о писательстве, одинаково применимо к бегу, рисованию, ко всему, что вы любите и чему решили посвятить жизнь. Когда я прочла несколько глав вслух моему другу Джону Роллвагену, президенту Cray Research, он сказал: «Погоди-ка, Натали, ведь ты же говоришь о бизнесе! В нем все именно так и происходит. Никакой разницы!»

Обучение писательству – это не линейный процесс. Нет стройного логического пути из точки А в точку Б, а затем в точку В, который позволяет стать хорошим писателем. Нет никакой единой истины, которая служила бы ответом на все вопросы о писательском мастерстве. Истин много. Заниматься писательской практикой по сути означает иметь дело со всей своей жизнью. Если вам объяснили, как вылечить сломанную лодыжку, это не значит, что те же самые инструкции подойдут для лечения дырки в зубе. В этой книге вам встретится раздел, призывающий к точности и конкретности. Это необходимо для того, чтобы не скатываться в абстракции и не терять основную мысль. А потом вы найдете другую главу, где я посоветую вам отпустить штурвал и отдаться волнам чувств. Это тоже необходимо, потому что без этого вы не сможете искренне выразить именно то, что должны. Или вот еще пример: в одной главе я рассказываю, как обустроить себе рабочий кабинет, чтобы у вас было свое место, где вы можете уединиться и писать; в другой главе я говорю: «Идите прочь из дома, от немытой посуды и прочих дел. Лучше пишите, сидя в кафе». Суть в том, что одни методы подходят для одних моментов, другие – для других. Ситуации бывают разные, и в них действенны разные подходы. Нельзя сказать, что что-то правильно, а что-то – нет.

Когда я веду занятия, я хочу, чтобы мои ученики впустили писательство в свое сердце и ум – тогда их речь станет искренней и живой. Но я понимаю, что не могу просто сказать им: «Пишите понятно и честно». На занятиях мы пробуем разные стили и методы. Постепенно ученики нащупывают путеводную нить и осознают, что они действительно хотят сказать и как именно им следует это делать. Однако невозможно заранее сказать: «Вот когда мы дойдем до такого-то занятия и научимся тому-то и тому-то, вы начнете писать хорошо».

То же самое касается чтения этой книги. Ее можно читать последовательно, и для первого раза это вполне подойдет. Но вы можете также открыть ее на любой странице и прочесть любую из глав, потому что каждая из них выражает какую-то цельную, законченную мысль. Читайте спокойно и впитывайте идеи всем своим телом и разумом. Но не просто читайте – пишите. Доверяйте себе. Раскрывайте в себе то, что нужно именно вам. Используйте эту книгу.

Ум начинающего, ручка и бумага

Мне нравится вести занятия с начинающими. Для этого мне нужно вернуться в исходное состояние ума, вспомнить, что я изначально думала и чувствовала о писательстве. В каком-то смысле к этому состоянию нужно возвращаться всякий раз, когда мы садимся и принимаемся писать. Никто не гарантирует, что если мы написали что-то удачное два месяца назад, то это получится у нас снова. На самом деле мы, садясь писать, никогда толком не понимаем, как делали это раньше. Каждый раз это новое путешествие без карт.

Поэтому занятия с каждой новой группой я открываю одной и той же историей, помня, что мои ученики слышат ее в первый раз. Я должна начать с самого начала.

Сначала взгляните на ручку, которой вы пишете. Писать ею должно быть легко, потому что ваша рука и так всегда будет отставать от ваших мыслей. Не стоит задерживать ее еще больше, пользуясь неудобной ручкой. Шариковые ручки, карандаши и фломастеры всегда пишут медленно. Отправьтесь в магазин и попробуйте разные ручки, чтобы понять, какая подходит вам больше. Не приобретайте что-то причудливое и дорогое. Я обычно пользуюсь дешевыми перьевыми ручками «Шиффер» стоимостью примерно $1,95. Это ручки со сменными баллончиками. За годы своего писательства я купила их много сотен. У меня были чернила всех цветов; эти ручки часто протекают, но зато ими можно писать быстро. Сейчас в продаже появились роллеры, которые тоже быстро пишут, но с ними вы слегка теряете связь с бумагой, а вам необходимо чувствовать, как ручка идет по ней.

Тетрадь – тоже важная вещь. Это ваш инструмент, как молоток и гвозди для плотника. (Вам повезло: ваш арсенал стоит совсем недорого!) Некоторые покупают дорогие тетради в твердых обложках. Они толстые и тяжелые, а из-за того, что они такие красивые, у вас появится чувство, что вы обязаны записывать туда только что-то достойное. Будет гораздо лучше, если вы будете чувствовать, что можете спокойно написать любую ерунду. Дайте себе достаточный простор для исследования своих писательских возможностей. Обычная дешевая тетрадка на спирали создаст у вас ощущение, что вы можете быстро исписать ее всю и спокойно купить следующую. К тому же ее легко носить с собой. (Я обычно покупаю сумочки под размер таких тетрадей.)

Гарфилд, Маппеты, Микки-Маус, «Звездные войны»… Я пишу в тетрадках с забавными обложками. Они в обилии появляются в магазинах к началу нового учебного года в сентябре. По сравнению с обычными спиральными тетрадками они примерно на четверть доллара дороже, но очень мне нравятся. Я просто не могу относиться к себе слишком серьезно, когда открываю тетрадку со Снупи на обложке. К тому же так мне легче их искать и запоминать: «Ах, да, в то лето я писала в тетрадках из серии с родео». Попробуйте разные виды: с чистой бумагой, в линейку, в клетку, в твердой или мягкой обложке. В конце концов вы найдете что-то свое.

Размер тетради тоже имеет значение. Маленький блокнот можно засунуть в карман, но тогда и мысли у вас должны быть маленькими. Можно и так. Уильям Карлос Уильямс, знаменитый американский поэт, который к тому же был детским врачом, многие свои стихи записывал на бланках рецептов в перерывах между приемом пациентов.

В сборниках его произведений можно найти много таких стихотворений – размером с рецептурный бланк.

Иногда у вас может возникнуть желание сразу напечатать ваши мысли вместо того, чтобы записывать их в тетрадь. Когда вы пишете от руки, то совершаете физическое действие, на которое влияют ваши инструменты. Печатая, вы нажимаете пальцами на клавиши – и в итоге получаются прямые черные буквы; при этом на поверхность могут выступить какие-то другие стороны вашей натуры. Я обнаружила, что когда я пишу что-то эмоциональное, то мне обязательно нужно писать ручкой на бумаге. Такой способ теснее связан с движениями души. Но когда я хочу рассказать какую-нибудь историю, я сразу же сажусь за машинку.

Кроме того, вы можете попробовать наговаривать свои мысли на диктофон и посмотреть, что из этого выйдет. Бывают ситуации, когда это просто удобно: например, вы заняты шитьем платья, но тут в голове у вас начинают роиться мысли о том, как складывалась ваша жизнь с бывшим мужем, – и вам хочется написать об этом. Однако ваши руки заняты – и диктофон здесь как нельзя кстати.

Я нечасто сажусь за компьютер, но могу представить себе работу с «Макинтошем»: можно положить клавиатуру прямо на колени, закрыть глаза и печатать. Вам не придется отвлекаться на звонки каретки в конце строки – компьютер перейдет на следующую строку сам, так что вы сможете печатать без остановок.

Экспериментируйте. Попробуйте писать в большом альбоме для рисования. Известно, что восприятие внешнего мира обусловлено внутренним, но внешний мир и его инструменты, в свою очередь, влияют на то, как мы оформляем свои мысли. Попробуйте писать в небе следом от самолета.

Отнеситесь к выбору инструментов серьезно – но не настолько, чтобы истратить на них все имеющиеся деньги или провести в канцелярском магазине больше времени, чем за письменным столом.

