У звезд холодные пальцы Борисова Ариадна
С ненавистью глянув на Кинтея, девочку заслонил собою мальчуган чуть старше ее. Хорсун вспомнил и этих двоих – приемных детей Лахсы. Сына кузнеца и дочь неизвестного тонготского рода.
– Ты врешь, – твердо сказал Кинтею мальчишка.
– Я тоже видел, – послышался писклявый голос пузатого паренька. Он, как Кинтей, плохо стоял на ногах.
«Компания в сборе, – подумал Хорсун. – Не хватает только старшего горбатого братца приемышей, с красивым именем Дьоллох. А Кинтей мстит за драку». Но, перемогая очередной приступ, велел девочке:
– Подойди сюда.
Втянув голову в плечи, она вышла из-за спины брата и робко приблизилась.
– Скажи, ты бросала что-нибудь воинам в похлебку?
– Ничего. – Девочка подняла на багалыка полные слез глаза, лучистые, как мокрые звездочки.
Хорсуну стало неловко. Невольно стал орудием мести хитроумного мальчишки. Не верилось, что ребенок с такими доверчивыми глазами способен на злодеяние. Он поймал себя на странном желании обнять испуганное дитя, защитить… От кого защитить – от себя? Хорсун бурно себе изумился. А ведь эта девчонка совсем не проста. Вспомнил, как дерзко отвечала ему на берегу озера Травянистого, и так же ясно смотрела.
– Что ты бросила в еду? – повторил сурово. – Кто велел тебе это сделать?
…И тут на Хорсуна встрепанной куропаткой налетела Лахса. Он и не заметил, как мальчик убежал. Поспешил доложить матушке, привести…
– За что мучаешь ребенка, ты, изверг?! – закричала женщина, загородив дочь пышным телом. – Да будь ты хоть воевода, хоть сам Илбис, – еще словом обидеть посмеешь – и недосчитаешься половины своих сивых волос!
Пухлые пальцы с острыми ногтями угрожающе мелькнули рядом с лицом ошеломленного багалыка.
– Глаза ваши бесстыжие, – напустилась она затем на парней, – видели они! Опившись хмельного кумыса, черта рогатого в похлебке увидишь! Скажу вашим родичам – пусть присмотрят за вами получше, не то как бы впрямь беды не учинили! Всё напомню: как вы нос Атыну сломали, как истоптали новое платье Илинэ!
Парни попятились. Толстяк споткнулся о камень и, содрогаясь пузом, свалился. Кинтей помог ему подняться и злобно выкрикнул:
– Жалуйся! Нам нечего бояться! Пусть боятся тонготский подкидыш и сынок кузнеца! Это они отравили дружину, хотели воинов убить!
– Убивать их никто не собирался, – раздался чей-то насмешливый голос. Молодой шаман ньгамендри, потряхивая разноцветными косицами, спустился по тропе к берегу. – Я проверил остатки пищи и нашел яд в болтушке из корней сарданы, но он не смертелен.
– Что за яд? – Хорсун скривился и сложил руки на животе крест-накрест, словно ему просто было некуда их девать.
– Зеленые грибы-мухоловки. Я сейчас отправлюсь в Элен, помогу вашему травнику облегчить страдания воинам. Хотя без того могу точно сказать: они понедужат дня три, не больше.
Легко сказать – дня три! Завтра утром торговцы тронутся в путь к своим вотчинам. А ведь есть еще ночь – последняя, самая опасная ночь торжищ. Здоровых воинов между тем осталась всего треть… Над левобережьем угрожающе навис чреватый невнятной опасностью вечер. Где взять верных людей, кому поручить охрану, когда начнется суматоха отъезда?
Десять весен назад, когда в Элен явился черный странник с белыми глазами, зло тоже случилось из-за ядовитых грибов. Сгинул целый род. Хорсун знал: белоглазого нет в Эрги-Эн. Ему докладывали о каждом подозрительном человеке. С каждым из них он разговаривал и досматривал самолично. Не помнил теперь, что когда-то выступал против сдачи оружия и досмотра. Но если нынче боги отвели козни странника, кто же тогда сотворил это преступление? С какой целью?
Багалык огляделся. Рядом с сыном кузнеца на берегу вертелись двое мальчишек, одетых в одинаковые рубашки – близнецы старейшины Силиса. Девочка с бесстрашной Лахсой уже залезали в лодку.
– Олджуна, – слабо позвал багалык. – Езжай с ними.
– Мне почти не больно, напитка из сарданы немного досталось, – скороговоркой выпалила девушка.
Все это время злополучный мясовар, не отрывая от лица ладоней, стоял за спиной. Хорсун успел забыть о нем.
– Иди, – прошипел сквозь зубы.
Асчит опустил руки, ошарашенно поморгал ослепшими в темноте ладоней глазами и без сознания рухнул у ног багалыка. Буйноволосый шаман ньгамендри потащил обморочного к лодке. Берег постепенно опустел.
Скрипнув зубами, Хорсун застонал и скорчился. Когда боль отступила, нахлебался воды из реки, сколько влезло, прочистил желудок. Хорошо, что за обедом у него, как у Олджуны, немного было желания еды и питья.
