Моя сестра живет на каминной полке Питчер Аннабель

12

Тысячи звезд над крышей нашего дома. Ни одного облачка. И толстощекая луна. Она напоминала блюдце с молоком, и я показал ее Роджеру. Тот увязался за мной на улицу и теперь устроился у меня на коленях, поглядывая на небо умными зелеными глазами. Нам обоим не спалось, и мне было приятно, что он пришел посидеть со мной. Я грел пальцы, запустив их в теплый мех Роджера, и чувствовал коленками, как стучит его сердце. Было темно, свежо и таинственно. Как в сарае. Интересно, что сейчас делает Сунья? Спит небось под тем синим одеялом, что я видел у нее в комнате два дня назад. Мне вдруг стало стыдно, что я про нее думаю. Я потряс головой, моргнул раза три и уставился в глубину пруда. Мне припомнились правила, нацарапанные на булыжнике, которым Бог запустил в того чудаковатого парня по имени Моисей.

Сегодня миссис Фармер сказала, что если мы хотим попасть в рай, то должны соблюдать Десять заповедей. Она сказала:

– Господь открыл их Моисею на горе, и мы всю жизнь должны следовать этим правилам.

Поначалу я слушал вполуха, потому что рай, если честно, не такое уж заманчивое место, на мой взгляд. Насколько мне известно, он просто забит всякими ангелами. Они там распевают псалмы, а вокруг все сияет, сияет. Надо будет непременно сделать так, чтоб меня похоронили в солнечных очках. Но потом миссис Фармер сказала:

– Пятая по счету – одна из самых важных заповедей. «Чти отца твоего и мать твою».

И у меня вдруг стало так муторно на душе. Уплетать треугольные сэндвичи на пару с мусульманкой – это что, почитать папу? Нет, нисколько.

Звякнули браслеты – Сунья вскинула вверх руку.

– А что будет, если нарушить эти правила? – выпалила она, не дожидаясь разрешения миссис Фармер.

– Не перебивай, – нахмурилась та.

– Тогда в ад попадешь? – не унималась Сунья, глядя на учительницу круглыми глазами. – А там дьявол, да?

Миссис Фармер побелела и скрестила на груди руки. Глянула на облака на стенде, потом на Дэниела. Тот в изумлении вылупился на Сунью – опять? Опять?! Сунья, не обращая на него внимания, почесала висок.

– А как выглядит дьявол? – сахарным голоском спросила она, и класс покатился со смеху.

Сунья даже не улыбнулась. Только таращила на учительницу круглые любознательные глаза. А у Дэниела рот был как большая черная буква «О» на красном лице.

– Ну, довольно! – сказала миссис Фармер. Слова прозвучали как-то странно, потому что она пропихивала их сквозь стиснутые зубы. Я даже подумал о сыре, который трут на терке. – Займемся другими заповедями.

Сунья подмигнула мне, а я подмигнул ей, но меня грызла совесть из-за этого пятого правила. Чти отца твоего и мать твою. Так Бог сказал. А я что? Подмигиваю мусульманке, как будто это нормально – делать то, что разозлило бы папу. До меня вдруг дошло: мой ангел может допрыгать по облакам до самого верха стенда – это неважно. Если кроме рая, вырезанного из золотого картона, есть еще и настоящий, мне туда не попасть, потому что я нарушаю заповедь. И почему-то я вспомнил про Розу. Не знаю, где пребывает ее душа, но если в раю, думаю, ей там одиноко. Я представил Розину душу, восседающую в полном одиночестве на белом облаке, – ни локтя, ни ключицы, ни родных, ни друзей. Весь день я не мог выкинуть из головы эту картинку, весь день меня из-за нее мутило. И уснуть я не мог тоже из-за нее.

В кустах зашуршало, Роджер спрыгнул с моих колен и, приминая животом длинную траву, уполз в ночь. Я нагнулся над прудом и попробовал разглядеть в серебристо-чернильной воде свою рыбку. Она пряталась под листом кувшинки, одна-одинешенька. Я ее осторожно погладил, а она куснула меня за пальцы. Думала, их можно есть. Интересно, куда подевались ее родители? Может, в реке остались или в море. А может, наш пруд – это такой рыбий рай, а рыбкины родные еще не умерли. И хотя я знал, что такое невозможно, мне до того стало жалко мою сиротливую рыбку, что я долго-долго сидел около нее. И даже, может, просидел бы всю ночь напролет, если бы в кустах не заверещал кролик.