Первичные мысли

Основной элемент писательской практики – это упражнения на время. Вы можете определить себе интервал в десять минут, двадцать минут или час – решайте сами. Можно начать с малого, а спустя неделю постепенно увеличивать время, а можно при желании сразу погрузиться в работу на целый час. Это несущественно. Важно, чтобы вы, определив для себя то или иное время, полностью отдались процессу и на протяжении всего этого периода придерживались ряда правил:

1. Не давайте мысли останавливаться. (Не пытайтесь перечитывать то, что вы написали. Так вы препятствуете потоку сознания и пытаетесь контролировать то, что вам хочется сказать.)

2. Не перечеркивайте написанное. (Не пытайтесь что-то править, пока пишете. Даже если у вас получилось не совсем то, что вы имели в виду, оставьте все как есть.)

3. Не переживайте о написании слов, знаках препинания и грамматике. (И даже о том, чтобы не залезать на поля и писать по линейкам.)

4. Не контролируйте себя.

5. Не думайте. Не старайтесь следовать логике.

6. Не бойтесь открывать уязвимые места. (Если в вашем тексте возникает что-то пугающее или слишком личное, не останавливайтесь. Скорее всего, в этом будет очень много энергии.)

Этих правил нужно придерживаться, потому что ваша цель – добраться до первичных мыслей, до того места в себе, где ни общественные нормы, ни ваш внутренний цензор не могут блокировать энергию, где вы пишете о том, что на самом деле видит и чувствует ваш разум, а не о том, что он вроде как должен видеть и чувствовать. Это замечательная возможность исследовать все его странные стороны и скрытые грани. Выверните на бумагу все разноцветье своего сознания, как добавляете морковь в капустный салат.

Первичные мысли обладают огромной энергией. Это первый луч, первый сноп света, который ваш разум бросает вовне. Внутренний цензор обычно быстро подавляет эту вспышку, поэтому мы живем в мире вторичных и третичных мыслей – мыслей о мыслях, дважды и трижды отделенных от этой первой свежей вспышки. Например, мне в голову приходит фраза: «Я срезала ромашку в своем горле». Моя вторая мысль, отшлифованная логикой 1 + 1 = 2, правилами вежливости, страхом и смущением перед всем естественным, сразу же заявляет: «Это нелепо. Это звучит суицидально. Не нужно демонстрировать окружающим картину перерезанного горла. Кто-нибудь подумает, что ты сошла с ума!» И вместо первоначальной фразы, уступив внутреннему цензору, я пишу: «У меня слегка болело горло, так что я промолчала». Нормально – и скучно.

Первичные мысли не подвержены влиянию эго – того механизма в нас, который всегда хочет все контролировать, всегда пытается доказать, что мир постоянен и тверд, устойчив и логичен. Но на самом деле мир непостоянен – он все время меняется и полон человеческой боли. Поэтому, когда вам удается выразить что-то в обход эго, ваши слова оказываются наполнены энергией, поскольку отражают истинный порядок вещей. В этом случае вы не тащите за собой груз вашего эго, а летите на волне сознания и рассказываете об этом полете, используя глубоко личные подробности.

В дзенской медитации вы сидите на подушечке, которая называется зафу, скрестив ноги, выпрямив спину и положив руки на колени либо сложив их перед собой в жесте «мудра». Вы смотрите на белую стену и следите за своим дыханием. Неважно, что вы чувствуете – ураган гнева и сопротивления, шквал радости или горя, – вы все равно продолжаете сидеть с прямой спиной и скрещенными ногами, глядя в стену. Вы учитесь не поддаваться этому потоку, каким бы мощным он ни был. Это правило: продолжайте сидеть.

То же самое верно и для писательства. Находя контакт с первичными мыслями и записывая их, вы должны быть великим воином. Вы можете ощутить сильнейшие эмоции и энергию, которые будут захлестывать вас, особенно вначале, – но вы не прекращаете писать. Вы должны фиксировать подробности вашей жизни и проникать в самую их сердцевину. В группах для начинающих ученики часто разражаются слезами, когда начинают перечитывать то, что написали. Это нормально. Нередко они плачут, пока пишут. Однако я советую им продолжать писать или читать даже сквозь слезы, чтобы они дошли до конца и не позволили эмоциям взять верх. Слезы не должны вас останавливать; добирайтесь до правды. Это правило.

Почему еще первичные мысли обладают такой силой? Потому что они полны свежести и вдохновения. Слово «вдохновение» не случайно близко слову «дыхание». Это дыхание Бога через вас. Вы превосходите сами себя, если вам удается поймать первичные мысли. Они подлинны, они не скрывают того, что на самом деле происходит с вами и в вашей душе. А в подлинности сила. Одна моя подруга-буддистка, вернувшись из медитационного лагеря, сказала: «После медитации цвета становятся гораздо более живыми». Ее учитель ответил на это: «Когда вы подлинны, мир вокруг вас становится подлинно живым».

Писательство как практика

Это практический курс писательского мастерства. Здесь все так же, как с пробежками: чем больше вы занимаетесь этим, тем лучше у вас получается. Иногда вам совершенно не хочется бегать, вам с трудом дается каждый шаг вашей трехкилометровки – но вы все равно делаете это. Вы тренируетесь, хочется вам этого или нет. Вы не ждете, когда на вас снизойдет вдохновение и глубокое желание побежать. Этого можно дожидаться вечно, особенно если вы не в форме и всегда старались избегать нагрузок. Но если вы бегаете регулярно, то тренируете свой мозг преодолевать или игнорировать ваше нежелание. Вы просто делаете это. И в середине пробежки она вдруг начинает вам нравиться. Добегая до конца дистанции, вы уже не хотите останавливаться – но останавливаетесь, в нетерпении ожидая следующей тренировки.

Ровно то же самое происходит и в писательстве. Когда вы погружаетесь в него, вы сами удивляетесь, почему так долго не могли сесть за стол. Тренировки помогают вам совершенствоваться. Вы учитесь больше доверять глубинным движениям своей души и не поддаваться голосу, который внушает вам отвращение к тренировкам. Очень странно, что мы никогда не подвергаем сомнению то, что футбольная команда должна много тренироваться перед каждой игрой, но в писательстве очень редко оставляем место для практики.

Когда вы садитесь писать, не говорите себе: «Я сейчас напишу стихотворение». Такая установка сразу же заморозит все движения вашей души. Взяв ручку, не ожидайте от себя ничего; просто скажите: «Я могу написать любую ерунду». Вы должны дать себе возможность писать много и без определенной цели. У меня были ученики, которые рассказывали о том, как решали создать великий американский роман и не могли с тех пор написать ни строчки. Если всякий раз, садясь за стол, вы будете рассчитывать на что-то исключительное, вас ждут лишь разочарования. Кроме того, эти ожидания будут мешать вам действительно приступить к делу.

У меня есть правило писать по одной тетради в месяц. (Я всегда могу набрать объем, записывая рекомендации самой себе.) Просто исписать ее всю. Это моя практика. В идеале я стремлюсь писать каждый день. Это идеал. Я слежу за тем, чтобы не тревожиться и не судить себя, если это не получается. Никто не может соответствовать идеалу постоянно.

Когда я пишу в своих тетрадках, я заполняю страницу целиком, не обращая внимания на поля и отступы сверху. Теперь я пишу не для учительницы и не для школы, а прежде всего для самой себя, а значит, не обязана соблюдать какие бы то ни было границы, в том числе и на странице. Это дает мне психологическую свободу и разрешение на все. Увлекшись процессом, я обычно забываю о пунктуации, орфографии и прочих подобных вещах. Я даже замечаю, что у меня меняется почерк: буквы становятся более крупными и растянутыми.