Домм третьего вечера. Белоглазый
Атын проводил Илинэ и матушку. Ему тоже хотелось домой, но Лахса попросила не оставлять Манихая одного на торжищах. Тот на всяких праздниках был как рыба в воде, допоздна не оттащишь от развлечений. Мог в разговорах с ушлыми льстецами новый кафтан обменять за безделицу либо проспорить.
Близнецы Чиргэл и Чэбдик пообещали Атыну помочь увести гуляку с базара к лодкам, если тот успел дорваться до чьего-нибудь хмельного угощения и стал тяжел на подъем. А сами скрылись в людской толчее, убежали куда-то. Атын поспрашивал встречных эленцев – никто Манихая не видел. Походил возле чумов, урас, у тордохов, издавна построенных здесь и подновленных для приезжих. Заглянул в те, откуда слышался шумный говор. Будто сквозь землю Манихай провалился. Потом один знакомый сказал, будто он, кажется, к реке собирался, хозяев лодок искал.
Атын вернулся на берег, но там никого не было, даже стражей. На песке темнели следы потухших костров. Длинные доски, служившие трапезным столом, кто-то уже сложил. Рядом в воде покачивался привязанный плот. Большая весельная лодка нельгезидов стояла на приколе, терпеливо дожидаясь хозяев. Завтра, едва покажется солнце, в утреннее небо взовьются белые полотнища, понесут красивое судно в неведомые края.
Мальчик сорвал тальниковую ветку и уселся на валун. Манихай, наверное, скоро сам явится, лучше тут посидеть, а то как бы не разминуться.
Разровняв влажный песок перед собой, Атын начал рисовать острым концом ветки нельгезидскую лодку с надутыми ветром полотнищами. Так увлекся, что потерял счет времени. Солнце успело подвинуться к западу, когда на рисунок упала холодная тень. Какой-то человек перекрыл собой свет…
Атын обернулся. Над ним стоял очень высокий мужчина в одежде из черной лоснящейся кожи. Глаза его белели странно, пусто, тонкие губы извивались дождевыми червяками. Сальные волосы отливали тусклой синевой и висели вокруг лица, как сломанные крылья вороны. Сцепив руки за спиной, незнакомец медленно покачивался с носков на пятки. Вдруг он стремительно наклонился и спросил:
– Есть новости?
Атын дернулся. Белоглазый твердыми пальцами схватил его за локоть.
– Отвечай, если спрашивают! Разве Лахса не учила тебя вежливости? Чего боишься? Я не кусаюсь. – Он коротко рассмеялся, запрокинув голову. В открытом рту мелькнули ряды волчьих клыков. – Ну же, рассказывай! Я хочу новостей.
Голос его свистел, как лист резучей травы. Крепко встряхнув мальчика, пришелец воскликнул:
– Скажи, что ты ничего и никого не боишься, сын кузнеца!
«Ничего и никого». Атын мог бы ответить так еще несколько мгновений назад, когда полагал, что, кроме него, здесь никого нет. Но теперь безлюдье на берегу показалось страшным. Он понял, что до сего дня он не ведал настоящего страха. А тут сам воплощенный ужас с ледяными глазами больно держал его за локоть и поглядывал искоса, хищно, как птица рассматривает жучка, прежде чем клюнуть. В красных жженных дырах на месте зрачков, словно на краю двух бездонных пропастей, выл студеный ветер. От ужаса нельзя было вырваться, невозможно убежать… Мальчик почувствовал, как с помертвевшим сердцем летит в глубокую тьму.
Долго длился неживой миг. Атын едва нашел силы воротиться в явь и повернул голову к кустам шиповника, за которыми скрывалась тропа, ведущая в Эрги-Эн. Хоть бы кто-нибудь на ней показался!
– Увы, – усмехнулся белоглазый странник. – Мы с тобой одни в целом свете. Не смотри на тропу так тоскливо, никто до ночи тут не появится. Последний базарный день самый жаркий. Люди спешат обменять остатки товаров, натешиться праздником вдосталь. А ты почему здесь сидишь? Почему один? Хорошенькая сестричка пожелала остаться дома? Жаль, жаль. Теперь вы с нею увидите Эрги-Эн только через пять весен, когда подойдете к брачному возрасту. Сестричка обещает стать красоткой… Ну где же она, милая крошка, названная истинным именем Большой Реки? Или бродит по торжищу в надежде найти родного отца – кочевника, пожелавшего пропасть без вести?
Мужчина вгляделся в рисунок на песке и присвистнул:
– Ты становишься мастером, сын кузнеца! Вон какой корабль изобразил – нельгезидскую ладью! Паруса так и рвутся в воздух. Сюда бы краски… А показать сестричке не придется. И никому не покажешь, ведь в твоем рисунке живет душа. Струя живой волны, живой ветер. Люди могут сказать, что ты – колдун!
Присев рядом, странник прислонился к валуну и заговорил тихо и печально. Каждое слово его падало в песок тягучей огненной каплей и прожигало в песке маленькие кипящие ямки.