Я зажал руками уши и зажмурился, крепко-крепко, но все равно было слышно. Откуда ни возьмись появился Роджер, потерся головой о мой локоть, и возле моих ног оказался дохлый кролик. Я не хотел смотреть, но глаза не слушались. Так бывает, когда увидишь у кого-нибудь на лице грязь или родимое пятно и пялишься. Знаешь, что нельзя, а сам все смотришь, смотришь. Это был крольчонок. Совсем малюсенький, пушистый и с такими новенькими ушками. Я хотел потрогать его нос, но поднесу палец к усам, и меня как током отбрасывает. Нельзя было его так оставлять, но взять его в руки я не мог, никак не мог. Тогда я нашел две ветки, поднял ими крольчонка за одно ухо, оттащил от пруда и положил под куст. А потом навалил сверху травы, листьев, всего, что нашлось. А Роджер так и вился у ног, будто он мне одолжение сделал.

Я присел на корточки, строго посмотрел ему в глаза и рассказал про шестую заповедь. Не убий. Роджер заурчал и гордо задрал хвост трубой. Ну ничего не понимает! Я даже рассердился. Домой я его пустил, но свою дверь захлопнул прямо у него перед мордой и постарался уснуть. В первый раз мне приснилась Роза.

* * *

Миссис Фармер повесила Десять заповедей на стену прямо напротив меня. Даже если б я и захотел забыть про пятое правило, ничего бы не вышло. Как будто со стенда за мной следили папины глаза.

В начале математики Сунья все приставала:

– Ты чего?

Я в ответ шептал:

– Ничего.

А сам как гляну на нее, так про Розу и вспомню. В конце концов Сунья вздохнула:

– Ну ладно.

И затем спросила, что я придумал насчет мести. Ее братья заявили, что не станут бить десятилетнего мальчишку, и, значит, нам нужен новый план. Сунье непременно надо расквитаться с Дэниелом, а мне что-то не хочется. Она твердит:

– Если ты ему спустишь, он снова это сделает!

По-моему, вряд ли. Дэниел обожает побеждать, и, раз он взял верх, ему больше не интересно. Он уже давно ко мне не пристает. Не лягается, не пихается, даже не обзывается. Дело кончено, я проиграл. Вот и прекрасно.

Ну, может, и не прекрасно, но я же не могу победить, поэтому и стараюсь не зацикливаться. Есть один теннисист, он на Уимблдоне часто в финал выходит, а кубок так ни разу и не выиграл. Про него всегда говорят: «Настоящий джентльмен», «Какой спортивный дух!» Потому что он только улыбается, пожимает плечами и признаёт, что он второй. Ну и я делаю то же самое. А попытаюсь посчитаться с Дэниелом – проиграю и получу по башке.

В середине урока миссис Фармер объявила, что у нее есть Очень Важная Новость. Волоски на бородавке встали дыбом, подбородок затрясся.

– У нас будет инспекция! – сказала она и оглянулась на дверь, как будто к нам прямо сейчас ворвутся. Я даже представил себе целую армию вооруженных до зубов… не знаю кого. – К нам придут инспекторы.

Дэниел вскинул руку:

– А мой папа старший инспектор полиции.

– Сейчас не до похвальбы, – отрезала миссис Фармер, а Сунья громко засмеялась. – Эти инспекторы не из полиции. Это такие мужчины и женщины, которые проверяют школы и ставят отметки – «отлично», «хорошо», «посредственно» и «плохо». – Лицо у нее стало белым как мел и даже бесцветные глаза будто побелели. – На следующей неделе они будут сидеть у нас на уроках и смотреть, как я вас учу. Поэтому ОЧЕНЬ ВАЖНО показать инспекторам, как мы с вами хорошо работаем. ОЧЕНЬ ВАЖНО вести себя как хорошие мальчики и девочки. Они могут вас что-нибудь спросить. ОЧЕНЬ ВАЖНО отвечать вежливо и четко и хорошо отзываться о нашем классе.