Наблюдая за тем, как пишут мои ученики, я нередко могу точно определить, кто из них действительно погрузился в процесс и пишет от души. По таким людям видно, что они полностью заняты тем, что пишут, их поза становится более расслабленной. Здесь снова можно провести аналогию с бегом. Когда спортсмен бежит легко и свободно, в нем не чувствуется напряжения и сопротивления процессу. Он бежит всем своим существом, в нем нет ничего, что было бы отделено от бега. Когда вы полностью погружаетесь в писательство, не остается писателя, бумаги, ручки, мыслей. Есть только то, что вы пишете, – все остальное исчезает.

Одна из главных целей писательской практики – научиться доверять своей душе и телу, выработать терпение и отсутствие агрессивности. Искусство живет в Большом Мире. Одно стихотворение или рассказ сами по себе не имеют значения. Значение имеет процесс написания и жизнь. Очень много писателей, создавших великие книги, сошли с ума, стали алкоголиками или свели счеты с жизнью. Я хочу научить вас, как сохранить рассудок. Создавая свои стихи и рассказы, мы стараемся обрести душевное равновесие.

Тибетский буддийский учитель Чогьям Трунгпа Ринпоче сказал: «Мы должны всегда быть открыты любым возможностям. Никто не поможет нам в этом – но мы сами должны срывать все покровы со своего сердца». Наша писательская практика направлена на ту же цель: мы учимся открываться и доверять собственному голосу и процессу творчества. В конечном итоге, если процесс будет правильным, у вас получится написать что-то правильное и подлинное. Вы научитесь писать хорошо.

Подруга рассказывала мне, что когда она хочет раскрасить черно-белый набросок, который, как ей кажется, ей удался, то она в порядке разминки сначала тренируется на нескольких рисунках, которые ей не так дороги. Писательская практика, о которой я рассказываю, – это тоже разминка перед чем бы то ни было, что вам захочется написать. Это исток, самое первозданное, глубинное начало писательства. Вы учитесь доверять собственному голосу, чтобы потом направить это доверие на деловое письмо, роман, диссертацию, пьесу или мемуары. Но вы должны возвращаться к практике снова и снова. Не нужно думать: «Я все понял! Теперь я умею писать. Я доверяю собственному голосу. Я готов написать великий американский роман!» Писать роман – это прекрасно, но вы не должны прекращать практиковаться. Практика поддерживает вас в нужной форме, как танцора, который разминается перед выступлением, или бегуна, который делает растяжку перед соревнованием. Бегун не говорит: «Я бегал вчера. Значит, я уже размялся». Он разогревается и делает растяжку каждый день.

Писательская практика охватывает всю вашу жизнь и не требует, чтобы ее облекали в какую-то логическую форму: нет никакой 19-й главы, в которой развивается действие 18-й. Это то место, куда вы можете прийти за чем-то диким и необузданным, где можно смешать мечты о супе вашей бабушки с потрясающими облаками за вашим окном. То, что вы делаете во время практики, не имеет конкретного направления и связано со всем, что заполняет ваши мысли и тело в этот самый момент. Вы можете воспринимать ее как объятия близкого человека, в которые вы можете в любой момент броситься, забыв о логике и всех правилах. Это первобытные джунгли, где мы можем найти энергию для того, чтобы ухаживать за нашим садом и писать прекрасные книги. Практика бесконечна.

Позвольте мне отнять у вас немного времени. Сядьте за стол прямо сейчас. Начните записывать все, что сейчас течет через вас. Вы можете начать со слов «прямо сейчас» и закончить описанием гардений, которые были приколоты к вашему свадебному платью семь лет назад. Пусть будет так – не пытайтесь взять это под контроль. Что бы ни проступило в ваших мыслях и чувствах, продолжайте пребывать в них, а ваша рука пусть продолжает писать.

«Когда б вы знали, из какого сора…»

Нашему опыту нужно время, чтобы просочиться через наше сознание. Например, почти невозможно писать о любви в разгар сумасшедших любовных отношений: для этого не хватит перспективы. Все, что можно сказать в этот момент: «Я до безумия влюблена», – и повторять это снова и снова. Точно так же тяжело писать о городе, куда вы только что переехали: он еще не проник внутрь вас. Вы недостаточно хорошо знаете ваш новый дом, пусть даже можете доехать до аптеки и не заблудиться. Вы еще не прожили там целых три зимы и не видели, как утки осенью летят на юг, а весной возвращаются обратно на озера. Хемингуэй писал о Мичигане, сидя в парижском кафе: «Наверное, вдалеке от Парижа я бы мог писать о Париже, как в Париже я могу писать о Мичигане. Я бы не знал, что еще не готов к этому, потому что еще недостаточно хорошо знал Париж»{2}.

Наши органы чувств сами по себе тупы. Они воспринимают мир, но эти образы нужно долго просеивать, чтобы они дошли до нашего сознания и закрепились в нем. Я сравниваю этот процесс с созреванием компоста. Каждый из нас – все равно что куча мусора: мы накапливаем опыт, и в результате распада битой яичной скорлупы, шпинатных листьев, кофейной гущи и говяжьих костей нашего мышления получается богатая, теплая и очень плодородная почва. Из этой почвы прорастают наши стихи и рассказы. Но это не происходит сразу же – необходимо время. Перемешивайте и перелопачивайте пласты органических подробностей своей жизни снова и снова, пока какие-то из них не просочатся сквозь мусор беспорядочных мыслей и не упадут на жирную черную землю.

Когда мои ученики, написав много страниц, зачитывают их на занятиях, не все их тексты оказываются хороши, но если я вижу, что они исследовали свой разум в поисках материала, то испытываю радость. Я знаю, что они не просто одержимы графоманским азартом, а находятся в процессе писательской практики. Они берут свой разум, все свои мелкие мысли – и перекапывают их. Если работать с таким сырым материалом безостановочно, мы будем все глубже и глубже погружаться в свою сущность – но отнюдь не невротическим образом. Постепенно мы разглядим в себе тот роскошный сад, который сможем использовать в писательстве.

Нередко я по многу раз пытаюсь подступиться к чему-то, что хочу сказать. Если вы посмотрите в мои тетради за период с августа по декабрь 1983 года, то увидите, что каждый месяц я предпринимала несколько попыток написать о том, как умирал мой отец. Я исследовала сырой материал и давала ему созреть. И вдруг однажды в декабре, когда я сидела в «Круассан Экспресс» в Миннеаполисе, меня – понятия не имею, как и почему, – просто пригвоздило к месту, и на бумагу буквально выплеснулась длинная поэма об этом. Все разрозненные слова, которые я хотела произнести, внезапно наполнились энергией и слились воедино – словно ярко-красный тюльпан, выросший из кучи компоста. Роси Катагири сказал: «Малая воля не способна ни на что. Необходима Великая Решимость. Это не значит, что вы просто должны прилагать усилия. Это значит, что вся вселенная поддерживает вас и встает на вашу сторону – птицы, деревья, небо, луна и все десять сторон света». Внезапно, после длительного процесса перекапывания, вы вдруг становитесь созвучны моменту, звезды (или люстра в гостиной) занимают нужное положение над вашей головой – и ваше тело раскрывается и начинает говорить.

Понимание этого процесса помогает выработать в себе терпение и справиться с тревожностью. Мы не можем управлять всем на свете; даже создание текста, который мы пишем, не в нашей власти. Но это не повод сидеть на диване с коробкой конфет вместо того, чтобы писать. Мы должны постоянно практиковаться, перелопачивать свою компостную кучу снова и снова, обогащая ее и делая более плодородной, чтобы из нее смогло вырасти что-то прекрасное и чтобы наши писательские «мышцы» оставались в форме и были готовы к тому моменту, когда через нас пронесется вся вселенная.