– Ты не можешь рассказать своей сестричке все о себе. Разве она способна понять, как по утрам ты любуешься солнечным лучом, упавшим на подушку, и играешь с ним, как с рисовальной лучинкой? Разве она уразумеет, что на конце лучинки, полной красок, скрывается целый мир и что ты можешь делать с ним, со своим волшебным миром, все, что захочешь? Ведь он послушен твоим рукам, снам и мыслям! Ты знаешь, что понемногу мог бы завладеть всем остальным миром. Не только рисованным и воображаемым, но и окружающим тебя! Стоит только очень сильно захотеть – и вам двоим достанется вся Орто!
Он повернулся к мальчику и распахнул горящие морозным пламенем бездны насмешливых глаз.
– Надеюсь, ты понимаешь, о ком я веду речь? Не о сестричке. Конечно, не о ней. Она всего лишь девочка. Женщина! Ей никогда не понять человека-мужчину, у которого совсем другой, подлинный мир – грубый, мощный, прекрасный в своем величии. Ни капли не похожий на женский, созданный из глупых украшений и тонких чувств. Столь тонких, что из них можно ткать шелк. Ни на что другое они не годны. Но что значит для настоящей, суровой жизни непрочная ткань? Она не спасает от ветра и холода. Она – всего лишь утеха для глаз, роскошь, баловство, пусть и потрясающе красивое.
Чужеземец неожиданно захохотал. Из глаз выкатились две огненные слезинки и застыли на щеках догорающими каплями. Он смахнул их со щек и перестал смеяться.
– Безусловно, я говорю и не о Дьоллохе, бедном горбатом певце, твоем старшем некровном брате. – Странник пронзительно глянул на мальчика. – Ведь ты считаешь его братом?
Атын качнул головой.
– Дьоллох к тебе привязан так же, как ты к нему. Но у певца свой дар, он не всегда понимает художника, хотя твои рисунки похожи на песни и тебе не раз приходило это на ум. А его песни похожи на рисунки. Но не на твои. В ярких песнях Дьоллоха самодовольство преобладает над душой. Есть и еще препона между вами: он почувствовал себя взрослым. Его озаботили мелочи жизни, связанные с продолжением рода… ну, неважно. Как неважен для нас и он сам. Когда я говорю «вы двое», ты, должно быть, отлично понимаешь, кого я имею в виду.
Помедлив, белоглазый спросил:
– Можно я закурю? Табак! Сигара.
Мальчик запоздало подумал, что для иноземца он говорит на языке саха очень хорошо.
– Впрочем, тебе неизвестны ни табак, ни сигара. – Мужчина порылся в узкой прорези на боку своей странной одежды и вытащил золотую коробочку. Заостренный ноготь воткнулся в щель с краю. Крышка с готовностью откинулась, обнажив прижатый ремешком ряд толстых коричневых палочек. Вынув одну, мужчина куснул ее, выплюнул кончик и звонко щелкнул пальцами. Из указательного вырвался язычок пламени. Всунутая в рот палочка, напоминающая туго завернутый лечебный трут, приблизилась к огню, и повалил ароматный травяной дым.
– Я расстроен, – гнусаво проговорил чужеземец, попыхивая палочкой. – Я заметил, что тебе нравится наблюдать за сыновьями старейшины. За близнецами Чиргэлом и Чэбдиком. Ты завидуешь им, потому что братьям не бывает одиноко.
Белоглазый задумался и сказал шепотом, словно самому себе:
– Это, должно быть, ужасно – никогда не знать одиночества.
Мужчина произносил много непонятных слов, но знал об Атыне всё.
– Мне жаль маленьких одиночек. Таких же одиночек, как я. – Странник притворно всхлипнул.
– Я не одинок, – заледеневшими губами пролепетал Атын.
Мужчина хлопнул себя по лбу:
– Ах, извини, совсем забыл! У тебя же есть кровный брат! Не живой. Но и не мертвый. Я полагаю, ты знаешь, что душа его вполне жива и болит. Не можешь не знать, ведь он – твой двойник. Идущий впереди… Когда-то ты был не один, вас было двое. Но в самом начале зарождения в лоне матери вашей Ураны ты съел единоутробного брата.
Атын поднял над лицом локоть, защищаясь от страшных слов.
– Я не…
– Да, – свистящий голос мужчины опустился до грустного шепота. – Да, да, да. Прискорбно, но факт: ты его съел. Ты – людоед, мой юный друг.
– Непра…
– Ты съел, сожрал, счавкал своего единственного братца, – со злобным наслаждением повторил белоглазый, хлюпнув по-собачьи. – Ты не только отобрал его Сюр, но и кровь высосал, и мягкую плоть втянул в себя.
– Я не… – Атын не мог договорить и только мотал головой.
– О, если бы несчастный близнец был жив! Представь: он, живой, бегает сейчас по Эрги-Эн вместе с тобою. Вы вдвоем противостоите Кинтею и толстяку Топпоту. Брат помогает тебе тащить в лодку пьянчужку Манихая… Осенью, после Праздника ублаготворения духов вы с братом оба возвращаетесь в свою настоящую семью. Ах, как счастлива ваша матушка Урана! И отец Тимир, да, и отец. Думаю, чадолюбивая Лахса тоже не сказала бы слова против вас двоих. Вы собираете тальник, бежите домой голодные и набрасываетесь на еду, весело пинаясь под столом. Вы шепчетесь по утрам, рассказывая друг другу, какой кому сон приснился. И как же вам весело, как хорошо! Потому что он – это ты, а ты – это он… Не ты виновен в том, что твой брат ведет пограничное существование между смертью и бытием. Виновато твое преступное тело, которое втянуло в себя его жизнь. Согласись, пусть бессознательное, это преступление. А любое преступление наказуемо по закону Круга жизни. Как же поступает честный человек, совершив злодеяние, даже невольное? Честный человек старается устранить нечаянное зло, причиненное другому. Поэтому ты должен отдать брату половину Сюра, отобранного тобой. Ведь пока твой близнец не жив по-настоящему, ты и сам только наполовину человек.
