Судьбы и фурии Грофф Лорен

Лотто послушался, но в костюме ему стало нехорошо – в талии он был таким тесным, словно его стиснуло обручем. Матильда упаковала его в машину, и они выехали на природу, в свежее росистое утро, подсвеченное солнцем. Матильда приготовила для них завтрак – вареные яйца, кекс с превосходным козьим сыром и помидоры с базиликом из их сада.

– А где Бог? – спросил Лотто.

– Вокруг нас. – Матильда сделала неопределенный жест рукой.

– Ха-ха.

– Твой щенок у соседской девочки, и к нам вернется выкупанный, затисканный и с двумя маленькими розовыми бантиками на ушах. Расслабься.

Лотто успокоился и постарался погрузиться в красоту окружающего пейзажа.

Эта загородная местность, кровоточащая людьми, как нельзя более кстати подходила его настроению. Он задремал и проснулся, только когда машина остановилась на берегу тихого утреннего озера. Вдали виднелось нечто, напоминающее небольшой деревянный домик.

Матильда перенесла корзину с едой поближе к воде, под тень плакучей ивы, такой старой, что она уже и плакать не могла – лишь невозмутимо влачила свою печаль.

Там они наслаждались пряными яйцами, шампанским, овощными рулетами и фокачча Матильдиного приготовления, а также сыром манченго и чудесными спелыми вишнями из их собственного сада. А на десерт – два шоколадных кекса с кремом, на одном из которых Матильда зажгла свечку.

Лотто задул ее, загадав, чтобы случилось нечто невероятное. Лучшее и достойное его.

Рядом с домом раздался звон коровьего колокольчика. Матильда неторопливо все собрала, и они ушли. Лотто опирался на нее, как на костыль, когда они пересекали луг, полный мышей, над которым и возвышался театр. Внутри было холодно, и их со всех сторон окружали старички.

– Берегись, – прошептала ему Матильда. – Старость заразительна. Старайся не дышать очень глубоко.

Лотто рассмеялся, кажется, впервые за эти недели.

Зазвучали долго и нежно струны. Лотто подумал, что мог бы слушать такую музыку часами и покинуть это место, наполнившись ею до краев. Занавес раздвинулся, шепот в зале стих, вышла дирижер и вскинула руки. Затем опустила, и из глубин тишины, точно вода, поднялось нечто. Это была не музыка, нет. Это был Звук. Суровый, странный и дикий, высвобождающийся из путаницы какофонии и вырастающий в необычную мелодию. Лотто наклонился вперед и закрыл глаза, чувствуя, как плесень, которой он оброс за эти недели, начинает потихоньку отпадать от него под действием этого звука.

Опера называлась «Нерон» и освещала историю знаменитого римского пожара, но сам пожар сцены не коснулся, и вместо Нерона-императора они увидели его двойника, Нерона-виночерпия, которого подозревали в том, что он – брат-близнец правителя, и который жил в его дворце. Это была даже не история, а некое существо, поднимающееся из глубины, не столько зрелище, сколько мощная звуковая волна, из-за которой у Лотто голова пошла кругом. Абсолютная истина. Невероятно.

Во время антракта он повернулся к жене. Она наблюдала за ним словно издалека, пристально, выжидающе. Лотто прошептал:

– Ох, Эм, я не могу дышать.

Холодный ветер трепал тополя.

Матильда поймала их, когда они уже вовсю обменивались любезностями. Пока Лотто ждал Матильду за столиком в кафе, его узнала какая-то женщина – в последнее время это происходило все чаще и чаще. Лотто мог удержать в памяти целую таксономию самых разных лиц, но эту женщину вспомнить не мог. Она рассмеялась – конечно же не мог. Они не были знакомы, но она видела статью о нем в «Esquire»[19].

– Как мило, – сказала Матильда, когда женщина отошла в уборную. – Издержки славы?

Ну конечно, это же были его люди. Театралы. И конечно, они могли знать кое-что о нем, но почему-то восхищение именно этой незнакомой поклонницы утихомирило растущий в Лотто голод.

Следы в голубом небе.

Лотто почувствовал, как в нем снова начало что-то ломаться, но на этот раз это было… приятно.

Второй акт был еще более насыщенным, чем первый. На сцену вышли танцоры, опутанные алой лентой, олицетворяющей пламя. Лотто почувствовал горячий металлический привкус на языке и понял, что прокусил собственную губу.

Когда занавес упал, Матильда приложила холодную руку к его лицу и спросила:

– Ты что, плачешь?

ПОЧТИ ВЕСЬ ПУТЬ ДОМОЙ Лотто провел с закрытыми глазами. И не потому, что не хотел видеть жену или бирюзово-золотистый день, а потому что не мог вынести разлуку с оперой. Когда же он открыл их, перед ним возникло печальное лицо Матильды. Он уже и не помнил, когда в последний раз видел ее в плохом настроении.

А сейчас свет падал на нее так, что он мог видеть самые мелкие морщинки на ее лице. Наэлектризованные волосы образовали серое облачко вокруг ее головы.

– Средневековая мадонна, – сказал он. – Гуашь. В золотом венке. Спасибо тебе.

– Счастливого дня рождения, друг мой, – сказала она.

– Он и был счастливым. В опере мне стало лучше.

– Я надеялась, что так будет. И я рада этому. Ты в последнее время становился просто невыносим.