Сунья ухмыльнулась. Я прекрасно знал, о чем она думает. Хотел улыбнуться в ответ, но не стал.

На перемене я двенадцать минут сидел в туалете и почитал папу. Совал руки под сушку и представлял, что она огнедышащий дракон. Руки обжигало жарким пламенем, но я мужественно терпел. Неплохая забава, хотя сидеть на скамейке с Суньей или пробираться вместе с ней к потайной дверце куда лучше. Только мне больше нельзя этого делать. На всякий пожарный. Вдруг рай в самом деле есть и Розина душа торчит там в полном одиночестве? Чтобы Бог меня тоже пустил туда, я должен соблюдать Заповеди. Все. Включая пятую.

* * *

Уже два дня, как я и словом не обмолвился с Суньей. После той жареной курицы папа каждый день возит нас в школу и готовит ужин, поэтому, думаю, я правильно поступаю. Хотя это ужасно трудно. Когда нашел у себя в шкафчике Суньино кольцо из изоленты с белым камушком, живот так и скрутило. Теперь, когда мы раздружились, мне должно было полегчать, но не полегчало. Лучше было, когда она приставала с расспросами: «Что случилось?» да «Чего ты такой странный?» Я хоть голос ее слышал.

Я, наверное, стал как наркоман какой-то. В кино показывают, как они только и делают, что мечтают о своих таблетках, и чем меньше шансов раздобыть их, тем сильнее они эти таблетки хотят, пока не свихнутся и не пойдут грабить супермаркет. Я не говорю, что ограблю школьный буфет или еще что. Вряд ли Сунья будет со мной дружить, даже если я подарю ей весь шоколад из шкафа в приемной, – у нас в приемной буфет устраивается, на переменах по средам и пятницам.

Сегодня к нам на ужин приходил Лео. Папа сделал пиццу. Она, конечно, магазинная была, но папа накрошил туда ветчины, а сверху вывалил банку ананасов, и получилась тропическая пицца. Мама так делала. За столом никто особо не разговаривал. Папа не обращал внимания на Лео, тот, похоже, нервничал, и Джас тоже явно была не в своей тарелке. Потому что без конца расспрашивала про то, что я ей уже давно рассказал. Спросила, например: «Как дела с футболом?» – а ведь я еще на прошлой неделе сказал, что до Рождества никаких игр не будет. Потом вдруг спрашивает: «Какой у вас директор?» – а сама лучше меня знает, потому что разговаривала с ним по телефону. Тем не менее я старательно на все отвечал. Просто ей ужасно хотелось услышать что-то еще кроме стука ножей по тарелкам да папиных вздохов при взгляде на зеленые волосы Лео.

После ужина Лео как заведенный повторял: «Большое спасибо» и «Было очень вкусно. Просто потрясающе». Как будто у нас был целый пир, а не магазинная пицца. Папа что-то буркнул, я не расслышал что. И я разозлился, потому что бабуля говорит: «Вежливость ничего не стоит». Джас взяла Лео за руку и потянула к лестнице. У папы глаза чуть не выскочили из орбит.

– По-моему, там удобнее, – сказал он и показал на гостиную.

Джас покраснела, как печеный помидор, которые нам давали на английские завтраки в Испании. Мне стало ее жалко, но я вел себя почтительно и ничего не сказал, а принялся помогать папе мыть посуду. Он тер ее с таким ожесточением, что пена разлеталась по всей кухне. Мне хотелось спросить, почему он сердится, но я не посмел. Тогда я начал рассказывать ему про Моисея и про камень, но он не дослушал и убрел за пивом.

13

Прошлой ночью мне приснилась Сунья. Будто я просил ее показать волосы и старался сдернуть с нее хиджаб, а она увертывалась и натягивала хиджаб на голову. А я все просил и просил. Умолял и умолял все с большим отчаянием, но с каждой просьбой хиджаб все плотнее обхватывал ее голову, все больше закрывал лицо Суньи, пока не оставил открытым лишь один глаз. И этот глаз не сиял, а только смотрел, смотрел и вдруг превратился в рот, который прошипел: «Возвращайся в свой Лондон!» Я проснулся весь в поту, со слипшимися волосами и с такой тоской по Сунье – даже сердце заныло.