Белые очи холодными иглами впились в лицо Атына.
– Но тебе дано право искупить вину, исправить содеянное и воссоздать брата. Вернуть его на Орто. И тогда все, кто относится к вам плохо, отстанут.
– Никто ко мне плохо не относится, – прохрипел Атын и откашлялся. Голос вернулся к нему. – А о двойнике никто не знает.
– Ох и ловок, ох изворотлив же ты! – удивился чужеземец. – По-твоему, если о близнеце никому не известно, то и жить ему незачем? Выходит, твоя совесть чиста?
Атын опустил голову, и мужчина хлопнул его плечу:
– А-а, я и забыл, что ты – людоед! Поэтому твою душу ничего не гнетет. Все верно, какая может быть совесть у людоеда? Подобным тебе неведомы муки совести. Я искренне восхищен. Умница! Чистейшей воды эгоист! Невозмутимый, непробиваемый человек-мужчина! Вот почему ты никем не любим.
– Ложь! – яростно возразил Атын. – Меня любят сестра и брат. И матушка… Лахса любит меня. И я их люблю!
– Любовь, любовь, – усмехнулся странник. – Красивая сказка. Людям нравятся сказки. – И злобно выкрикнул: – Что знаешь о любви ты, козявка?!
– А ты – знаешь? – дерзко спросил мальчик, теряя страх в гневе. – Видно, это тебя никто не любит! Потому что ты не любишь никого!
Человек поперхнулся дымом, вышвырнул в волны огрызок коричневой палочки и рассмеялся. Но смех его в этот раз был не настоящим, жестким, будто крылья жука-плавунца:
– Ха. Ха. Ха. – И еще раз, чуть быстрее: – Ха, ха, ха.
Отхохотавшись, чужак умолк. Орто затихла. Атыну показалось, что на опустевшей земле они с белоглазым странником остались вдвоем. Вокруг вновь начали расплываться холодные волны страха.
Стать бы крошечным, не больше песчинки, коих вокруг несть числа… Может, эти песчинки – души людей, которые насмерть застыли от нечеловечески студеного взгляда чужеземца? Словно в подтверждение Атыновых мыслей, человек не-человек посмотрел на тальниковую ветку и заморозил ее. Листья свернулись, как от зловещего дыхания зимы, и упали. Ужасные очи вновь обратились к Атыну.
– С-скоро ты будеш-шь оч-чень одиноким, – прошипел мужчина. – Таким одиноким, что твое с-сердце с-станет мерз-знуть. – Его прежний голос восстановился: – Тогда ты, никому не нужный, одинокий маленький мальчик, вспомнишь мои слова.
Червяки губ скривили скользкие спинки, изображая усмешку, и морщины ходуном заходили на длинном лице.
– А вспомнив, ты создашь другого.
Он опять засмеялся. Неподдельно и весело:
– Надо же, запамятовал, что ты и есть Другой. Атын – это ведь значит Другой! Имя, конечно, не нравится тебе. Но его не сожжешь, как щепку, не выбросишь в воду, чтобы уплыло по течению и больше не возвращалось к тебе.
Атын вспомнил загадку Асчита: «В огне не горит, в воде не тонет, ножом его не отскоблишь. Кто-то им доволен, а кто-то – нет». Выходит, это – имя.
Белоглазый кивнул:
– Это имя. Тебе, как известно, дал имя отец, дабы слабенькое здоровьем чадо не нашли черти Преисподней. Ты, мол, другой, не кузнецов наследник. Тимир не знал, что ты бы не выжил, не имея подспорья, – плоти несчастного близнеца. Ты поступил благоразумно, съев брата. Благодаря этому решительному поступку ты жив и здоров теперь.
Страшное лицо приблизилось, губы сложились хоботком гигантской пчелы:
– А если бы случилось наоборот? А-а?! Если б ты был сейчас на месте своего двойника? Как бы ты тогда себя ощущал? Как жил бы без любимой Лахсы, Дьоллоха и Илинэ? Подумай об этом, времени у тебя полно!
Мальчику хотелось спросить, откуда чужеземцу известны имена его родных и друзей, жизнь и даже мысли. Но он не спросил.
– Скоро ты найдешь одну восьмилучистую штуковинку, – сообщил мужчина. – Жаль, сам я не могу отыскать эту вещицу. Она ярче всех вместе взятых окон Элен и бронзовых отражателей кузнецов орхо. Дыхание жизни и человеческие чувства отражаются в ней так же чисто, как силы зла. Она умеет воспроизводить живой Сюр. С ее помощью ты можешь возвратить брата на Орто. Не захочешь – твоя воля, а захочешь – сам поймешь, как и что сделать, шаман-кузнец. С твоим-то джогуром… И у тебя будет живой, настоящий брат! Он станет заботиться о тебе, а ты – о нем. Вы защитите друг друга, если придет опасность, привыкнете делиться друг с другом секретами, снами, мечтами, лакомствами… начнете петь одну песню, жить одной жизнью! Ты осознаешь, что иметь близнеца, точно такого же, как ты, понимающего тебя с полуслова, ни с чем не сравнимое счастье!