Это помогает нам также принимать чужой успех без зависти и жадности. Просто сейчас настало время того человека. Но обязательно придет и ваше – в этой жизни или в следующей. Это, в конечном счете, неважно. Просто продолжайте практику.

Земля под ногами художника

У меня дома лежит огромная стопка спиральных тетрадей, метра полтора высотой. Это все мои записи, начиная примерно с 1977 года, когда я жила в Таосе, штат Нью-Мексико, и только начинала писать. Мне очень хочется их выбросить – порой просто невыносимо глядеть на весь этот мусор собственных мыслей, порожденный писательской практикой. Один мой друг в Нью-Мексико строит «солнечные дома» из пивных банок и старых шин. Наверное, я могла бы тоже построить такой дом из старых спиральных тетрадей. Моя подруга, которая живет этажом выше, говорит, что я не должна их выбрасывать. Я отвечаю, что она может забрать их, если хочет.

Однажды, уезжая на четыре дня в Норфолк, штат Небраска, я сложила эти тетради у нее на лестнице. Когда я вернулась, она, усевшись в старое розовое кресло в моей спальне, посмотрела на меня как-то странно и сказала: «Я все выходные читала твои тетрадки. Там столько интимного, местами страница за страницей сплошной страх и неуверенность, а потом мне вдруг начинало казаться, что это вовсе не ты – просто грубая энергия и дикие мысли. И вот ты тут, живая Натали, просто человек. Это так необычно». Мне было приятно. Меня не заботило то, что она увидела меня такой, как есть. Я действительно была рада. Я хотела, чтобы кто-то узнал меня с этой стороны. У нас столько мифов друг о друге и о себе, что мы должны быть благодарны, когда кто-то видит и принимает нас настоящих.

Еще она сказала, что ее очень вдохновило чтение моих тетрадей, потому что она поняла, что я действительно временами пишу полную ерунду, иногда целыми тетрадями. Я часто говорю моим ученикам: «Я могу написать много страниц совершенно ужасного текста, наполненного жалостью к себе». Они мне не верят. Мои тетради – живое тому доказательство. Моя соседка сверху сказала: «Я поняла, что раз ты когда-то написала весь этот мусор, а теперь можешь писать то, что пишешь, то и мне все по плечу. В нашем разуме столько силы. Мне кажется, я теперь знаю, на что я способна!» По ее словам, главное, что она увидела в этих тетрадях – целых тетрадях жалоб, утомительных описаний и позорной злости, – это абсолютная вера в процесс. «Ты продолжаешь писать, даже когда пишешь: "Наверное, я сошла с ума, раз делаю это"».

Это чистая правда – я действительно всегда верила в процесс. Я проводила скучные, долгие, засушливые дни среди холмов Нью-Мексико, в городке Таос, где в единственном кинотеатре шесть месяцев подряд крутили «Челюсти». У меня была вера в то, что где-то под поверхностью жизни или в самой ее сердцевине есть что-то настоящее, но очень часто мой собственный разум удерживал меня в сонном, рассеянном состоянии. В то же время у меня все равно ничего не было, кроме моей жизни и моего разума, так что я стала пытаться писать, опираясь на них. «Читая тетрадь за тетрадью, я увидела, что такое писательство помогло тебе открыть себя. Это подтверждение того, что ты человек».

Когда вы начинаете писать таким образом – открывая поток, текущий прямо из разума и души, – нужно быть готовым к тому, что вы будете на протяжении пяти лет писать полную ерунду, потому что она копилась в вас еще дольше и вы просто избегали обращать на нее свое внимание. Нужно лицом к лицу встретиться с собственной инертностью, неуверенностью, ненавистью к себе, страхом того, что вы на самом деле не можете сказать миру ничего ценного. Приступая к чему-то новому, мы сталкиваемся с огромным сопротивлением со стороны самих себя. Но если не отворачиваться и не сбегать от этого прочь, вы получите прекрасную возможность увидеть на бумаге, черным по белому, все то, что говорят вам эти голоса, – и понять, какие, в сущности, глупости они несут. В конце концов из этого мусора и компоста прорастут подлинные цветы – и у вас появится земля под ногами. Вы прекратите попытки сбежать. У вас возникнет уверенность в себе как в художнике. Когда вы не боитесь голосов внутри себя, вам не страшны и внешние критики. Кроме того, эти голоса – всего лишь стражи и демоны, охраняющие подлинные сокровища: первичные мысли вашего разума.

Когда я смотрю на свои старые тетради, мне кажется, что я в некотором роде потакала себе и потратила слишком много времени на блуждание в разрозненных мыслях. Можно было расправиться с ними быстрее. Однако хорошенько узнать свою тень, признать ее и разобраться в ней, не восхваляя и не критикуя, – важно и полезно. Благодаря этому знанию вы будете лучше подготовлены к тому, чтобы выбрать сторону красоты, добра и истины. Такой выбор нужно делать, прочно стоя на земле. За красотой нельзя бежать, когда по пятам за вами гонится страх.

Темы для практики

Иногда мы садимся за стол и не можем придумать, о чем писать. Пустая страница устрашает, а писать на протяжении десяти минут раз за разом: «Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что сказать», – просто скучно. На этот случай полезно иметь в тетради страницу, куда вы записываете идеи и темы для текстов, когда они вдруг приходят вам в голову. Это может быть, скажем, услышанная где-то фраза. Например, как-то в ресторане я пожаловалась одному официанту на другого. Он ответил: «Да, знаю, он немножко странный. Но когда кто-то танцует под другой ритм, я просто говорю себе: „Пусть танцует“». Это может быть какое-то внезапное воспоминание: вставная челюсть вашего дедушки; запах сирени прошлым летом далеко отсюда; кем вы чувствовали себя в двухцветных туфлях, которые были у вас в восемь лет. Это может быть все, что угодно. Дополняйте список всякий раз, когда вам что-то приходит в голову. И тогда в тот момент, когда вы окажетесь за столом, не зная, о чем написать, вы просто выберете любую тему из списка и приступите к делу.

Составление такого списка полезно само по себе. Благодаря ему вы начнете замечать материал для текстов в вашей повседневной жизни – они станут возникать из ваших взаимоотношений с жизнью и ее живой фактурой. Именно так начинается процесс «приготовления компоста». Ваше тело начинает перекапывать и перерабатывать накопленный материал, так что даже когда вы не за письменным столом, какая-то ваша часть будет разгребать, обогащать, выкладывать на солнышко, в общем – готовить ваш компост, удобряя почву, из которой пробьется буйная поросль ваших текстов.

Если вы, садясь писать, дадите своему разуму слишком долго топтаться на старте, ваши мысли могут разбрестись по разным темам – и вы так и не соберетесь написать ни слова. Поэтому список полезен еще и тем, что позволяет быстро запустить писательский процесс и пробиться через сопротивление. А когда вы начнете писать, вы, возможно, сами будете удивлены тем, куда может завести вас выбранная тема. И это прекрасно. Вы не должны пытаться контролировать создание текста. Не бойтесь отклониться от намеченного пути. Главное – двигайтесь вперед.

А пока у вас нет собственного списка, я могу предложить вам ряд идей.

1. Расскажите о том, какой свет льется в ваше окно. Садитесь и приступайте. Пусть вас не заботит, что за окном ночь и занавески закрыты, или что вы предпочли бы писать о северном сиянии. Просто пишите. Не останавливайтесь в течение десяти, пятнадцати минут или получаса.