Солнце коснулось горизонта и вспыхнуло, выплеснув обжигающие гранатовые лучи.

Лотто и Матильда наблюдали за ним, распивая еще одну бутылку шампанского на веранде. Лотто поднял с земли Бог и поцеловал ее в макушку. Ему вдруг захотелось потанцевать. Он поставил диск Radiohead, здоровой рукой вытащил Матильду из кресла и притянул к себе.

– Дай угадаю, – сказала Матильда, прижимаясь щекой к его плечу. – Ты решил написать оперу.

– Да, – ответил Лотто, вдыхая ее запах.

– Тебя всегда было трудно обвинить в нехватке амбиций, – сказала Матильда. Ее грустный смешок эхом ударился о крышу, вспугнув спрятавшихся там летучих мышей.

ТЕПЕРЬ ВСЕ ТЕ ЧАСЫ, которые Лотто обычно проводил, наблюдая за тем, как катастрофы стирают с лица земли потных, розовых, голых людишек, он посвятил жадному поиску информации о композиторе, написавшем пьесу. Лео Сен. Его настоящая фамилия была Саус, а Сен – это прозвище, взятое из Санскрита, в армии его давали тем, кто совершал какой-нибудь почетный поступок. Жил в Новой Шотландии. Новичок на большой сцене, пишет всего шесть лет – совсем еще юный. Хотя, трудно было сказать, сколько ему лет, в Интернете не было фотографий, только резюме двухлетней давности и несколько достаточно поверхностных отзывов о его работе. Газета «Нью-Йорк Таймс» внесла его в список подающих надежды иностранных композиторов. В «Опера Ньюс» была статья на два абзаца, посвященная его работе под названием «Парацельс».

На каком-то любительском сайте Лотто нашел две аудиозаписи репетиций, но они были датированы 2004 годом, так что это вполне могла быть студенческая работа. Если Леон Сен хотел стать Призраком Интернета, то ему это определенно удалось. Но у Лотто в мыслях тем не менее уже сложился образ гениального отшельника. Маниакального, с диким взглядом, сошедшего с ума от собственной неповторимости. Или нет, возможно, он вообще аутист, весь заросший и неопрятный, в одной только набедренной повязке, какой-нибудь социально-неловкий дикарь.

Лотто написал практически всем, кого знал, в надежде, что у них найдется хотя бы один общий знакомый. Но ни одна живая душа о нем не слышала. Он даже отправил е-мейл директору оперы на коровьих лугах в надежде, что та сможет предоставить ему хоть какую-нибудь контактную информацию. Ее ответ звучал так: «А какая выгода для нас?» Лотто ответил: «Любая помощь в любом вопросе – в первую очередь». И тогда она согласилась.

НЕУЖЕЛИ УЖЕ СЕНТЯБРЬ? Листья начали потихоньку срываться с деревьев. Бог отрастила шубку. Лотто все еще прихрамывал на левую ногу. Его нарциссизм был столь велик, что ему казалось, будто весь мир стал таким же неуверенным и прихрамывающим, отражая, точно зеркало, его собственное тело. На неделю они вернулись в город, чтобы привести кое-какие дела в порядок. Каждый вечер и каждую ночь Лотто писал короткие письма Лео Сену, но ответа не было. Матильда начала что-то подозревать и стала пристальнее следить за ним.

Когда он улегся в постель после очередного письма, она повернулась к нему во сне и обняла. Матильда, которая терпеть не могла, когда ее трогают во сне. Лотто проснулся, и у него во рту были ее волосы, а рука, на которой она спала, онемела и как будто отвалилась от его тела – по крайней мере, пока он не сел и не почувствовал, как кровь вперемешку с болью побежала по его венам. В октябре, с первой струйкой прохлады, просочившейся в воздух, Лотто удалось дозвониться до Лео Сена. Голос у того оказался мягкий, неуверенный, с британский акцентом, что здорово удивило Лотто – он ожидал услышать совсем другой.

А потом в его памяти всплыл тот факт, что Индия была колонизирована. Влияние BBC на обучение и… было ли это расизмом? Он не был уверен.

– Как вы сказали… Ланселот Саттервайт? – переспросил Лео Сен. – Ох… это очень волнительно.

– Волнительно для меня. – Лотто нервничал и потому говорил громче, чем обычно. Он так часто представлял этот момент, что теперь ему было странно слышать этот тихий (и это было первое, что он отметил) голос.

Он действительно думал, что Лео Сен окажется гением и отшельником, избегающим всяких контактов. Лео Сен объяснил: на том острове, где он живет, нет Интернета, а телефон находится на таком отшибе, что рядом с ним редко есть кто-то, кто может снять трубку.

По сути, он жил в коммуне, вся жизнь которой была посвящена смиренному труду и созерцанию.

– Похоже на монастырь, – сказал Лотто.

– Женский, – сказал Лео. – Иногда и мне так кажется.

Лотто рассмеялся. Какое счастье, что у Лео было чувство юмора.

Ему вдруг стало так легко, что он и не заметил, что начал рассказывать Лео, как его восхитила его опера летом, как она пробудила в нем что-то. Кажется, он использовал слова «великая», «переменчивая, как море» и «необычайно своеобразная».

– Я очень рад, – отозвался Лео Сен.

– Я бы все отдал, чтобы написать оперу вместе с вами, – выпалил Лотто.