Странник повернул голову к берегу. Что-то его обеспокоило. Острые кончики ушей высунулись из волос и зашевелились.
– Жестокая кара ожидает убийц. Она мечом висит над тобою, Атын, ведь ты – убийца. Мало того – людоед! Возмездие будет грозить тебе до тех пор, пока ты не вернешь к жизни то, что отнял у брата и у себя.
Речное эхо донесло чьи-то громкие голоса. Мужчина поднялся.
– Твоя находка поможет создать и обрести, – быстро проговорил он. – А потом ты отдаешь ее мне. Вам с близнецом она больше не понадобится, а мне нужна позарез.
Белоглазый наклонился так резво, что мальчик не успел отстраниться. Странник дотронулся до талисмана на его груди и ухмыльнулся, пробуравив взглядом рубаху и кожаный мешочек из-под кресала:
– Ты будешь жить, братик. Еще как будешь!
…Атын повернулся набок и вздохнул.
– Спит, – издалека, словно из-под охапки сена, донесся до него сердитый голос Манихая и, возмущенный, Чиргэла:
– А мы ищем его по всему базару!
– Дрыхнет без задних ног, – это сказал Чэбдик.
Атыну казалось, что сон продолжается. Манихай, близнецы и пришедший с ними владелец двухвесельной лодки мельтешили где-то извне, в боковом зрении, далеко и неправдоподобно. Чужеземец испарился. И следы его исчезли вчистую, будто несколько мгновений назад на пустынном берегу никого не было.
Только он, Атын. Только он и Большая Река.
Домм четвертого вечера. Семя Ёлю
Тонгот по имени Нурговуль привез в Эрги-Эн больного отца, пораженного злым недугом. Хворь стесняла движения тела и мысли старика. Сын надеялся, что жрецы Элен излечат его. Озаренные старались, но ничего не вышло.
Две собольи связки отдал тонгот кузнецам орхо за большой отражатель лиц. Думал, если отец посидит перед глядельцем несколько дней, может, бес хвори пристынет к отражению и удастся поймать коварного. Но бес оказался хитрым. Не выглянул, сколько Нурговуль ни следил, держа наготове кусок темной ровдуги с обрывком сети.
Вопреки опасениям багалыка, торжища завершились благополучно. Опустел Эрги-Эн. На левобережье, с позволения старейшины Силиса, осталось только кочевье ньгамендри. Попасут оленей в здешних горах и потихоньку двинутся в свои леса.
Тонгот с больным стариком собрались было восвояси домой, но злосчастный проглотил за обедом кость и она застряла в глотке. Сын снова поспешил к жрецам. Те сами могли вынуть помеху, но Сандал вспомнил о шамане ньгамендри, чей диковинный посох с острым концом напоминал орудие. Отосут рассказал, как этот человек помог ему быстро поставить на ноги ботуров, отравившихся напитком из корней сарданы. Умелым врачевателем оказался чародей. Он и Хорсуна сумел убедить, что ядовитый гриб, скорее всего, попал в напиток случайно. Не заметили, мол, высохшего спорыша, что прилепился к луковице сарданы, растерли в мучицу вместе. Немного его надо, чтобы целому войску животы скрутило. Отосут не поверил, но не стал тревожить багалыка сомнениями. На том покуда и успокоились.
Сандалу, чье неприязненное мнение о северных кудесниках сильно поколебалось, хотелось глянуть на искусство шамана. А вдруг он возьмется вылечить стариковскую болезнь? Отправились к ньгамендри.
Женщины возле чумов занимались повседневными делами. Сборы и вьючение оленей, доение важенок, шитье, готовка пищи на день и впрок – все кочевое хозяйство и домашние труды лежат на женских плечах. Всякий раз, разделывая мясо и рыбу, приходится заботиться о запасах. Зима-ревнивица и сытным летом не отпускает северного человека, заставляет думать о себе ежедневно.
На перекладинах у костров коптилось-вялилось нарезанное узкими полосами мясо. Скрученные спиралями мясные ремни пополнят торбы для сушеной снеди. Изнанку шкур забитых к обеду оленей хозяйки покрыли свежей кровью и присыпали мелко рубленым луком и черемшой. Подсохнет, и нальют еще, слой за слоем. Как отвердеют последние, женщины отделят от шкур гибкие темные пластины и скатают рулонами. Зимой будут варить кашу из пряной кровяной стружки.
У дымокуров скучились священные белошерстные олени. Сколько людей в роду – столько и священных оленей. Их не используют для работы, не забивают на мясо. Едва человек заболевает, животное-оберег прихватывает в себя недуг и уходит лечиться в тайгу. Если хворь оказывается сильнее и убивает оленя, шаман выбирает человеку нового защитника. Нежной опекой окружены в стойбищах живые талисманы рода. Они и сами ласковые, ручные, а понятливые почти как собаки и любят поиграть.