В машине по дороге в школу папа твердил: «Нет и нет», а Джас дулась.

– Но ты же сказал ладно, – говорила она.

А папа отвечал:

– Я дал согласие на твоего приятеля, а не на то, чтобы ты бегала на свидания.

– Но мы просто хотим сходить в кино!

– У твоего Лео зеленые волосы, – сказал папа.

– Ну и что? – вскинулась Джас.

А папа:

– Это ненормально.

– Ничего подобного!

Я с ней согласился, только молча.

Тогда папа сказал:

– Парни, которые красят волосы, смахивают на… – И замолк.

Джас метнула в него свирепый взгляд.

– НА КОГО же они, по-твоему, смахивают? – вскинулась она, а я умолял Бога сбросить еще один булыжник, чтобы оглушить папу и заставить замолчать.

– На девчонок они смахивают, – пробормотал он.

А Джас взвизгнула:

– На ГЕЯ, хочешь сказать?

– Твои слова, не мои, – ответил папа.

И стало тихо. И так мы ехали в полной тишине, пока Джас не сказала:

– Останови машину.

– Не дури, – бросил папа.

– Останови эту ДУРАЦКУЮ машину! – крикнула Джас. (Вообще-то она сказала слово на букву «б».)

Папа затормозил. Сзади загудели. Джас выскочила, хлопнула дверцей. Она плакала, папа орал, окна все запотели. Снова загудели. Папа глянул в зеркало заднего обзора, процедил:

– Они еще будут учить меня жить в моей собственной стране…

Я протер стекло, посмотрел назад и увидел в машине Сунью и ее маму. Папа сорвался с места, оставив Джас под дождем. И все бурчал, бурчал про «этих проклятых черных», что они не работают, а только сидят как тараканы по домам и вытягивают деньги из правительства, чтобы потом взорвать страну, которая их кормит.

А когда мы резко вильнули, объезжая овцу, которая щипала траву у дороги, мне вдруг стукнуло в голову – а как же девятая Заповедь? Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Вчера, когда миссис Фармер спросила нас, что это означает, Дэниел поднял руку и сказал: «Не ври про твоих соседей».

Я выпрямился. Не ври. Сердце в груди заколотилось быстро-быстро. Про твоих соседей. В машине заработало радио, музыка так и надрывалась, но у меня в ушах звучало только папино вранье. «Все мусульмане убийцы. И лентяи – не хотят учить английский. Сидят и мастерят бомбы у себя в спальнях». Сердце вдруг оборвалось. Папа произносил ложное свидетельство! А Сунья живет в каких-то трех километрах от нас! Значит, он нарушил Заповедь, потому что сказано: Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего. Не сказано же: Не произноси ложного свидетельства на соседей, с которыми живешь дверь в дверь. Это было бы другое дело.

Машина остановилась у школы, и папа сказал:

– Давай, на выход.

Я кивнул, но не двинулся с места. Папа произнес ложное свидетельство.

– Пошевеливайся! – рявкнул папа, упершись взглядом в ветровое стекло, где мотались из стороны в сторону дворники.

Я расстегнул ремень, вылез из машины. Папа укатил, не попрощавшись. Машина, набирая скорость, мчала по улице, а я поднял руку и показал небу средний палец. Два кольца вместо одного были на нем, одно с белым, другое с коричневым камушком, почти вплотную друг к другу. Я послал подальше Бога и Моисея. А потом покачал рукой и послал подальше папу. И нарушил пятое правило. И мне стало хорошо. Машина скрылась за углом, а я побежал в школу искать Сунью.

* * *

– Скоро Рождество, – сказала миссис Фармер. – Пора нам с вами заняться рождественским представлением.

Все застонали. Я понял: эта школа ничем не отличается от моей старой школы. В Лондоне мы каждый декабрь мастерили рождественские вертепы и разыгрывали историю про хлев для мам и пап, которым, должно быть, до смерти прискучило из года в год смотреть одно и то же представление. Я играл овцу, заднюю половину осла и еще Вифлеемскую звезду, а какого-нибудь человека – ни разу.

– Очень важно уяснить Истинное Значение Рождества, – сказала миссис Фармер, а я тихонько пропел:

– Мы – божьи странники, продаем подштанники. Просто сказка! Всего одна завязка! Для вас, избранники.

Сунья даже не улыбнулась.

– Сейчас мы напишем историю Рождества Христова с точки зрения Иисуса, – объявила миссис Фармер.

А что такого мог видеть Иисус? Да ничего, кроме внутренностей Марии, охапок соломы и нескольких волосатых ноздрей, когда в ясли заглянули пастухи. Но тут миссис Фармер сказала:

– Это Самая Главная ваша работа за весь год! Вы должны очень постараться, чтобы я поставила вам хорошие отметки и на родительском собрании показала ваши работы родителям.

Я успел накатать четыре страницы, прежде чем миссис Фармер велела положить ручки. Маме должно понравиться. Особенно про то, как внутренности Марии осветил алым сиянием архангел Гавриил, которого я сделал дамой. На тот случай, если на родительском собрании папа прочтет сочинение. Раз он считает геями мальчиков с зелеными волосами, то я уж даже не знаю, что он может сказать про мужчину с крыльями.

Я вырвал листок из альбома и нацарапал Сунье записку: Приходи на перемене к сараю. И пририсовал смайлик с рожками. Она прочла записку и даже бровью не повела. Когда нам разрешили выйти из класса, я пулей помчался в приемную, но вовсе не для того, чтобы под дулом пистолета потребовать у миссис Уильямсон: Шоколад или смерть! Ничего подобного. Я купил на бабулины деньги шоколадный батончик с вафлями, выскочил на улицу и скрылся за потайной дверью. Пятьдесят один раз я стукнул по теннисному мячику, и только тогда до меня дошло: Сунья не придет. Я даже разозлился. Ну и вредная девчонка! Развернул батончик и уже хотел откусить сразу половину, но удержался. Слюны набежало – полный рот, но я снова завернул батончик и сунул в носок, потому что в штанах у меня карманов не было. На математике я написал Сунье еще одну записку – попросил прийти к сараю на большой перемене. На этот раз, чтобы она наверняка пришла, приписал: Пожалуйста. А еще: P. S. У меня для тебя сюрприз.

Сэндвичи я ел, сидя на футбольном мяче, который то и дело норовил из-под меня выкрутиться. Трудно было держать равновесие, я даже уронил на пол кусок хлеба. При каждом скрипе (и даже без него) сердце подпрыгивало, правая нога дергалась, а во рту пересыхало так, что кусок застревал в горле. Взгляд приклеился к светлой щелке у двери. Меня не оставляла надежда, что щелка превратится в прямоугольник и возникнет Сунья, темным силуэтом на фоне солнца. Но ручка не поворачивалась, дверь оставалась закрытой.

Я схватил теннисную ракетку и запулил мяч в стену. Потом еще раз. И еще, и еще, и еще. С каждым разом все быстрее, все сильнее. По спине бежал пот, я пыхтел как паровоз. И вдруг кто-то хлопнул меня по плечу, я промазал по мячу, и тот со всего маху шандарахнул меня по физиономии.

– Больно? – спросила Сунья.

Наверное, больно, но я не чувствовал ничего кроме радости. Я кивнул, снял с пальца кольцо с белым камушком и протянул ей. Сунья смотрела, смотрела, смотрела на него и молчала. Сто лет молчала. Тогда я говорю:

– Ну надевай же.

А она спрашивает:

– И это все?

– Что все?

Сунья покачала головой и пошла прочь. Уже у самой двери была, когда я крикнул:

– Не уходи!

А она:

– Почему это?

Я говорю:

– Сюрприз! – спустил носок и протянул ей батончик.

Выражение на ее лице было в точности таким же, как у меня, когда Роджер притащил мне дохлого кролика. Она вздернула подбородок, выскочила из сарая и хлопнула дверью. Стены затряслись, и снова стало темно. Я взглянул на свои руки. Батончик весь сплющился, растаял, белые катышки налипли на теплый шоколад.

Я огляделся по сторонам. Что бы такое ей дать? Единственным стоящим подарком было копье для метания. Да разве ж его потихоньку вытащишь? Столовская толстуха мигом углядит. Одному сидеть в сарае было неинтересно. Я вышел под дождь, и в глаза мне бросилось что-то желтое. Идея!

До урока оставалось еще минут десять. Я обошел площадку, высматривая Сунью и пряча за спиной новый сюрприз. Сунья болтала с Дэниелом. Я почувствовал укол ревности, но тут же понял, что они ссорятся. И не стал подходить – еще накостыляет, – но услыхал, как Дэниел крикнул: «Черномазая шваль!» – и убежал. Тогда я подошел к ней. Ладони у меня взмокли, а сердце в груди скакало – ну в точности как пес Сэмми у ворот.

– Опля! – Я протянул цветы, которые только что сорвал. Неважно, что почти сплошь сорняки. Но желтые и все равно очень красивые.

А Сунья почему-то расплакалась. Я так удивился!

Сунья сильная. Сунья – Чудо-девушка. Сунья – это солнце, смех, переливчатый огонь. А эта Сунья совсем другая. Щенок у меня в груди уныло повесил хвост.

– Ты что? – спросил я, но она только потрясла головой.

Слезы – одна за другой, одна за другой, одна за другой – бежали у нее по щекам. Она шмыгала носом и кусала дрожащие губы.

– Так ты их берешь? – сказал я как-то уж очень громко, как будто злюсь на нее. А на самом деле я злился на Дэниела – за то, что он ее обидел и испортил мой сюрприз.

Она выхватила у меня цветы, швырнула на землю и растоптала, размазала по площадке.

– НЕ НУЖНЫ мне твои дурацкие цветы! И твой дурацкий шоколад тоже!

Я опешил. Что тогда дарить-то?

– А чего ты хочешь?

А она как крикнет:

– Чтоб ты СКАЗАЛ! Сказал ПРОСТИ!

Тогда я посмотрел на Сунью, внимательно так посмотрел, а она глянула на меня сердито, с обидой. С большой, жгучей, настоящей обидой.

И вдруг все мои дурные поступки встали у меня перед глазами, а в ушах зазвучали все мои мерзкие слова. Я вспомнил, как убежал, когда она предложила мне кольцо. Вспомнил, как крикнул возле кабинета директора: «Отстань от меня!» Как сказал: «Заткнись», когда кончился футбол. Как перестал ее замечать, без всякого повода, после того, как был у нее дома. Вернее, не совсем без повода. Я тогда хотел попасть в рай, но это не очень уважительная причина.

Я взял Сунью за руку, а Дэниел крикнул:

– Наш маменькин Человек-паук подцепил чурку!

Я и ухом не повел. И сказал:

– Прости меня.

Мне правда это было нужно. Сунья кивнула, но не улыбнулась.

14

Я спросил Сунью:

– Хочешь, я провожу тебя домой?

Но она сказала:

– Спасибо, не надо.

Мы помирились. Она даже взяла у меня на географии карандаши, чтобы нарисовать карту. Но все-таки было не так, как прежде. Я ей рассказал три анекдота (один – просто класс, живот надорвешь!), она даже не улыбнулась. А когда на истории вернул ей кольцо из изоленты, она убрала его в пенал, на палец не надела.

Домой я добирался целую вечность. Ноги, портфель – весили тонну. Недалеко от дома меня встретил Роджер, выскочил из кустов. Я и ему сказал: «Прости меня». Все коты охотятся. Это нормально, и мне не следует выходить из себя, если он кого придушит. Мы с ним вместе пошли домой и долго сидели на крыльце, я – спиной к двери, а Роджер – кверху пузом, задрав все четыре рыжие лапы. Я раскачивал над ним шнурок от ботинка, а он его ловил и мяукал, как будто и думать забыл про нашу ссору. Жалко, что девочки не так простодушны, как коты.