2. Начните со слов «я помню». Записывайте любые мелкие воспоминания. Если всплывет что-то большое, пишите об этом. Просто не останавливайтесь. Неважно, когда это случилось – пять секунд или пять лет назад. Все, что не происходит прямо сейчас, – это воспоминания, оживающие в процессе создания вашего текста. Если вы вдруг застряли, просто повторите фразу «я помню» и продолжайте писать.

3. Возьмите что-то такое, к чему у вас есть сильные чувства, положительные или отрицательные, и пишите об этом так, как будто вы это любите. Продолжайте, сколько сможете, а затем переверните страницу и напишите о том же самом так, как будто вы это ненавидите. А потом попробуйте написать в нейтральном тоне.

4. Выберите цвет – например, розовый, – и отправляйтесь на пятнадцатиминутную прогулку. По пути обращайте внимание на все розовое. Вернитесь к своей тетради и пишите пятнадцать минут.

5. Пишите в разных местах – например, в прачечной, подчиняясь ритму стиральных машин. Пишите на автобусной остановке или в кафе. Описывайте все, что происходит вокруг вас.

6. Опишите ваше утро – то, как вы просыпаетесь, завтракаете, идете на автобус. Пишите как можно подробнее. Не торопитесь и заново переживите все подробности вашего утра.

7. Представьте себе место, которое очень любите, мысленно перенеситесь туда и рассмотрите все до мелочей. Теперь напишите об этом. Это может быть уголок вашей спальни, старое дерево, под которым вы как-то просидели все лето, столик в «Макдоналдсе» по соседству, местечко у реки. Какие там цвета, звуки, запахи? Пусть тот, кто прочитает это, прочувствует, каково это – находиться там. Он должен ощутить, как вы любите это место, – но не потому, что вы прямо скажете о своей любви, а благодаря вашему отношению к деталям.

8. Напишите об «уходе». Можете подойти к этой теме с какой угодно стороны. Напишите о вашем разводе, о том, как уходили сегодня утром из дома, или об умершем друге.

9. Какое ваше первое воспоминание в жизни?

10. Кого вы в жизни любили?

11. Напишите об улицах вашего города.

12. Опишите своего дедушку или свою бабушку.

13. Напишите:

• плавании;

• звездах;

• самом страшном моменте в своей жизни;

• зеленых местах;

• как вы узнали о сексе;

• вашем первом сексуальном опыте;

• том моменте, когда вы почувствовали себя ближе всего к Богу или к природе;

• чтении и книгах, которые изменили вашу жизнь;

• физической выносливости;

• своем учителе.

Не скатывайтесь в абстракции. Пишите о реальных вещах. Будьте искренни и насыщайте текст подробностями.

14. Возьмите сборник поэзии. Откройте на произвольной странице, прочтите любую строчку, запишите ее и продолжайте, отталкиваясь от нее. Моя подруга называет этот прием «писать с листа». Великая строка в качестве отправной точки позволит вам сразу «набрать высоту». Сесар Вальехо писал: «Умру в Париже, в дождь… Умру в четверг»{3}. Продолжайте: «Умру в понедельник в одиннадцать, в пятницу в три часа дня в Южной Дакоте за рулем трактора, в магазине деликатесов в Бруклине», – и так далее. Если зайдете в тупик, перепишите первую строчку заново и начните еще раз. Повторение первой строки даст вам новый толчок и шанс взять новое направление: «Я не хочу умирать, неважно где – в Париже, в Москве или в Янгстауне, штат Огайо».

15. Ощущаете ли вы себя каким-нибудь животным? Может быть, в вас живет корова, бурундук, лиса или лошадь?

Начните собирать свой собственный материал и темы для текстов. Это прекрасный практический прием.

Борьба с тофу

Дисциплина – жестокое слово. Мне видится в нем избиение моей ленивой части в попытках заставить ее подчиниться – а это никогда не работает. Диктатор и сопротивленец ведут нескончаемую борьбу:

– Не хочу писать.

– Ты сядешь и будешь писать.

– Сяду позже. Я слишком устала.

– Нет, ты сядешь прямо сейчас.

И все это время моя тетрадь остается пустой. Это еще один способ сопротивления эго. У роси Катагири есть для этого замечательное определение: «борьба с тофу». Тофу – это соевый творог, плотный, мягкий и белый. Бороться с ним бесполезно: у вас все равно ничего не получится.

Если эти персонажи внутри вас хотят бороться, дайте им такую возможность. А ваша разумная часть тем временем пусть тихонько встает, идет к столу и начинает писать из какого-то более глубинного и мирного места. К сожалению, эти двое врагов часто приходят к столу вместе с вами, потому что находятся в вашей голове. Их не всегда можно оставить где-нибудь на заднем дворе, в подвале или в детском саду. Поэтому не исключено, что вам придется дать им пять-десять минут, чтобы выговориться в вашей тетради. Пусть попишут. Удивительно, но когда вы даете этим голосам писательское пространство, их жалобы очень быстро наскучивают вам.

Это просто сопротивление. Эго может быть весьма творческим, изобретая незаурядные методы противостояния. Моя подруга, начавшая писать свой первый роман, рассказывала, как первые десять минут за машинкой ей приходилось писать о том, что она – ужасный писатель и пытаться написать роман – нелепая затея. Потом она выдергивала этот лист бумаги, рвала его на клочки и приступала к насущной задаче – писала новую главу романа.

Очень важно придумать способ начать писать: в противном случае самой важной вещью на земле оказывается мытье посуды или еще что-нибудь – что угодно, что может отвлечь вас от писательства. В конце концов, нужно перестать ходить кругами вокруг самого себя, а просто заткнуться, сесть и начать писать. Да, это мучительно. Писательство – очень простой, фундаментальный и аскетичный процесс. Нет никаких забавных гаджетов, которые добавили бы ему привлекательности. Наш изощренный мозг, конечно, предпочел бы обсудить свое сопротивление с подругой в приятном ресторанчике или пойти к психотерапевту, чтобы поговорить о блокировании творческой энергии. Мы любим усложнять простейшие задачи. Есть одна буддистская поговорка: «Говоря – говори, идя – иди, умирая – умирай». Садясь писать – пиши. Прекрати донимать себя чувством вины, обвинениями и угрозами применения силы.

А теперь, после всех этих слов, я расскажу вам о некоторых уловках, которые использовала в прошлом, чтобы заставить себя писать.

Некоторое время не пишется вообще ничего. Тогда я звоню подруге, тоже писательнице, и договариваюсь встретиться с ней на неделе и обсудить нашу работу. Мне приходится написать что-то, чтобы показать ей.

Я веду занятия и должна сама делать задания, которые даю ученикам. Я не ждала, пока у меня накопится многолетний писательский опыт, чтобы начать преподавать. В Таосе, где я жила десять лет назад, найти другого писателя было нелегко. Мне нужны были пишущие друзья, и я организовала женскую писательскую группу. Обучая их, я сама училась писать. Баба Хари Дасс, индийский йог, говорил: «Учи, чтобы учиться».

Просыпаясь утром, я говорю себе: «Ладно, Натали, у тебя есть время до десяти часов, чтобы заниматься чем угодно. Но в десять ты должна взять в руки ручку». То есть я оставляю себе какое-то пространство, но устанавливаю четкие рамки.

Я просыпаюсь утром и сразу, не думая, не умываясь, ни с кем не разговаривая, иду прямо к столу и начинаю писать.