Рядом с белыми оленями крутилась ребятня. Увидев четверых незнакомцев, дети тотчас разбежались кто куда. Гость в светлой звончатой дохе нагнулся к куче хвороста и, выудив прячущегося за нею малыша, поздоровался, как с взрослым:
– Новости есть?
– Есть, – пискнул тот, схватился за ножичек на поясе и собрался заплакать.
– Ну-ну, – засмеялся травник, – нам ли, богатым новостями людям, бояться друг друга?
Порылся в складках своей длинной дохи и протянул ребенку желтую нельгезидскую сласть на палочке:
– Отведи-ка нас, герой с ножом, к чуму вашего чародея Нивани.
Шаман молча выслушал гостей и кивнул на бревешко, лежащее в куче лиственничных веток у стены: «Присядьте». Откинутый полог впускал довольно солнца. Летом в ровдужном жилье обычно дышать нечем от духоты, а тут было прохладно и пахло свежей смолой.
Сандал осмотрелся. Увесистая покрышка чума опиралась на треножник, связанный сверху тальниковым лыком и расширенный перекладинами. Видно, хозяин решил не добавлять поддерживающих жердей из-за недолгой по времени стоянки и очаг не сложил. Однако огонь – сердце чума – горел и курился посредине в горшке. С правой перекладины свисала сума, украшенная мордочками пушных зверьков и волчьими клыками. У входа лежала связка шкур. Один на другом стояли два берестяных короба. К ним был прислонен спорный посох, из-за которого стражи не пускали шамана на базар.
Нивани распахнул крышку верхнего короба – укладки для посуды и мелких вещей. Достал из выемок четыре каменные плошки, зажег их, расставил вокруг и плотно затворил полог. Раздался запах тающего смальца сурка с черной шапкой, чей жир горит ярко, долго и совсем не чадит.
Беспрерывно кашляя, старик уставился на пламя ближней плошки слезящимися глазами. Шаману стоило труда заставить его открыть рот. Бедняга мало что понимал. Сандалу почудилось, что Нивани тихонько позвал кого-то и вроде бы щелкнул пальцами, прежде чем приблизить ко рту старика ладонь. Застрявшее с громким харканьем вылетело в подставленную руку. Это оказался окостыш бабки путового оленьего сустава. Передохнув с облегчением, старик косноязычно поблагодарил избавителя, и взгляд его вновь уперся в огонь.
– Отец ни на что не жалуется, но он потерял интерес к жизни, – пояснил Нурговуль. – Двигаться и разговаривать стал плохо. Наш шаман пытался помочь и не смог. – Смущенно косясь на жрецов, добавил: – Озаренные тоже…
– Я сразу понял, что не за малой надобностью вы ко мне втроем явились, – хмыкнул Нивани. – Родом отец с реки Белюй?
– Да, – сумрачно подтвердил Нурговуль, опустив голову. – Как ты догадался?
Шаман присел на пятки там, где рассеивался свет и на стенах качались косматые тени.
– По Сковывающей болезни твоего отца. Ты, конечно, слышал о ней.
Вздрогнув, тонгот вскинул тоскливые глаза.
– Слышал, – ответил упавшим до сухой сиплости голосом и стиснул колени побелевшими пальцами. – Но надеялся, что не эта лютая немочь снедает его…
– Можно ли остановить хворь, не дать ходу дальше? – спросил Отосут.
Нивани печально покачал головой:
– Я видел таких больных и тщетно пытался лечить одного.
– Но ты бы все же хорошенько выспросил шаманских духов, – взмолился Нурговуль, – вдруг да хоть что-нибудь выйдет? А за оплатой я не постою, даже если ничего не удастся. Я неплохой кузнец, могу сработать все, что тебе понадобится.
Шаман встал с нахмуренным челом, в глазах метнулись огоньки. Тонгот пристально следил за ним и отчаянно заклинал взглядом, больше не осмеливаясь просить вслух.
– Ладно, – медленно проговорил Нивани. – Погляжу в глубь его мыслей. Но пусть слова об оплате останутся словами. Я не беру подарков, если мое умение не в силах бороться с болезнью. Помощь кузнеца мне, вообще-то, нужна, но ручаться, сам понимаешь, нельзя и за малость… Предупреждаю: что бы я ни делал, как бы при этом ни вел себя твой отец, не вмешивайся и молчи.
Отосут вопросительно глянул на главного жреца. Может, им выйти? Но глаза Сандала горели мальчишеским любопытством.
Нивани углубился в себя и, казалось, забыл о гостях. Снял с заостренного наконечника посоха каповую «обувку», окурил веточкой шалфея и вдруг оседлал, будто трёхвёсный мальчуган палку-коняшку. Посох мгновенно ожил в руках, сам по себе задвигался, заиграл-зазвенел девятью колокольцами, как неведомое, наделенное разумом существо. Нагнувшись к костяной головке навершия, шаман пошептался с нею и восемью красными человечками на опоясках, плавно повернулся вокруг своей оси. Шепот становился отчетливее, голос понемногу звучал все громче и резче.