Пауза, повисшая после этих слов, так затянулась, что у Лотто возникло желание немедленно бросить трубку. Что же, это была неплохая попытка, но иногда сами звезды складываются против человека и ему не остается ничего другого, кроме как признать поражение и молча уехать в закат с опущенным забралом.

А затем Лео Сен сказал:

– Да. Да, конечно, я согласен.

Перед тем как разъединиться, они договорились о трехнедельной совместной работе в резиденции для писателей и художников, которую можно занять в ноябре. Владелец был должником Лотто, так что это не проблема. Первое время Лео будет занят, так как ему нужно завершить заказ для одного струнного квартета, но они все равно смогут приступить к созданию концепции и обрисовать общие черты будущего творения. А затем – напряженная трехнедельная работа, пока у них наконец не появятся какие-нибудь годные идеи. Возможно, им даже придется закопаться в книги.

– У вас есть какие-нибудь мысли? – снова прозвучал из трубки голос Лео Сена. – Концептуальная составляющая всегда была моим слабым местом.

Лотто взглянул на пробковую доску в своем кабинете, к которой была приколота сотня, если не тысяча новых идей.

– Думаю, это не будет проблемой, – сказал он.

УТРОМ Матильда отправилась на свою обычную восьмимильную прогулку на велосипеде.

Лотто разделся и встал перед зеркалом. Вот он, средний возраст. Как ужасно. Обычно он смело смотрел в лицо собственной ускользающей красоте, но вот его дряхлеющее тело… Всю жизнь он был высоким и сильным. Теперь же его мошонка покрылась складками, в волосах на груди проступила седина, а шея обвисла, как у старой птицы. Одной небольшой трещинки в доспехах достаточно, чтобы туда просочилась смерть. Лотто вертелся то так, то эдак, пока не нашел угол, с которого он выглядел почти так же хорошо, как весной, до того как свалился с трапа. Оглянувшись через плечо, он увидел, что Бог наблюдает за ним, положив голову на лапки. Лотто моргнул, а затем послал ослепительную улыбку Ланселоту в зеркале и ободряюще подмигнул. Насвистывая, снова натянул одежду и сдул несуществующие пылинки со своего плеча. Потом принял свои таблетки и, удовлетворенно хмыкнув, поспешил прочь из комнаты, как будто вспомнил о каком– то чрезвычайно важном деле.

НОЯБРЬ кружился над седеющими полями Хадсона, Вермонта и Нью-Гэмпшира. Тишина сгущалась в воздухе комком энергии. За всеми своими приготовлениями Ланселот потерял десять фунтов. Он часами крутил педали на велотренажере, потому что только движение заставляло его думать.

Они направлялись в резиденцию. За рулем была Матильда. Колени Лотто отбивали беззвучную мелодию.

– Я сузил круг идей до пяти, Эм, – сказал он. – Послушай, как тебе эти: переделка «Ожерелья» Мопассана. Или «Русалочка», только не та, что была у Диснея, а классическая, андерсеновская, но еще более смелая и странная. Или испытания Иова, только немного чокнутые, с черным юмором. Или взаимосвязанные новеллы о солдатах в Афганистане, которые сидят и рассказывают истории. Эту можно было бы назвать «Хроника смертельных предвестий». Или «Шум и ярость» в формате оперы.

Матильда прикусила нижнюю губу своими длинными передними зубами, стараясь смотреть только на дорогу.

– Чокнутая? С черным юмором? Опера и веселье едва ли могут ужиться вместе. Когда люди думают об опере, они сразу представляют себе жирных теток, торжественность, дочерей Рейна или женщин, совершающих самоубийство ради любви мужчины.

– У оперы своя история юмора. Итальянская шуточная опера-буффа, например. В свое время она была отличным массовым развлечением. Было бы неплохо возродить ее и сделать более демократичной. Сделать так, чтобы ее насвистывали даже почтальоны. Вдруг под синей униформой скрыт прекрасный голос?

– Да, – согласилась Матильда. – Но тебя знают как лирика. Ты всегда был серьезным, Лотто. Экспрессивным – да, но не смешным.

– Ты считаешь, я недостаточно веселый для этого?

– Ты потрясающий. Но я не думаю, что твои работы были веселыми.

– Даже «Гэси»?

– «Гэси» была мрачной и противоречивой. Как и ее юмор. Но она не была смешной, это точно.

– Прекрасно. Я докажу тебе, что ты ошибаешься. Так что ты думаешь о моих идеях?

Матильда скорчила рожицу и пожала плечами.

– О, – сказал Лотто. – Понятно. Тебе не понравилось.

– Слишком много переделок, – сказала она.

– Даже та, которая про Афганистан?

– Нет, – сказала Матильда. – Действительно. Это единственная стоящая идея. Хотя и на любителя, если честно. Она слишком прямолинейная, слишком в лоб, попробуй сделать ее более аллегоричной.

– Прикусите-ка язык, милая женушка.

Матильда рассмеялась:

– Думаю, именно на ней вы и сойдетесь. Я имею в виду – ты и этот твой Лео Сен.

– Лео. Да. Я чувствую себя подростком в смокинге и бабочке, которому предстоит танцевать первый танец.

– Что же, моя любовь, теперь ты знаешь, как чувствует себя большинство людей, которые встречают тебя в первый раз, – тихо сказала Матильда.