На протяжении двух последних месяцев я веду занятия весь день напролет пять дней в неделю. Я прихожу домой очень уставшая, и мне совершенно не хочется писать. В трех кварталах от моего дома есть замечательная кондитерская, где продают лучшие в мире домашние пирожные с шоколадной крошкой по тридцать центов. А кроме того, там можно сесть за столик и писать сколько угодно. Примерно через час после того, как я возвращаюсь с работы, я говорю себе: «Ладно, Натали, если ты пойдешь в "Круассан Экспресс" и будешь писать там час, то сможешь съесть два пирожных». Обычно я выбегаю из дома уже через пятнадцать минут, так как шоколад для меня – один из самых мощных стимулов. Есть, правда, одна проблема: по пятницам мне приходилось мужественно съедать четыре пирожных вместо двух, но я была готова на все, чтобы писать. Обычно, если я уже втянулась, мне не нужно никакого дополнительного стимула: писать – само по себе высокая награда.

Я стараюсь заполнять по тетради в месяц. У меня нет никаких требований к качеству – только к количеству: целую тетрадь, и при этом неважно, какую ерунду я там напишу. Если уже настало 25-е число, а у меня написано только пять страниц и осталось еще 75, которые я должна заполнить до конца месяца, – значит, за оставшиеся пять дней мне предстоит написать очень много.

Вы можете использовать любые безобидные уловки. Главное – не попадать в бесконечный круговорот вины, избегания и принуждения. Когда приходит время писать – пишите.

Проблемы с внутренним редактором

В ходе писательской практики очень важно разделять творца и редактора, или внутреннего цензора, чтобы у творца была возможность свободно дышать, исследовать и самовыражаться. Если редактор совсем вас допек и вам тяжело отделить его от своего творческого голоса, сядьте и запишите то, что он говорит, – дайте ему возможность высказаться. «Ты болван! Кто тебе сказал, что ты вообще можешь писать? Я ненавижу то, что ты делаешь! Это мусор, мне за тебя стыдно, тебе нечего сказать! Кроме того, ты лепишь орфографические ошибки…» Знакомо, да?

Чем ближе вы познакомитесь со своим внутренним редактором, тем проще вам будет его игнорировать. Через некоторое время его голос, словно бормотание пьяного бродяги, станет для вас не более чем фоновым шумом. Не надо подпитывать его, прислушиваясь к его пустым словам. Если он говорит: «Ты скучный», – а вы прислушиваетесь к этому и прекращаете писать, значит, вы демонстрируете уважение к своему редактору и укрепляете его власть. Он-то прекрасно знает, что слово «скучный» заставляет вас цепенеть, так что оно будет очень часто звучать у вас в ушах, когда вы пишете. Но пусть оно станет для вас чем-то далеким, вроде хлопанья чистого белья на ветру, которое доносится откуда-то с улицы. В конце концов белье высохнет – и кто-нибудь его снимет. А вы тем временем будете спокойно продолжать писать.

Элктон, штат Миннесота: все, что перед вами

Я вхожу в класс в школе города Элктон, штат Миннесота. Сейчас начало апреля, и поля вокруг школы мокрые, еще не распаханные и не засеянные. Небо темно-серое. Узнав, что одно из словарных слов, которые должны запомнить ученики, – это слово «раввин», я говорю двадцати пяти восьмиклассникам, сидящим передо мной, что я еврейка. Никто из них до этого не встречал еврея. Я понимаю, что все, что я буду делать на протяжении следующего часа, свяжется в их сознании с евреями. Я вошла в класс, жуя яблоко, – значит, теперь все евреи едят яблоки. Я сказала им, что никогда не жила в маленьком городе, – значит, евреи не живут в сельской местности. Один из учеников спрашивает меня, знаю ли я кого-нибудь, кто был в концлагере, – и мы говорим о немцах; оказывается, у многих здесь есть немецкие предки.

Эти дети принимают меня очень тепло, я вижу в них прекрасную глубину тонких и уязвимых чувств. Они знают, из какого колодца вода, которую они пьют, знают, что кошка, которая убежала два года назад, уже не вернется, знают, как развеваются волосы, касаясь кожи, когда бежишь со всех ног. Им не нужно объяснять никакие правила поэзии: они уже живут в ней. Они на короткой ноге со всеми окружающими вещами. Поэтому я просто спрашиваю их: «Откуда вы, кто вы, что вы собой представляете?» Я рассказываю им, что приехала из города, но знаю эти поля. Когда пишешь, можешь узнать все. Ты можешь быть здесь, но знать улицы Нью-Йорка. В тебе могут жить части других существ: «Я – крыло ворона, который улетел и никогда не вернется».

Это – один из способов рождения текста. Когда я вошла в класс, у меня не было никакого плана занятия. Я просто старалась быть настоящей, открытой и не бояться – а ситуация сама дала мне план и тему. Я знаю, что так происходит везде, где бы я ни оказалась. Главное – чтобы сердце оставалось открытым. Когда я шла на урок в городскую школу на Манхэттене, я заранее запаслась разнообразными готовыми упражнениями, потому что испытывала гораздо больше страха. Я выросла в Нью-Йорке и наслушалась там всяких историй. И это пошло во вред всем, в первую очередь мне самой. Когда я напугана, мои тексты оказываются искореженными, они не соответствуют истине. «Но здесь же действительно есть чего бояться!» Нет, все дело в предубеждениях.

Сразу по окончании колледжа в 1970 году я работала замещающим учителем в системе общественных школ Детройта. Это было вскоре после расовых бунтов, и я остро чувствовала волны «черной энергии», исходящей от учеников. Я была наивной девочкой, только что переехавшей в Детройт. Все для меня было новым, я была всему открыта. Помню, как однажды меня пригласили замещать учительницу английского языка и литературы в старшей школе, где учились только черные ребята. «Прекрасно», – подумала я. Английский был в колледже моей специализацией. Я взяла свой потрепанный экземпляр «Нортоновской антологии английской литературы» и поехала на урок. Одиннадцатиклассники зашли в класс со звонком: «О, а это еще что за девица?» Было очевидно, что они не намерены послушно сидеть за партами, но мне было плевать. Это был урок английской литературы, которую я обожала. «Я хочу поделиться с вами стихами, которые очень люблю». Я прочла им мое любимое – «Могущество творца» Джерарда Мэнли Хопкинса, которое я часто читала вслух в колледже, смущая своих соседок по общежитию. И здесь, в детройтской школе, я читала эти стихи с той же страстью. Когда я закончила, в классе царила абсолютная тишина. Потом один из учеников взял со стола книгу стихов Лэнгстона Хьюза и швырнул мне со словами: «Почитайте-ка вот это». И все пятьдесят минут урока мы читали вслух черных поэтов, которых хотели услышать эти ребята.

Когда писатель пишет, он должен к любой теме каждый раз подходить, как будто впервые. В Элктоне одна учительница отозвала меня в сторонку и сказала, показывая на пол: «Взгляните под парты. Там грязь с их ботинок. Это хороший знак. Значит, наступает весна». И я смотрела на эту грязь во все глаза, действительно впервые ее увидев.

Откуда нам брать идеи – то, о чем можно писать? Начинайте с того, что прямо перед вами. И идите дальше – куда угодно. Рассказывайте все, что знаете. Не переживайте, если вы не можете доказать это и не изучали это специально. Я знаю поля вокруг Элктона, потому что я так сказала и потому что мне хочется бродить по ним вечно. Неважно, что эта «вечность» может оказаться всего одной неделей пребывания там в качестве приглашенного учителя поэзии, менеджера по продажам тракторов или туриста, направляющегося на Запад. В своих текстах вы можете владеть всем, чем захотите, чтобы потом отпустить это и забыть.

Ищите водоносный горизонт

Не стоит волноваться по поводу своего таланта или способностей: они будут расти с практикой. Роси Катагири сказал: «Способности подобны водоносному горизонту в толще земли». Водоносный слой никому не принадлежит, но вы можете добраться до него. Чтобы коснуться его и пропустить через себя, нужно приложить усилия. Поэтому просто продолжайте писать. Научившись доверять своему голосу, вы сможете направлять его по своему желанию. Если вы хотите написать роман, пишите роман. Если вам ближе эссе или короткие рассказы, пишите их. Вы узнаете, как это следует делать, когда будете писать. Будьте уверены: постепенно вы обязательно обретете необходимую технику и мастерство.