Сандал прекрасно знал язык ньгамендри, однако тут не понял ни слова. Нивани разговаривал с посохом на каком-то незнакомом наречии, может быть, очень древнем, в котором слышались носовые и хоркающие звуки. Пятки шамана крутнулись на месте, остатки дыной травы подхлестнули седалище:
– Гэй, гэй! Ну-у-у-у!
И не человек, а неистовый смерч закружился посреди чума! Тяжелый полог взлетел было огромным крылом, но тотчас грузно опал, обвис, оставив вдлинь голубую полоску неба. Огоньки в плошках легли по ветру и, треща, прерывисто затрепетали.
Нивани продолжал покрикивать на том же первобытном языке. Слова превратились в знаки и стали зримыми. Они дико плясали в русле свистящих вокруг вихрей. Бешеными спиралями крутился белесый столб, в нем мелькали багровые лица, глаза выкатывались из орбит, рты были раззявлены в безмолвном крике. В воздух выносились, мелькая, то белая оленья голова с ветвями рогов, то огненный лисий хвост, то увитая цветным ремешком прядь иссиня-черных волос. В середке просвечивали ребристые ободья, прикрепленные к натянутой повдоль низке крупных бусин. Чудилось, что тело шамана оплавилось, и внутри смерча вертелся уже не он, а его обглоданный исступленным вращеньем костяк.
Сандал взволновался: не в самом ли деле спекся Нивани? Посунулся ближе и отпрянул – шквальный ветер пыхнул в лицо! И тут же воздух в чуме сделался таким туманным и плотным, что стало трудно дышать. Ураганный столб замедлил ход, повернулся еще раз-два и замер на обороте, как вставшая дыбом волна.
Столб стоял всего мгновенье, но все отчетливо увидели в его глубине Нивани – он сидел на серебристо-белом олене. Волосы клубились змеиными кольцами, тело густым частоколом окружали пучки железных трубочек. Медный идол на животе в жутком хохоте открыл зубастую пасть, устрашающе тряся ушами-ладонями, проткнутыми звериными костьми…
Не успел Сандал глазом моргнуть, как прозрачный столб с шумом и звоном рассыпался в воздухе. Нивани выпал из вихря и уже лежал на земле с посохом в руках.
По животу жреца растекся тягучий холод. Нешутейно мерещилось, что напрочь приморозился к бревешку – пальцем двинуть не мог. Удивился, когда окостеневшая шея сумела-таки с хрустом повернуться к старику. Тот пролепетал:
– Далеко полетел.
– Кто полетел? Куда? – вопросил его сын в испуге.
– За мной, – пояснил хворый с досадой. – Далеко. Туда, где я остался ребенком.
Длинные веки Нивани подрагивали. Глаза под ними были неспокойны, ноздри расширились, словно у голодного человека, почуявшего аромат вынутого из горшка мяса. Шаман вроде бы спал и судорожно подергивался всем телом, как молочный щенок.
Внезапно старый тонгот издал душераздирающий вопль:
– Матушка-а-а-а!
Скрюченные пальцы больного с силой сдавили собственное горло. Несчастный захрипел, белки глаз закраснели и выпятились. Подстегнутый ужасом, сын решил вмешаться, пока отец сам себя не задушил, да только подхватился, как тот уже отбросил руки от шеи. Сбитое дыхание почти сразу же наладилось, туповатое лицо просветлело. Озираясь вокруг, он вдруг заговорил тихо, но вполне внятно. Сандал не сразу узнал в его голосе, прежде тусклом и шамкающем, вразумительный голос Нивани:
– Низко еду. Еще ниже спускаюсь между двух лун, между двух течений… Бегут друг другу вразрез… Силу корней памяти достаю, вкладываю в одряхлевшую душу Пачаки.
– Великий шаман, – прошептал Нурговуль, вытирая со лба холодный пот. – Он узнал имя отца!
Из чрева старика послышался негромкий детский голосок. Ребенок звал кого-то. Отдаленный рокот грома прервал слабый оклик, прокатился по чуму громыханьем невидимой бешеной погремушки.
– Вспоминает, – произнес Нивани в глухо клокочущем стариковском горле.
– Дитя мое! – вполне разборчиво простонал вслед за тем безысходный женский голос. – Дитя мое, выхода нет, мы заблудились и умрем здесь…
Старик застыл с запрокинутой головой, глаза зажмурились. Глотку его, казалось, доверху заполнил бушующий ветер. Детский голосок возвратился и ясно воскликнул:
– Матушка, не плачь! Я вижу солнечный свет, он близко!
Нурговуль не смотрел на отца. Его сотрясали рыдания.
– Обними свое тело, прими себя – в себя! Держи крепко, не отпускай! – крикнул устами старика Нивани.
Пачаки съежился, прижал к себе скрещенные руки, но нечто призрачное, струясь из его груди, как вода, забилось под ладонями, заиграло бликами отраженного света. Сын готов был броситься, задержать на Орто чистую, не запятнанную болезнью детскую душу отца. Но, упрежденный шаманом, лишь зубами скрипнул, бессильный помочь.
Борьба продолжалась недолго. Брыкнув в немощных пальцах, призрак ребенка оттолкнулся от впалой груди. Взлетел к дымоходу голубоватой дымкой и пропал, слился с блеснувшим лучом… Словно подкошенный, рухнул старик на приспевшие руки сына.