Маленький каменный домик с камином, в котором Лотто предстояло провести три недели, был расположен не очень далеко от главного здания, где подавали завтрак и ужин, но Лотто все равно не давал покоя лед и собственная ненадежная нога. Не хотелось бы снова упасть.

В домике их встретили стол, стул и кровать, правда, обычного человеческого размера, недостаточно большая для Лотто и его длинных конечностей.

Матильда села на край и слегка покачалась. Пружины панцирной сетки заскрипели, как мыши. Лотто присел рядом – ему было здесь так же непривычно, как и Матильде. Его ладонь легла ей на колено и поползла вверх, дюйм за дюймом, пока не легла на бедро. Его пальцы коснулись ее паха, скользнули под белье и ощутили тепло и влагу. Матильда встала, и Лотто остановился, покачиваясь на пружинах. Не задвигая занавесок, Матильда сдвинула край трусиков и шире расставила ноги. Лотто нырнул ей под юбку, в уютный, приветливый полумрак.

– Добро пожаловать, – сказала она, лаская и подразнивая его. – В секретную резиденцию…

– Три недели, – сказал Лотто, когда она впустила его и двинула бедрами, наваливаясь сверху. – Три недели воздержания…

– Не для меня. Я купила вибратор, – выдохнула Матильда. – И его зовут Мини-Ланселот.

Наверное, ей не стоило этого говорить сейчас, когда Лотто и так чувствовал себя подчиненным. Он перевернул ее спиной и взял сзади, но это не принесло ему облегчения и завершилось довольно бледным и слабым оргазмом, оставившим после себя лишь странное чувство разобщенности.

– Мне почему-то ужасно не хочется оставлять тебя здесь, – сказала Матильда из ванной, где мылась у раковины. – В последний раз, когда мы так надолго расстались, ты вернулся ко мне весь переломанный.

Она вернулась в комнату и обхватила его лицо ладонями.

– Мой милый эксцентричный старичок, думающий, что он хорошо умеет летать.

– В этот раз летать будут только мои слова, – торжественно пообещал Лотто.

Они дружно прыснули. Почти двадцать лет они провели вместе, и если их пламя угасло до размеров кухонного очага, то чувство юмора оставалось крепким и нерушимым, как в дни юности.

– Еще здесь будут красивые женщины, Лотто, – осторожно добавила она. – А я знаю, как ты любишь женщин. Или любил раньше. До меня, я имею в виду.

Лотто нахмурился. Ни разу за время их брака Матильда не опускалась до ревности. С ее стороны это было недостойно. Или с его… или со стороны их брака.

– Матильда. – Лотто слегка отстранился.

Она тут же встряхнула головой и крепко его поцеловала.

– Если я буду нужна тебе, тут же приеду. Между нами будет всего четыре часа, но, если нужно, я примчусь и за три.

С этими словами она вышла за дверь и уехала.

И ВОТ ОН ОСТАЛСЯ ОДИН.

Сумрачный лес заглядывал в его окна. До ужина было еще далеко, и Лотто прошелся по комнате, покачиваясь с носков на пятки и не зная, куда деть охвативший его энтузиазм. Он распаковал свои блокноты и ручки. Прошелся вокруг коттеджа, выкопал из земли кустик папоротника, посадил его в горшок, усеянный белым горошком, и примостил его на каминной полке, даже несмотря на то что на роль комнатного украшения растеньице не годилось: из-за перемены температуры его листочки закрутились. Когда прозвенели к ужину, Лотто вышел на грязную, сумрачную дорогу и похромал в сторону главного здания, через луг, увенчанный статуей оленя. Или, быть может, это был настоящий олень? Да, кажется так. И весьма прыткий. Лотто миновал стог сена, курятник, укутанный малинником, огород, бурлящий урожаем ярких тыкв и брюссельской капусты, и вышел наконец к главному зданию – старому фермерскому дому, откуда доносился аппетитный аромат свежей пищи. Два стола были уже полностью заняты. Лотто замер в дверях да так и стоял, пока ему не махнули и не пригласили сесть рядом.

Лотто сел, и весь стол ожил, как если бы на него внезапно упал луч света. Люди, собравшиеся здесь, были прекрасны! Лотто и сам не понимал, почему так сильно нервничает. Довольно известный и эксцентричный поэт всем показывал высушенный панцирь цикады. Рядом с ним сидела пара из Германии. Глядя на их одинаковые очки без оправы и волосы, подрезанные как будто одним точным взмахом лезвия, можно было подумать, что они близнецы. Рыжеволосый мальчик, явно только из студентов, с лихорадочным румянцем на щеках – наверняка поэт. Прекрасно сложенная писательница с белокурыми волосами была бы очень даже недурна, если бы не беременность и не синие круги под глазами. Она и рядом не стояла с Матильдой, но все же была вполне хороша собой, чтобы дать той небольшую фору. У нее были такие красивые белые предплечья, словно кто-то гладко выстругал их из белого дерева и тщательно отполировал. В кои-то веки, когда абсолютно все женщины в глазах Лотто превратились в размытое пятно одинаковых лиц и тел, именно эти предплечья вдруг разбудили того, юного Лотто, неутомимого и жадного до безумных оргий охотника. А этот ее округлый живот в серебристых растяжках. Это было бы прелестно.

Она попросила передать ей воду. Лотто выполнил просьбу и встряхнул головой, прогоняя наваждение.

Очень юный афроамериканец-режиссер, долгое время изучавший Лотто взглядом, сказал:

– Саттервайт, значит? Я только что выпустился из Вассара. У них есть целый зал, названный в вашу честь.

Лотто вздрогнул и вдохнул глубже. Он был неприятно поражен, когда прошлой весной навещал свою альма-матер, чтобы прочитать лекцию. Во время приветственной речи декан поднялся и объявил во всеуслышание, что семья Лотто пожертвовала деньги на строительство нового кампуса. Лотто вспомнил вдруг, как во время выпуска внезапно обнаружил Салли в каком-то котловане, среди бульдозеров. Юбка вздувалась и облизывала ее худые ноги. Тогда она взяла его за руку и увела.

Правда заключалась в том, что Лотто подавал документы только на один факультет и согласие пришло на адрес Флориды. Лотто его никогда не видел, но это вероломство было, оно реально существовало и на нем стояла печать Антуанетты.

– Ох, – Лотто бросил взгляд на режиссера, который продолжал внимательно наблюдать за ним. Должно быть, Лотто выдало выражение лица. – Я не имею к этому отношения.

Со стороны двери внезапно пролился свет – енот просунул мордочку в помещение.

Когда они вышли наружу, небо уже закрыл занавес темного бархата. За ужином они одолели гигантского лоснящегося лосося в ложе из капусты и лимонов, а вместе с ним – целую чашу салата с киноа[20]. Лотто поймал себя на том, что за ужином говорил без умолку. Он был в бешеном восторге от того, что все-таки приехал сюда. Кто-то подливал ему вино снова и снова. После ужина некоторые творцы тут же растворились в ночи, но большинство осталось и сдвинуло стулья вокруг стола Лотто. Он рассказал им о своем полете с трапа. О том, как провалил собеседование, когда пытался стать актером, потому что ему велели раздеться до пояса и он сделал это, позабыв о том, что утром Матильда выбрила смайлик у него на груди.

– Я, конечно, слышала о тебе, – сказала поэтесса, глядя поверх своей вазочки с крем-брюле. Ее ладонь легла на руку Лотто. Она так смеялась, что у нее на глазах выступили слезы. – Но такого даже я не ожидала.

За соседним столом сидела женщина, похожая на индианку. Лотто взглянул на нее и почувствовал, как у него екнуло под ложечкой: а вдруг Лео – это сокращенное от Леона? Есть же все-таки женщины с мужскими голосами. В ее темных волосах ярко выделялась седая прядь – довольно эксцентрично и в духе человека, способного создать оперу, которая так восхитила Лотто этим летом. У нее были совершенно великолепные руки, прямо как два совенка.

Но вот она внезапно встала, отнесла на кухню грязную посуду и ушла. Лотто проглотил горький комок. Она не захотела с ним познакомиться.

В главном зале располагался бассейн и столы для пинг-понга. Даже несмотря на алкоголь и лето, проведенное в коконе, его реакция оставалась на уровне, а тело сохранило свои атлетические навыки. Выглядел он неплохо.

Кто-то открыл виски.

Когда Лотто остановился, задыхаясь, потому что в его левой руке, все еще слабой, как разваренная лапша, вспыхнула острая боль, вокруг него тут же собрался небольшой круг художников и поэтов. Лотто огляделся и чисто инстинктивно напустил на себя свое привычное очарование.

– Как вас зовут? А вас? Чем вы занимаетесь? – спрашивал он снова и снова.

О артисты! Нарциссы! Возможно, кто-то из них и превосходил остальных в чем-то, но все они сейчас напоминали детей, стоящих по краю детской площадки с пальцами во рту и распахнутыми глазами, в ожидании, когда их позовут играть. Когда Лотто заговаривал с кем-нибудь, этот человек искренне верил, что кто-то наконец-то разглядел его талант и значимость. Иначе и быть не может, когда самый значимый человек в комнате, да и вообще, беседует с ними, как с равными. А ведь раньше они могли об этом только мечтать!

А в том, что именно он – единственный настоящий художник в этом месте, Лотто, щедро проливающий лучи на остальных, даже не сомневался.

Когда наступил черед рыжеволосого мальчика говорить, тот залился румянцем и произнес свое имя так тихо, что Лотто пришлось наклониться к нему и попросить повторить.

Мальчик взглянул на него с каким-то забавным упрямством.

– Лео, – сказал он.

Лотто напоминал рыбу, выброшенную на берег. Несколько раз он беззвучно открывал рот, пока не совладал с собой и не сказал:

– Лео? Лео Сен? Композитор?

– Во плоти, – сказал Лео. – Рад познакомиться.

Лотто все еще не мог сказать ни слова, и парень прохладно добавил:

– Ожидали индийца, не так ли? Как и все остальные. Мой отец индиец и выглядит как индиец, но гены матери оказались сильнее. Хотя моя сестра похожа на актрису Болливуда, и никто не верит, что у нас общее ДНК.

– И ты все это время просто стоял здесь? И позволял мне строить из себя идиота?

Лео пожал плечами:

– Это было забавно. Мне хотелось узнать, что за человек мой… либреттист.

– Прости, но… ты не можешь быть композитором. Ты же еще ребенок! Тебе бы в детский сад ходить! – воскликнул Лотто.

– Мне двадцать шесть, – холодно сказал Лео. – И я уже давно не ношу подгузники.

Румянец на его щеках странно сочетался с резкостью его слов.

– Прости, просто я… я представлял тебя совершенно иначе, – сказал Ланселот.

Лео моргнул. Цвет его лица стремительно приближался к цвету разгневанного лобстера.

– Так это ведь хорошо. Кому хочется быть предсказуемым?

– Мне не хочется, – сказал Лотто.

– Как и мне, – сказал Лео. Он помучил Лотто молчанием еще пару секунд, а затем вдруг улыбнулся.

С ТАКИМИ РУКАМИ и шестью футами роста Лео вполне мог бы стать баскетболистом, даже несмотря на худобу и сутулость. Когда все снова вернулись к пинг-понгу, бассейну или просто побрели по темным тропинкам творчества, освещенным светом настольных ламп, Лотто и Лео остались наконец наедине и между ними состоялся долгожданный разговор.

Лотто рассказал о том, какую бурю эмоций вызвала у него летняя опера. Начиная с необъяснимой грусти и заканчивая чувством паники от того, как после долгого отрешения на него внезапно обрушился внешний мир.

– Обычно я всегда так работаю, – сказал Лео. – Борюсь с музыкой до тех пор, пока мы оба не свалимся без сил, неспособные ни на какие эмоции.

– Мне это знакомо не понаслышке, – кивнул Лотто. – Это как противостояние Якова и Бога, Иисуса и дьявола.

– Я атеист, – сказал Лео. – Но мне нравятся… мифы. – Он рассмеялся.

После он рассказал о своем доме на островке в Новой Шотландии. Его дом был слеплен из соломы и глины, а вся его работа в коммуне заключалась в том, чтобы обучать музыке всех, кто захочет учиться.

С собой у него было мало вещей. Десять белых рубашек, три пары джинсов, носки, белье, ботинки, мокасины, куртка и музыкальные инструменты. Его мало интересовали вещи, из которых нельзя было извлечь музыку. Книги, разве что, но их он обычно брал на время. Единственным его увлечением, помимо музыки, был соккер, правда он упрямо называл его футболом и конечно болел за клуб «Тоттенхэм». Его мать была еврейкой, и ей нравилось, что эта команда выступает против антисемитизма и называет себя Армией Евреев.

Лео, кроме этого, очень нравилось само название. Сочное и ритмическое. Тоттенхэм Хотспур, маленькая песня. В общем доме на острове было спутниковое телевидение, тарелка на крыше напоминала ухо, настроенное по большей части на ловлю новостей о чрезвычайных ситуациях, но, кроме того, на футбол – все знали, как Лео любит эту игру.

– Когда я был ребенком, просто ненавидел скрипку, – признался он. – Пока однажды отец не дал мне задание сочинить музыку для того, что в происходило на экране. В тот день «Тоттенхэм» играл с «Манчестером», и наши парни проигрывали. Я начал играть, и внезапно все, что я чувствовал, усилилось в несколько раз. Горечь, радость. И в тот момент все для меня решилось. Все, чего мне хотелось потом, – повторить это. Повторять его снова, снова и снова. Я назвал ту композицию Audere Est Facere, – со смехом добавил он.

– Осмелиться – значит сделать? – улыбнулся Лотто.

– Девиз «Тоттенхэма», – кивнул Лео. – И, признаться, не самый худший для… художника.

– Твоя жизнь кажется такой легкой.

– Моя жизнь прекрасна, – поправил его Лео.

И Ланселот видел, что так и есть. Он был большим поклонником внешних форм жизни и знал, какой соблазн таит в себе такая строгая отрешенная жизнь, сколько дикого потенциала она может разбудить. Лео просыпался на рассвете среди холодного океана и криков чаек, завтракал ягодами и козьим молоком, лечился собственноручно собранными травами, выуживал голубых крабов из черных вод, оставленных приливом, и ложился спать с семью ветрами, под грохот волн, обрушивающихся на скалы. Нежно светящиеся в полумраке ростки домашнего салата на подоконнике южных окон. Полная воздержания, отрешения и холода внешняя жизнь Лео Сена и безудержная музыка, живущая в его груди…

– Я предполагал, что ты окажешься аскетом, – сказал Ланселот. – Но я думал, что у тебя будет борода, набедренная повязка и рыжий тюрбан. – Лотто усмехнулся. – И что ты удишь рыбу целыми днями.

– А с другой стороны ты, – сказал Лео. – Ты распущен. Это видно по твоим работам. Привилегированность позволяет тебе рисковать. Жизнь среди устриц и шампанского, в доме на Лазурном берегу. Изнеженная жизнь, как у хрустального яйца на полке.

Ланселот почувствовал себя уязвленным.

– Это правда. И если бы у меня был выбор, я бы уже давно раздался до трехсот фунтов удовольствия и радости. Но моя жена поддерживает меня в форме. Заставляет упражняться каждый день. Не дает пить по утрам.

– О! – кивнул Лео, разглядывая свои гигантские руки. – Жена, значит.

Как-то странно он это сказал. Его тон всколыхнул кое-какие догадки, уже опавшие было в голове Лотто.

– Да, жена, – сказал Ланселот. – Матильда. Она просто святая. Самый чистый человек из всех, кого я знаю. Глубокоморальный и честный, на дух не переносящий глупость или обман. Я еще не встречал женщин, умудрившихся сохранить девственность до брака, но ей это удалось. Матильда терпеть не может, когда кто-то чужой убирает за нами всю грязь, потому всегда сама убирается в доме, хотя мы вполне можем позволить себе горничную. Но она делает все это сама. Абсолютно все. И все, что я пишу, в первую очередь всегда пишу для нее.

– Значит, у вас великая любовь и все такое? – легко произнес Лео. – Должно быть, это здорово выматывает – жить со святой.

Перед внутренним взглядом Лотто снова возникла жена. Высокая, с ореолом белокурых волос.

– Это так, – кивнул он.

– Ого, кажется, мы засиделись, – внезапно сказал Лео. – Мне пора приниматься за работу. Я ночное существо. Увидимся вечером?

В этот момент Ланселот внезапно понял, что они остались одни в помещении, а почти все светильники давно погасли. На часах было уже три часа ночи – Лотто никогда еще так поздно не ложился. К тому же он был пьян. Он не мог подобрать слова, чтобы описать, каким удивительно близким и знакомым ему показался Лео. Ему хотелось сказать – да, у него тоже был замечательный отец, отец, который всегда его понимал. Хотел сказать, что и он сам тоже жаждал такой жизни – чистой и простой. И что для него работа – наивысшее удовольствие.

Студия Лео располагалась за полем и лесом, но когда они вышли из главного здания, мальчик сразу попрощался и растаял в воздухе быстрее, чем облако пара, вырвавшееся из его рта.

Лотто не осталось ничего, кроме как побрести к себе. Единственное, что утешало, – мысли о завтрашнем дне.

Секреты отклеивались от него один за другим. Отслаивались, точно кожица лука. Кто же знал, что он встретит здесь настоящего, сердечного друга?

Лотто лег в постель, глядя, как огонь сонно облизывает стены камина, и сам не заметил, как провалился в глубокий сон, такой, каким не спал уже очень много лет.

ТУМАННОЕ УТРО ЗАЛИЛО ОКНА ГОРЯЧИМ МОЛОКОМ. Лотто завтракал на веранде, в его плетеной корзинке теснились овощной суп и фокачча, хороший сыр чеддер, сельдерей, несколько очищенных морковок, яблоки и печенье. День выдался чудесный, подернутый серо-голубой дымкой, и Лотто просто не мог оставаться дома. Он жаждал работать.

Вечером он натянул ботинки и холщовую куртку и отправился в лес. Холодок лизнул его лицо и разлился внезапным теплом в его груди. Тепло родило желание, а желание увлекло его к самой уединенной скале в округе, глубокому холоду, пробивающемуся сквозь теплое, зеленое ложе из мха, где Лотто, спустив штаны до колен, отчаянно занимался самоудовлетворением. Однако сегодня мысли о Матильде не принесли ему облегчения. Она ускользала от него, терялась, и в итоге он скатился до банальных фантазий об азиатской нимфетке в школьной форме. Ветки деревьев бились и хлестали где-то вверху, по ним прыгали черные точки ворон. Лотто двигал и двигал рукой, пока его не захлестнуло удовольствие. Последнее движение – и ладонь соскользнула.

Озеро у его ног было спокойным, усыпанным оспинами недавно прошумевшего дождя. Лотто так волновался, что его желудок скручивало жгутом. Он терпеть не мог откладывать работу, когда накатывало вдохновение. Это все равно, что затыкать уши, когда твоя муза поет [или, скорее, шумит]. Лотто направился к студии Лео. В лесу вокруг него сгустилась такая жуткая тишина, что ему невольно вспомнились страшные истории, которые он читал в детстве. Чтобы немного отвлечься, Лотто начал напевать их на манер песен. Когда он наконец добрался до студии Лео, розового дома в стиле псевдо тюдор, укутанного папоротниками, чуть светящимися в тусклом дневном свете, то ощутил легкое разочарование – он надеялся, что коллега будет ждать его на крыльце.

Но вокруг не было ни души, а все занавески на окнах были задернуты. Лотто сел на траву у березы, раздумывая, как ему быть. Когда стемнело, он подобрался поближе и заглянул в окно. Свет не горел, но занавески были раздвинуты, и внутри слышалось какое-то движение.

Лео стоял посреди комнаты, голый до пояса, с закрытыми глазами и забавно всклокоченными, спутанными волосами. Его усыпанное веснушками лицо казалось совсем детским. Он размахивал руками, время от времени подбегал к разбросанным по пианино бумагам, делал какие-то пометки, а потом снова возвращался на место и закрывал глаза. Его ступни были такими же огромными, как кисти рук, и так же, как и руки, покраснели от холода. Как странно было видеть другого человека распятым на творческом кресте. Лотто вспомнил, как часами пребывал в муках творчества, и подумал, как глупо, должно быть, выглядел в глазах окружающих. Вспомнил глухой шкаф без окон в их квартире, который они переделали в кабинет. Лакированный прекрасный чердак в загородном доме, где он стоял над раскрытым сборником Шекспира, как пастор перед Библией, а в его окна глядел пышный сад, по которому сновала Матильда…

Однажды он выглянул в этот сад, и его поразило то, как жизнь подсолнуха похожа на жизнь человека: ты счастливчик, один из немногих, кому удалось пробиться на свет из почвы, ты прекрасен и полон надежд. Ты силен, и твое лицо обращено к теплу и свету. Но затем твоя голова переполняется семенами мыслей и начинает клониться вниз. Ты темнеешь и теряешь яркие лепестки волос. Твой стебель слабеет, и ты сжимаешься в предчувствии скорой зимы…

Тогда Лотто часто говорил репликами своих героев, подражая их голосам, расхаживал по комнате, то напыщенно и важно, то семенил, как прислуга. Одиннадцать главных пьес, две дополнительные, теперь уже не кажущиеся такими уж важными. Создавая их, Лотто в то же время и играл в них, в каждой из них, каждую роль. И его зрителями были стены, подсолнухи и стройная спина Матильды, работающей в саду.

Когда Лео накинул рубашку, натянул свитер, куртку и обул мокасины, Лотто отошел от окна. Он вышел на дорогу и сделал вид, что направляется к входной двери. В тот момент, когда Лео вышел на крыльцо и принялся возиться с замком, Лотто окликнул его, и он обернулся.

– О, привет, – сказал Лео. – Ты ко мне? Я рад. Честно говоря, я чувствую себя виноватым. Я собирался одеться потеплее и пойти к тебе, обсудить наш проект, но эта композиция так настойчиво требовала внимания, что я застрял с ней, и она меня выжала до капли. Идем на ужин? Можем по пути обсудить наши дела.

– Да, пойдем, – согласился Ланселот. – У меня уже миллион идей, мне кажется, они кипят у меня в подкорке. Я думал, если прогуляюсь, смогу от этого избавиться, но в этом и есть проблема идей. Чем дальше ты пытаешься от них сбежать, тем больше новых находишь.

– Прекрасно, – отозвался Лео. – Рад это слышать. Давай рассказывай.

К тому времени, как они добрались до стола и принялись за ужин, Ланселот поведал ему пять своих лучших идей. Лео разрумянился от холода и был довольно мрачен.

Он передал кому-то блюдо с запеченными овощами и сказал:

– Нет. Ничего из этого не годится. Понимаешь, мне нужна искра, чтобы загореться и что-то написать. А эти искру не высекают. Мне жаль.

– Хорошо, – легко согласился Ланселот и уже собрался перейти к следующей пятерке, как вдруг рука легла ему на плечо, а чей-то голос крикнул в самое ухо:

– Лотто!

Он оглянулся и в первую секунду непонимающе уставился на… Натали.

Натали! Из всех людей на Земле это была именно она! Натали, с ее носом-картошкой и тонкими черными усиками. Лотто слышал, что она неплохо наварила на развитии Интернета, но затем обналичила все свои акции и стала такой богатой, что могла позволить себе заниматься исключительно любимым делом. И этим делом – как неожиданно – была скульптура! Натали с ног до головы была покрыта белой пылью штукатурки. А еще она поправилась. Хотя, если смотреть правде в глаза, они все поправились. Темные круги под глазами все еще были наполнены странной горечью. После они много обнимались и обменивались приветствиями, Натали села рядом с Лотто и завалила его новостями. Но когда Лотто повернулся к Лео, чтобы представить их друг другу, оказалось, что Лео давно подчистил свою тарелку, собрал со стола посуду и растворился в воздухе, а после всплыл неожиданным письмом в почтовом ящике Ланселота. В письме говорилось о том, что на него давит груз незаконченного заказа и он сможет целиком сосредоточиться на их опере, только когда закончит.

Так что ему очень и очень жаль.

Почерк у него был такой мелкий и разборчивый, что напоминал печатный текст.

И ПОТЯНУЛИСЬ ИЗВИНЕНИЯ ОДНО ЗА ДРУГИМ. Четыре дня проскользнули строчками: «Я знаю, как это ужасно, Ланселот, мне невероятно стыдно, но я не могу бросить заказ. Честно говоря, он меня уже убивает». То, как жутко он краснел каждый раз, когда они сталкивались, лишь подтверждало его слова. Всякий раз, когда Лотто приходил в его студию в лесу и заглядывал в окна, заставал мальчика за лихорадочной работой, так что у него не было причин на него сердиться, он видел, что Лео не болтается без дела и не валяется целыми днями, почесываясь, как ленивец. Это делало ожидание еще мучительнее. В конце концов его страдания обратились в нервный шепот, которым он жаловался Матильде по телефону в прачечной главного здания, – связь здесь была ужасная, они были совершенно оторваны от мира.

Матильда старалась его ободрить и издавала милые, утешительные звуки, но на часах было всего пять утра, и получалось у нее не очень убедительно.

– Как насчет небольшой шалости по телефону? – предложила она наконец. – Немного страсти и всяких милых пошлостей на расстоянии? Возможно, это тебя немного успокоит.

– Нет, спасибо, – отозвался Лотто. – Я слишком расстроен.

Повисла очень долгая пауза, в течение которой Лотто слышал на другом конце только ее дыхание.

– А вот это уже плохо, – сказала она. – Это какой-то новый кризис, Лотто. Раньше ты никогда не отказывался от секса по телефону.

Ее голос звучал грустно.

Лотто скучал по ней, своей милой жене. Странно было просыпаться каждое утро и знать, что не нужно нести ее любимый кофе со сливками ей в постель. Ему и самому не хватало ее заботы, того, как тщательно она ухаживала за его одеждой или как выщипывала ему брови. Его вторая половина куда-то исчезла, и он остро ощущал это отсутствие.

– Я хотел бы быть дома, с тобой, – сказал он.