Вместо этого люди часто, начиная писать, испытывают чувство духовной нищеты. Они пусты – и поэтому бегут к учителям и на занятия, чтобы их научили писательству. Мы учимся писать, когда пишем. Это очень просто. Нужно смотреть внутрь себя, а не обращаться к каким-то авторитетам, которые, как нам кажется, что-то об этом знают. У меня был милейший толстый друг, который решил начать заниматься физкультурой. Знаете, что он сделал? Он пошел в книжный магазин, чтобы найти книгу, в которой можно было бы об этом прочитать! Не нужно читать об упражнениях, чтобы похудеть. Нужно просто заниматься и худеть.

На мой взгляд, общественные школы ужасны тем, что берут маленьких детей, которые от природы являются поэтами и писателями, и заставляют их сначала читать книги, а потом изучать и обсуждать их со стороны.

«Что имел в виду поэт под „красной тачкой“? Закат? Автомобиль? И почему она „покрыта глазурью дождя“?» Так много вопросов!.. А он имел в виду просто тачку, и она была красной, потому что она была красной, и только что прошел дождь. В этом так много всего, потому что стихи – это маленькие моменты просветления, и в тот самый момент простая красная тачка заставила Уильямса пробудиться и стала для него всем.

Поэзии обучают так, будто в словах поэта скрыт тайный ключ, а работа читателя – найти его. Но стихи – это не мистические романы. Не надо пытаться раскрыть несуществующие тайны – вместо этого нужно постараться как можно ближе подойти к работе поэта. Учитесь вызывать в памяти образы и строчки точно такими же, какими они были у автора. Не отделяйте себя от их тепла и света разговорами о них. Оставайтесь рядом с ними. Именно так вы сами научитесь писать. Не отходите от источника. Не теряйте собственную мысль и пишите, отталкиваясь от ее глубины.

Ваши стихи – это не вы

Проблема в том, что мы думаем, будто существуем. Мы думаем, что наши слова вечны, прочны и впечатываются в нас навсегда. Это неправда. Мы пишем в конкретный момент. Иногда, читая свои стихи незнакомым людям, я вдруг понимаю: они думают, что эти стихи – это я. Но это не я, даже если я писала их от первого лица. Это были мои мысли, моя рука, мир и эмоции в момент написания. Взгляните на себя. Вы меняетесь каждую минуту. Это дает вам огромные возможности. В любой момент вы можете отойти от застывшего образа себя и своих идей и начать все заново. Так происходит написание текста. Оно не замораживает, а освобождает нас.

Если вы можете зафиксировать что-то на бумаге, отразить в словах то, что вы ощущаете внутри – чувства к бывшему мужу или к старым туфлям, воспоминание о бутерброде с сыром пасмурным утром в Майами, – то в этот момент вы освобождаетесь, потому что перестаете бороться с этими чувствами и воспоминаниями внутри себя. Вы принимаете их, становитесь едины с ними. У меня есть стихотворение под названием «Безнадежность» – длинное стихотворение. Мне оно всегда кажется радостным, потому что, сумев написать об отчаянии и пустоте, я почувствовала себя снова живой и отважной. Однако, когда я читаю его людям, они замечают: «О, как это печально!» Я пытаюсь объяснить, но никто не слушает…

Очень важно помнить, что ваши стихи – это не вы. Люди могут реагировать, как им вздумается; если вы пишете стихи, привыкайте к тому, что не будет вообще никакой реакции. Это нормально. Вся сила всегда заключена в самом акте написания. Возвращайтесь к этому снова, снова и снова. Не попадайтесь в ловушку восхищения вашими стихами. Это приятно, конечно. Но потом публика будет раз за разом заставлять вас читать то, что ей больше всего понравилось, пока вас не начнет тошнить от этих стихов. Пишите хорошие стихи и уходите от них. Публикуйте их, читайте их и пишите дальше.

Мне довелось услышать, как Галуэй Киннелл читал в Энн-Арборе стихи из своей изумительной «Книги кошмаров» (Book of Nightmares), когда она только вышла. Дело было в четверг. Я ничего о нем не знала – я и имя-то его толком не могла произнести. Он пропевал свои стихи; они были новыми и восхитительными для него самого, это было его великое достижение. Шесть лет спустя я слышала, как он читает стихи из той же книги в Санта-Фе, Нью-Мексико. За эти годы он прочел их уже столько раз, что безумно устал от них. Он быстро оттараторил свое выступление, положил книгу и спросил: «А где будет вечеринка?» Для него в этих строчках больше не было ничего опасного. Воздух больше не искрился и не дрожал от напряжения.

Очень болезненно оказаться замороженным в своих стихах, удостоившись слишком большого признания за какую-то их подборку. Подлинная жизнь – там, где вы пишете, а не там, где годами снова и снова читаете одно и то же. Мы все время нуждаемся в новых идеях, новых открытиях. Мы не существуем в застывшей форме. Нет никакой вечной истины, которую можно было бы загнать в угол своего стихотворения и превратить в неиссякаемый источник удовлетворения. Не нужно слишком сильно отождествлять себя со своей работой. Там, в глубине, за этими черными буквами на белом листе вы должны оставаться подвижными. Они – это не вы. Они были мигом прекрасного, который вы пропустили через себя. Тем мигом, когда вы оказались достаточно открыты и чутки, чтобы поймать и запечатлеть его на бумаге.

Человек, который съел машину

Несколько лет назад в одной газете была опубликована статья (я ее не читала, мне только рассказывали) про индийского йога, который съел автомобиль. Не сразу – постепенно, за целый год. Мне нравятся такие истории. Сколько веса он набрал? Сколько ему было лет? Все ли зубы у него остались целы? Он что – съел и карбюратор, и руль, и радиоприемник? Какой марки была эта машина? А моторное масло он выпил?

Я рассказала эту историю группке третьеклассников из города Оватонна, штат Миннесота. Они сидели напротив на голубом ковре и, глядя на меня с недоверием, задали самый очевидный вопрос: «Зачем он это сделал?» – а потом прокомментировали: «Фу, какая гадость!» Но среди них был один растрепанный кареглазый мальчишка, который потом стал моим другом на всю жизнь; он просто посмотрел на меня и принялся безудержно хохотать – и я расхохоталась вслед за ним. Вот это да! Человек съел машину! С самого начала во всей этой истории не было никакой логики. Она совершенно абсурдна.

В каком-то смысле именно так мы и должны писать. Не спрашивать: «Зачем?», не выбирать придирчиво только леденцы (или только свечи зажигания), а позволить своему уму жадно набрасываться на все и выплескивать это на бумагу со всей мыслимой энергией. Мы не должны раздумывать: «Это хорошая тема… А вот об этом говорить не стоит…» Писать нужно обо всем, не ставя никаких условий. Между текстом, жизнью и разумом нет границ. Если ваш разум способен вместить в себя историю о том, как человек съел машину, значит, вы сможете разглядеть слонов в муравьях и женщин в мужчинах. Вы будете способны увидеть прозрачность любых форм – и все границы растают.

Вот что такое метафора. Я не говорю, что муравей похож на слона. Это, вероятно, в самом деле так – в конце концов, оба они – животные. Но нет: метафора – в том, чтобы сказать, что муравей и есть слон. С точки зрения логики я знаю, что разница есть. Я убеждена, что если передо мной окажутся слон и муравей, то я в любой момент смогу отличить одно животное от другого. Так что метафора должна рождаться не в логическом разуме. Она родом из какого-то другого места, где нам хватает смелости отступить от предвзятого взгляда на мир и открыться настолько, чтобы разглядеть единство муравья и слона.

Но на метафорах не следует зацикливаться. Не увязайте в раздумьях вроде: «Чтобы мой текст был высокохудожественным, я обязан использовать метафоры». Во-первых, не нужно никакой высокой художественности. Метафоры нельзя придумывать насильно. Если в момент написания вы не верите всем своим существом в то, что муравей и слон суть одно и то же, это прозвучит фальшиво. Если же вы по-настоящему поверите в это, кто-то может, конечно, решить, что вы сошли с ума, – но лучше быть сумасшедшим, чем фальшивым. Вопрос в том, как заставить свой мозг верить в это и создавать метафоры.

Не заставляйте свой мозг что-либо делать. Просто сойдите с наезженной колеи и фиксируйте мысли, протекающие сквозь вас. Писательская практика смягчает сердце и разум, помогает нам сохранять гибкость, разрушая жесткие границы между яблоками и молоком, тиграми и сельдереем. Мы можем пройти сквозь луну прямо в медведя. Если вы последуете за своими мыслями, подобные внезапные пируэты будут даваться вам легко, потому что они естественны для вашего мышления. Вы сами это знаете. Можно ли очень долго удерживать в голове одну и ту же мысль? Нет, обязательно возникнет какая-то еще.

Когда прыжки совершает ваш разум, то такие же прыжки появятся в вашем тексте – но они не будут искусственными и натянутыми. В них просто отразится природа первичных мыслей – то, как мы видим мир, когда свободны от предубеждений и способны разглядеть глубинную основу. Все мы связаны воедино. Метафора хранит в себе это знание и потому религиозна по своей сути. Между слоном и муравьем нет границ. Все границы исчезают, как будто вы смотрите сквозь дождь или щурите глаза на городские огни.

Текст – это не гамбургер из «Макдоналдса»

Иногда у меня бывают такие ученики, которым все удается с самого начала. Особенно мне запомнился один из них. Когда он читал свои тексты, воздух был насыщен электричеством, и его самого часто пробирала дрожь. Он полностью раскрывался в процессе их написания; он мог рассказать о том, что значит в четырнадцать лет лежать в психушке, что такое гулять по улицам Миннеаполиса под ЛСД, каково это – сидеть у тела своего мертвого брата в Сан-Франциско… Он говорил, что мечтал писать много лет. Его убеждали, что он должен стать писателем, но стоило ему сесть за стол – и он понимал, что у него не получается соединить слова на бумаге с событиями или чувствами, которые он испытывал.

А происходило это потому, что он представлял себе, что хочет сказать, прежде чем усаживался перед листом бумаги. Разумеется, у вас могут быть какие-то мысли в голове, когда вы еще только садитесь за стол. Но форма их выражения должна зародиться в вас и вылиться на бумагу. Не сдерживайте себя, позвольте им течь так, как им хочется; не пытайтесь управлять этим процессом. Да, эти переживания, воспоминания и ощущения находятся внутри вас, но вы не можете выложить их на бумагу заготовленными, одним движением, словно повар пиццу из печи.

Садясь писать, отпустите все мысли и начните с попытки выразить то, что скрывается внутри вас, самыми простыми словами. Не всегда начало бывает гладким. Позвольте себе корявость и нескладность. Вы обнажаетесь. Вы выводите под лучи света свою жизнь, представляя ее не так, как хотелось бы вашему эго, а как подлинное человеческое бытие. Именно поэтому я считаю, что писательство сродни религии. Оно заставляет вас раскрыться и делает ваше сердце более терпимым к обыденности.

Сейчас, когда я раздражена, несчастна, недовольна, пессимистична, негативно смотрю на мир и рассыпаюсь на части, я сознаю, что это – чувства. И я знаю, что чувства могут меняться. Я знаю, что это просто энергия, которая хочет найти свое место в мире и друзей.

При этом у вас, разумеется, могут быть темы, о которых вы хотите написать: «Я хочу написать о своем брате, который умер в Сан-Франциско», – только подступаться к ним следует не мыслями и идеями, а всем своим существом – с сердцем, потрохами и руками. Начинайте писать – пусть надрывно и неуклюже, как животное, которое кричит от боли, – и в процессе вы обязательно обретете свой дух, свои слова, свой голос.

Люди часто говорят: «Вот я шел [ехал, делал покупки, был на пробежке] – и вдруг мне в голову пришло стихотворение – все сразу, целиком! Но когда я сел, чтобы записать его, у меня почему-то ничего не вышло…» У меня такое никогда не выходит. Сидеть, чтобы писать, – это совсем другой вид деятельности. Забудьте о своей прогулке или пробежке и стихотворении, которое пришло вам в голову в тот момент. Сейчас другой момент. Напишите другое. Вы можете втайне надеяться, что какая-то часть ваших прежних мыслей снова проступит на поверхности, – но пусть все идет, как идет. Не надо усилий.

Тот мой ученик, о котором я упоминала выше, настолько увлекся писательством, что сразу же попытался написать книгу. Я сказала ему: «Не спеши. Вначале какое-то время просто пиши. Ты должен понять, что это за процесс». Писательство – это целая жизнь и очень много практики. Я вполне понимала его нетерпение. Всем нам хочется думать, что мы делаем что-то полезное, куда-то движемся, чего-то достигаем: «Я пишу книгу».

Дайте себе немного свободы, прежде чем приступить к большим литературным формам. Научитесь доверять силе собственного голоса. Постепенно, естественным путем, эта сила обретет направление и потребность выразиться в определенной форме, но источником станет не ваше достиженчество, а нечто иное. Литературный текст – это не гамбургер из «Макдоналдса». Он готовится медленно, и когда вы приступаете к делу, вы не знаете, что получится в конечном итоге – жаркое, баранья отбивная или целый банкет.

Наваждения

Время от времени я составляю список своих наваждений. Некоторые из них меняются, некоторые счастливым образом забываются, но остается все равно больше.

Все писатели в конечном счете пишут о своих наваждениях. О том, что преследует их, о том, чего они не могут забыть, – об историях, которые обитают в их телах в ожидании освобождения.

Я прошу учеников в моих группах тоже составить такой список, чтобы они могли увидеть, чем занято в часы бодрствования их подсознание (а заодно и сознание). Записав свои наваждения, вы можете извлечь из списка пользу. Теперь у вас есть перечень вещей, о которых можно писать. Ваши главные наваждения обладают колоссальной мощью; к ним вы будете возвращаться в своих текстах снова и снова. На их основе вы создадите новые истории. Так что вы вполне можете перестать с ними бороться и, наоборот, поддаться им. Они, вероятно, все равно будут так или иначе властвовать над всей вашей жизнью, так что лучше заставить их работать на себя.

Одна из моих навязчивых тем – моя еврейская семья. Время от времени я решаю, что уже достаточно о ней написала. Мне не хочется выглядеть маминой дочкой. В мире полно других вещей, о которых можно писать. Да, действительно, есть и другие темы, и я пишу о них, когда они приходят ко мне сами собой; но стоит мне принять сознательное решение не писать о своей семье – и создается такое ощущение, будто вместе с этим желанием я подавляю в себе и все остальное, просто потому что слишком много сил уходит на избегание этой темы.

Нечто похожее я испытывала, когда решила сесть на диету. Как только я приняла это решение, еда сразу же стала казаться мне единственной реальной вещью на земле, и любые мои действия – вождение машины, пробежка по кварталу, записи в дневнике – превратились в попытки отвлечься от единственного страстного желания. Лично для меня оказалось проще и действеннее не вести войну, а мирно предоставить еде и голоду какое-то место в моей жизни, чтобы не поглощать по дюжине пирожных за раз.