Шаман задвигался, звякнули бубенцы. Сухое пыльное облако взметнулось кверху. Отряхиваясь и чихая, Нивани проворчал:
– Смертельное семя…
Старик мучительно закашлял. По морщинистым щекам его текли слезы памяти, лицо кривило страдание. Он еще прощался с кем-то дорогим, утерянным навсегда, но ожившие было глаза быстро угасали и подбородок привычно ослаб. Сын почувствовал, как вновь деревенеет отцовское тело, разбивая остатки надежд.
Слова Нивани прозвучали одновременно как утверждение и вопрос:
– В детстве Пачаки побывал в Бесовском Котле, что находится в Долине Смерти.
Тонгот трудно сглотнул. Заговорил не сразу, сдавленно, еле слышно:
– Когда ему было всего восемь весен, их с матерью застала в лесу сильная гроза…
Рассказ прерывался плачем и вздохами.
– Они забежали в глубокую пещеру и заметили внизу отблеск огня. Спустились к нему и обнаружили входы в другие пещеры. В каждой горел костер. В это невозможно поверить, но холодное пламя не шевелилось. Так уверял отец. – Нурговуль кивнул на задремавшего старика. – Два больших железных человека возвышались у одного костра, как изваяния. Великаны были бездыханны, однако многочисленные глаза на их лицах и телах светились и вспыхивали. Бабушка с отцом кинулись к главной пещере, но не нашли ее и поняли, что заплутали. Убегая от мертвого огня, они оказались в сплошной темноте.
Внутри шаманского чума было тихо. Голос-шепот тонгота заполнил жилье.
– Не одну варку мяса бродили они во мраке, пока не посчастливилось увидеть солнечный свет. Вышли из норы на небольшую поляну. На ней росли причудливые травы, и высокие медные стены окружали ее. Отец едва отыскал воротца, небольшие, двум коням не разойтись. За стенами простиралась долина, окруженная мертвым лесом. Он был повален на целый ночлег пути кругом, хотя ветер там не живет. Встретились им узел неживых дорог, смоляное озеро и пустынные аласы с вечно жухлой травой. Неизвестно, как и за какое время все же добрались домой…
Тонгот говорил, не поднимая головы.
– Род наш откочевал подальше от Долины Смерти. Бабушка вскоре ушла по Кругу. Отца мучили страшные боли. Побелела кожа, выпали волосы и ногти, но он все-таки выздоровел и стал жить дальше… Казалось, все обошлось хорошо. Отец вырос, женился. Народились мы с сестрой. А пять весен назад наша матушка умерла от грудной болезни, и к нему вернулся старый недуг.
Нурговуль наконец поднял плачущее лицо:
– Неужто совсем-совсем ничего нельзя сделать?
– Даже богу судьбы не дозволено поворотить время вспять, – ответил Нивани. – А я простой шаман… Ты видел – я пытался вернуть твоему отцу хотя бы частицу памяти. Увы, корни ее отсохли и почти все воспоминания покрыты мглой. Однако Пачаки повезло куда больше по сравнению с другими. Люди, на горе свое попадавшие в Бесовский Котел, живут обычно не дольше семи-девяти весен.
– Что будет с отцом?
Луч солнца упал из дымохода на кучку пыли под ногами шамана, и в его свете вспыхнули танцующие пылинки.
– Тяжкий вопрос, – смутился Нивани. – Скажу честно: Сковывающая болезнь беспощадна. Постепенно мышцы Пачаки оцепенеют, он забудет мысли и речь.
Нурговуль опустил лицо в ладони, и плечи его бурно затряслись. Нивани бросил в чашку желтоватый комочек, вынутый из потайного разреза в одежде, взболтал с водой и дал выпить тонготу. Это было средство, хорошо знакомое Сандалу, – Каменная смола. Он сам часто прибегал к ней для укрепления духа.
– Прошу, не говорите никому, – пробормотал Нурговуь.
Шаман и жрецы заверили, что будут молчать. Повременив, Нивани добавил:
– Сожалею, но вынужден предупредить…
– Знаю! – вскинулся тонгот. – Я холост и не помышляю жениться. Возле сестры моей не околачиваются женихи, хотя Нерми очень красива…
Отец с сыном попрощались и заторопились к берегу, где их ожидали лодки попутчиков.
Когда за тонготами опал полог, Сандал спросил:
– Его нежелание создать семью связано с болезнью?
– Да, – вздохнул Нивани. – Едва увидев старика, я смекнул, что он спускался в Котел. Следовало узнать, когда это произошло, а расспрашивать сына показалось неловко. Вы, наверное, поняли: вначале он не собирался упоминать о Долине Смерти. Надеялся, что обойдется, до последнего верил в чудо… Но солгать я не мог. Коварный недуг, сокрытый до времени в крови, язвит и потомство человека. Род обречен, детей Пачаки рано или поздно постигнет та же участь.
– О долине с неживым воздухом поется в старинных сказаниях, – проронил Сандал.
– Она находится от вас на расстоянии ночлегов в целую луну.
– Неведомая болезнь, косившая некогда целые стойбища, тоже известна издревле. Стыд нам: мы, жрецы, в первый раз с нею столкнулись.
Читать бесплатно другие книги:
