Правило 69 для толстой чайки Варденбург Дарья

Я твой доктор, и я говорю тебе открыть рот

– Свадьба, – четко, будто сплюнула, сказала Тоха. И ни с того ни с сего свистнула так, что у меня правый глаз зажмурился.

Мы стояли на дальнем конце пирса – там, где бетонные плиты крошатся и сползают в воду, где растут между серых осколков одуванчики и где чайки гадят особенно охотно – тут повсюду их белые метки, словно они сметаной с неба кидаются. Нам хорошо было видно, как по берегу катилась, спотыкаясь и хохоча, пестрая гурьба. В центре жених в отливающем синевой костюме и невеста в белой пене платья, вокруг мужчины с торчащими из пиджаков животами и женщины с голыми плечами, а по краям фотографы – как надоедливые мухи, в черных футболках и черных джинсах. Жужжат аппаратурой. Ясно, свадьба приехала к Шевцову. По выходным в яхт-клуб являются все свадьбы города, они катаются на «Нике», пьют на веранде, орут, визжат и лезут купаться с пирса, хотя в яхт-клубе купаться нельзя – Шевцов повесил плакат.

На свист Тохи кто-то из мужчин приветственно заорал. Жених остановился, чуть присел, подхватил невесту на руки и понес. Фотографы защелкали затворами. Я перевел взгляд на пришвартованную «Нику» – единственную чистую яхту в ряду столетиями не мытых посудин. Шевцов, как будто не замечая приближения свадьбы, стоял в кокпите спиной к берегу и спокойно сматывал конец в бухту, хотя у него и так концы всегда аккуратно убраны.

– Кораблики… восторг! – донеслось из гущи свадебных гостей.

Шевцов сложил конец в рундук, закрыл крышку, проверил, плотно ли она закрылась, и только тогда повернулся. Ровно в тот момент, когда свадьба добралась до «Ники» и краснолицый жених остановился у трапа, чтобы поставить невесту на землю. Шевцов всегда все делает вовремя. Невеста принялась поправлять свое вспененное платье и выворачивать шею, проверяя, все ли в порядке с платьем с тыла. Шевцов подал даме руку и помог ступить на борт.

– Отвлекаешься, – толкнула меня локтем Тоха.

Я кивнул, но не двинулся с места. На «Нике» уже собралось человек десять, считая фотографов. Те, кому места не хватило, остались на пирсе ждать своей очереди – большие свадьбы Шевцов катает в несколько приемов. Паруса во время таких катаний он не поднимает – если только грот, да и то чтобы фотографы могли снять жениха и невесту на фоне паруса, а не ради того, чтобы ветер ловить. «Ника» бороздит водохранилище под двигателем, испуская нескончаемое «др-др-др» и зарабатывая деньги.

– Пора, – Тоха тряхнула меня за плечо.

Шевцов завел двигатель, отдал швартовы и стал отходить. Я видел «Нику» идущей под парусами только дважды: один раз, когда Шевцов участвовал в майской регате наших дряхлых посудин, и другой – когда он катал какую-то женщину.

– Начинаем! – гаркнула мне в лицо Тоха. – Я твой доктор, и я говорю тебе открыть ро-от!

Раз тренер, два тренер

Меня зовут Якоб, с буквой «б» на конце, но в наших краях привыкли к Яковам с «в», поэтому меня почти всюду записывают Яковом – у зубного, логопеда, психолога, диетолога, в полиции, ну и так далее. Якобом мне удалось остаться в двух местах – в школе, потому что туда меня записывала мама, а она умеет говорить четко, так что люди различают «б» и «в», и в секции яхт-клуба, потому что я прислал Шевцову свою заявку по электронной почте, а не пытался общаться с ним устно. Шевцов – заведующий хозяйственной частью яхт-клуба и заодно спортивной и воспитательной работой, но тренирует нас не он. Сперва с нами занимался злющий Антон, пока не уехал работать в Москву. Затем с нами полдня возилась железная старуха, какая-то давняя знакомая Шевцова, – мы отжимались, приседали и бегали вокруг водохранилища, пока старуху не скрутил приступ радикулита и она не сказала Шевцову, чтобы поискал кого-нибудь другого. Тогда Шевцов нашел Марусю из педагогического колледжа, но в тот день на тренировке я чуть не утопил Митрофана, и потом на берегу Маруся плакала, а Шевцов заставил меня до девяти вечера драить туалеты в яхт-клубе, а туалеты тут такие, что их вонь стояла у меня в носоглотке еще неделю. И вот теперь у нас совсем нет тренера, и Шевцов, говорят, ищет по всей области и даже по соседним. И сегодня мы заняты не поворотами, стартами и огибаниями знаков гоночной дистанции (обычно их изображают болтающиеся на воде пустые канистры), а гуляем кто где. Митрофан поехал с отцом в спортивный гипермаркет, Тимур валяется на пляже, а мы с Тохой на разбомбленном чайками пирсе осуществляем мое лечение по плану Тохи.

Яблочный табак и чтение мыслей

Первый, то есть первая, кого я увидел, когда пришел на первое занятие в яхт-клуб, была Тоха. Слишком коротко стриженная, в широких джинсах и растянутой майке – она выглядела как парень, но я сразу понял, что это не парень, когда увидел ее глаза, с каким выражением она на меня смотрела – с любопытством, открыто, без всякого стеснения. Парни так не умеют смотреть на других парней – если мы сталкиваемся друг с другом впервые, то ждем подвоха или боимся, что нас как-то не так поймут. Она сидела на траве, ее кеды валялись рядом, в руке у нее была трубка, и эту трубку она курила. Я невольно посмотрел по сторонам, ожидая, что сейчас появится кто-нибудь взрослый и скажет: «А ну брось эту гадость», но вокруг никого не было. Я пришел слишком рано.

Справа стояли запертые эллинги, слева плескалась синяя вода водохранилища, и поросший зеленой растительностью слип уходил в эту воду и растворялся в ее глубине. Я тогда еще не знал, что это слип, и что это эллинги, и вообще как что называется в этом парусном спорте. Но я читал книги про одиночек, которые ходили через океаны, как я за хлебом, – старые книги, их еще мой дед покупал. «За бортом по своей воле» Алена Бомбара, «Немыслимое путешествие» Чэя Блайта, «В дрейфе: семьдесят шесть дней в плену у моря» Стивена Каллахэна. Я смотрел в интернете видео про Майка Перхэма, который в одиночку обошел вокруг света, когда ему было 17 с половиной лет, и про Джессику Уотсон, которая закончила свою кругосветку за три дня до своего 17-летия, и про Лауру Деккер, которая обогнула Землю в 16 с половиной. Лаура собиралась отправиться в кругосветку еще в 14 лет, но голландский суд не разрешил, приговорив ее к занятиям в школе; яхту у нее отобрали, и тогда она сбежала на остров Сен-Мартен, чтобы купить там другую яхту. 14 лет! А мне сейчас 13, я всего на год младше. Я читал, смотрел, снова читал и до того переполнился всем этим, что, когда первого мая увидел объявление у центрального универмага «Открывается секция парусного спорта, звоните и пишите», не подумал как следует и записал у себя на руке e-mail. Не подумал, что мне придется знакомиться с новыми людьми, а я это ненавижу и не умею. И, главное, не подумал, что между кругосветными одиночными плаваниями и тренировками в парусной секции есть некоторая разница.

Так вот, я стоял в тот первый день и смотрел на Тоху, а она пускала дым. Я хотел спросить, что она курит – неужели настоящий табак, а не какие-нибудь там сушеные листья малины. Но не стал открывать рот.

– Это яблочный табак, – сказала Тоха, и мне показалось, что она читает мысли. – Хочешь?

Я помотал головой. Тоха помолчала, разглядывая меня, и я вспотел под ее взглядом и пожалел, что не бегал каждый день последние полгода, как советовал диетолог.

– Ты в секцию? – спросила Тоха.

Я кивнул. Она вынула трубку изо рта.

– Раньше когда-нибудь пробовал?

Я не был уверен, спрашивает она про табак или про парусный спорт, но опять помотал головой. Тоха встала, шагнула ко мне и протянула руку.

– Тоха, – представилась она.

Я пожал ее руку своей потной лапой, глубоко вдохнул, как советовал логопед, и раскрыл рот:

– Й-й-йа…

Я заикаюсь всю свою жизнь.

– Й-й…

Тоха смотрела на меня очень серьезно и продолжала держать мою ладонь в своей. Я, как мог вежливо, вытянул свою ладонь наружу, нашел в кармане штанов останки блокнота и огрызок карандаша – я ношу их с собой по совету психолога – и нацарапал: «Яша». Протянул блокнот Тохе. Она прочла, взглянула на меня, и я дернул блокнот к себе и нацарапал рядом с «Яшей» свое полное имя и снова протянул Тохе.

– Якоб Беккер, – прочла она вслух. – Беккер-стрит, – добавила она и усмехнулась. – Ты что, англичанин?

Вообще-то, Бейкер-стрит, но указывать ей на ошибку я не стал. Я помотал головой и накарябал: «Дед немец».

– А, – кивнула Тоха. – У нас соседи были немцы. Видмайер фамилия. Уехали в Германию. Давно, я еще в первом классе была.

Она подождала, испытующе глядя на меня, но я ничего не написал в ответ.

– Так ты чего, заикаешься, Якоб Беккер? – деловито спросила Тоха.

Я кивнул.

– Лечиться пробовал?

Я кивнул.

– И как?

Тут я уже немного разозлился – сколько можно приставать с вопросами. И написал в блокноте поверх «Яши» и «Якоба Беккера» большими буквами, сильно нажимая на карандаш: «НИКАК».

Тоха замолчала, внимательно разглядывая мои каракули, словно в них заключался код к сейфу с золотыми слитками, а потом подняла голову, посмотрела мне в глаза и сказала:

– Я что-нибудь придумаю.

Одинокий воин и его боевой слон

Она придумала, что я должен орать и кричать во всю глотку, как сошедший с ума волчище, – сперва «а», «о», «у» и прочие гласные, а потом слоги, какие захочется. Но до слогов я пока не дошел – мне хватает мороки с гласными. Тоха уговорила меня начать сразу после первой тренировки.

В тот день мы два часа мыли свои четыре «оптимиста» – это такие маленькие яхты, похожие на ванночки с мачтами. «Оптимисты» пролежали в эллингах лет десять, пока яхт-клуб пребывал в полумертвом состоянии. Лодки были серые, грязные, опутанные паутиной и облепленные давно опустевшими домиками личинок, а паруса все в черно-зеленых пятнышках плесени. Мы драили эти корыта и присматривались исподтишка друг к другу – точнее, трое из нас присматривались, а Тоха спокойно работала и думала о чем-то своем. Митрофан мне не понравился своим тонким голосом и постоянными смс, которые он отправлял со своего айфона. Тимур мне не понравился своей самодовольной улыбкой и противными рожами, которые он корчил всякий раз, когда ловил мой взгляд, и многозначительно скашивал глаза в сторону Тохи. И я им обоим – Митрофану и Тимуру – тоже, по-моему, не понравился. Через два часа, когда тренировка уже должна была заканчиваться, наш тренер Антон, успевший два раза попить чаю, второпях показал нам, как настраивать парус, и велел спускать лодки на воду по слипу. Тимур пошел первый и поскользнулся на зеленых водорослях, над чем я злорадно поухмылялся. Правда, мы с Митрофаном поскользнулись в свой черед точно так же. Что было с Тохой, я не знаю, потому что как-то упустил из вида ее спуск, – я в тот момент лежал верхней половиной туловища в своем «оптимисте», нижней половиной свисал в воду и пытался каким-то образом оказаться в лодке целиком. Но как только мне это удалось, меня стало уносить прочь от берега. Я забыл все, что нам говорил Антон о парусе и управлении, яхта меня не слушалась, а бежала вперед и вперед, словно издеваясь надо мной. С берега мне кричал всякие страшные слова Антон – я тогда понял, что наш тренер мне тоже не очень нравится. Да и парусный спорт. А этот чертов «оптимист» я просто ненавижу. И вот когда я уже распрощался с надеждой вернуться назад и думал о том, что за час-другой пересеку водохранилище и наконец-то побываю на его противоположном берегу, где, как говорят рыбаки, в камышах водятся метровые щуки и кто-то жутко воет июльскими ночами, – вот когда я обо всем этом думал, с берега за моей спиной донеслось рычание. Сперва далекое, оно стало приближаться, и я рискнул обернуться. Ко мне, вспенивая воду резиновым круглым носом, направлялся риб. Я тогда не знал, что это называется риб. Резиновая надувная лодка с подвесным мотором. И в рибе сидел не взбесившийся Антон, а Сергей Шевцов, спокойный, как глыба льда на Северном полюсе. Он подошел к моему «оптимисту», переключил мотор на нейтральную скорость, подтянул меня к рибу, привязал к моей мачте конец и негромко сказал:

– Грот выбери.

Я ничего не понял. Он понял, что я ничего не понял, и сам выбрал гика-шкот, поставив парус по центру, чтобы он не болтался туда-сюда.

– Поехали, – сказал Шевцов и неожиданно улыбнулся. На полсекунды, не больше, а потом снова – глыба.

Мы поехали, он тащил моего «оптимиста» за собой на буксире. Антон уже успел выгнать остальных на берег, и вся эта компания стояла на берегу и смотрела, как меня ведут назад как бычка на веревке.

– Помогите Яше, – сказал Шевцов, когда мы приблизились к слипу.

Глазевшие на нас Митрофан и Тимур очнулись и поковыляли к воде. Тоха обогнала их, уцепилась рукой за буксировочный конец и подтянула меня поближе к берегу. Пока мы все четверо неуклюже вытаскивали «оптимиста» из воды, Шевцов негромко что-то говорил Антону, и тот слушал с мрачной и виноватой физиономией. Закончив разговор, Шевцов подошел ко мне, пожал мне руку и сказал, что следующая тренировка в пятницу. А потом пожал руки всем остальным по очереди.

– Спасибо за хороший день, – и он пошел к белому корпусу, где на первом этаже было кафе с верандой и его офис, а на втором хранились старые паруса, веревки, всякие мелочи и дюжина сломанных подвесных моторов.

Никто из нас не понял, была благодарность Шевцова искренней или он так иронизировал, – он умеет быть абсолютно непроницаемым. Но в тот момент, когда я смотрел ему вслед, я решил все-таки остаться в секции и дать «оптимисту» шанс.

После тренировки Тоха повела меня на самый дальний конец пирса и стала излагать свой план лечения меня от заикания.

– Давай кричи! – сказала она.

– Э-э-э, – протянул я.

Она фыркнула, велела мне попробовать в десять раз громче – так громко, как только могу, «как будто тебе руку оторвали!» – и, когда я попробовал и закашлялся, встала передо мной, как воин перед боевым слоном, и сказала:

– Не годится. Я буду кричать вместе с тобой. Раз. Два. Три!

– ААААА!

Наш вопль прокатился над водохранилищем и достиг, наверное, ушей того, кто воет июльскими ночами на противоположном берегу.

Дверь офиса на первом этаже белого корпуса распахнулась, и на пороге появился Шевцов.

– Теперь «о», – пихнула меня Тоха. – Раз. Два. Три!

– ООООО!

Шевцов прислонился к косяку, сунул руки в карманы и стоял так, глядя в нашу сторону. Я не мог на таком расстоянии разглядеть выражение его лица.

– Теперь «и», – охрипшим голосом скомандовала Тоха.

Как можно кричать во всю глотку «и», хотел я спросить, но выговорить такой вопрос я бы все равно не смог.

– ИИИИИ!

Это звучало поистине безумно. Истошный вопль двух объевшихся забродившими кактусами койотов.

Человек за бортом

– Хорош на них пялиться, – Тоха развернула меня к себе.

«Ника» медленно, с достоинством выходила из гавани яхт-клуба, сообщая что-то своим размеренным «др-др-др» воде и чайкам. Жених и невеста обнимались возле мачты, позируя фотографам.

– Приступаем как обычно. Раз, – начала Тоха отсчет.

Невеста изогнулась в руках жениха буквой «с», откидываясь назад все дальше и дальше.

– Два.

«Ника» поравнялась с самым дальним концом пирса, где мы стояли, и Шевцов, здороваясь с нами, поднял руку.

– Три!

– ААААА!

Ах, ох, бултых, караул! Я не поверил своим глазам. Жених с невестой покачнулись – неужели испугались нашего вопля? – потеряли равновесие, он разжал объятия, она замахала руками – и полетела в воду с протяжным «а-а-а», который продолжил наше с Тохой «ААААА». Жених тут же рыбкой нырнул за невестой. Чего делать точно не следовало. Каждому должно быть известно, что ни в коем случае нельзя прыгать за упавшим в воду человеком, иначе придется спасать двоих, а не одного. Человеку, оказавшемуся за бортом, надо кинуть спасательный круг. Шевцов кинул в жениха и невесту спасательным кругом, но в ту же секунду с «Ники» сиганули еще двое гостей – они тоже не знали правил поведения на воде и решили принять участие в спасении. Теперь Шевцову надо было вытаскивать из воды четверых.

– Чума, – восхищенно выдохнула Тоха.

Прошлогодние мухи

Шевцов, похоже, не сомневался, что невеста бултыхнулась из-за нас. Иначе он не послал бы нас с Тохой мыть окна в офисе. Тоха водила по стеклу мокрой тряпкой, а я после этого насухо вытирал его скомканной газетой. Еще надо было отмыть добела грязные рамы и подоконники. Пока мы возились, свадьба перекочевала на веранду и принялась за салаты и шашлык. Спасенных переодели в спортивные костюмы, которые Шевцов отыскал на втором этаже, люди согрелись и повеселели. Теперь они со смехом вспоминали подробности происшествия и обсуждали, как будут рассказывать об этом в понедельник коллегам на работе. Шевцов вернулся в офис с пачкой денег, полученных за катание, и сунул их в ящик стола. Закрыв ящик, он устало облокотился о стол, зажмурился и потер голову. У него было такое незащищенное лицо в тот момент – как у актера, снявшего грим. Но он, должно быть, почувствовал, что я за ним наблюдаю, потому что в следующую секунду резко открыл глаза и вернул своему лицу обычное спокойное выражение. Как забрало опустил. Это глупо, наверное, но я подумал, что мне надо потренироваться дома перед зеркалом – я тоже хочу ходить с таким убийственным спокойствием на физиономии. Может, тогда меня перестанут обзывать в школе. Ну, или мне будет просто все равно, что обо мне говорят.

– Детский труд, хо-хо-хо, – заклокотал кто-то над ухом.

Мы с Тохой обернулись и увидели обширный живот Михаила Петровича, председателя спортивного комитета области или чего-то в этом роде. Он был начальником над всеми спортсменами и приезжал пару раз к нам на тренировку. Следом за ним всегда ходила свита – несколько странно похожих друг на друга мужчин в пиджаках и галстуках, я никак не мог запомнить их лиц, они все сливались в одно неопределенное лицо. И сейчас они тоже сопровождали Михаила Петровича – тянулись за ним серой пиджачной вереницей.

– День добрый, – Шевцов вышел из-за стола и пожал Михаилу Петровичу руку.

Свита осталась снаружи и принялась курить, разглядывая нас с Тохой. Мы отвернулись и начали выгребать дохлых мух из щели между рамами, время от времени поглядывая на Шевцова и Михаила Петровича и прислушиваясь к их разговору.

– Через десять дней чемпионат в Петербурге, – сказал Михаил Петрович.

– Через тринадцать, – поправил Шевцов.

– Тренер нужен до зарезу, – продолжил Михаил Петрович.

– Я могу, – ответил Шевцов.

Он выдвинул ящик стола, достал свадебные деньги и отдал Михаилу Петровичу. Тот принялся пересчитывать.

– Ты для другого нужен, – бормотал он, слюнявя купюры. – Хозяйство, бюджет, планирование, отчетность…

Шевцов молча ждал. Закончив считать, Михаил Петрович сунул деньги во внутренний карман пиджака, поглядел на Шевцова и хлопнул его по плечу.

– Чтоб завтра тренер был.

Он провел ладонями по своему пиджаку, словно проверяя, на месте ли деньги, и направился к двери. Проходя мимо нас, Михаил Петрович растянул губы в улыбке и погрозил нам пальцем.

Свита зашевелилась, пропустила Михаила Петровича вперед и двинулась за ним. Они прошли вдоль поляны с флагштоками – пять флагштоков, на одном полощется флаг – и направились к шлагбауму, за которым ждали серые машины. Я обернулся к Шевцову – тот стоял к нам спиной, руки в карманы, и смотрел на старые фотографии, висящие на стене за его столом. Этим снимкам было лет двадцать пять, не меньше, – на них шестнадцатилетний Шевцов со своими друзьями по парусной секции. Тогда дела в яхт-клубе шли явно веселее – на фотографиях полно красивых лодок и улыбчивых людей. Даже Шевцов на этих фотографиях улыбается до ушей. На снимках, сделанных зимой, он с друзьями позирует на фоне буеров – от этих буеров давно ничего не осталось. Я, по крайней мере, ни одного в нашем клубе не видел.

– Скажите Митрофану и Тимуру, что завтра тренировка в девять, – не оборачиваясь, произнес Шевцов.

Лезем через морг

Прежде чем поехать на тренировку к девяти, я в семь утра совершил взлом и незаконное проникновение. На пару со своей матерью. Накануне вечером мы с ней разработали план, сидя на кухне и поедая диетический творог. Мать уже второй год не оставляет попыток уменьшить мой вес. Чтобы воодушевлять меня примером, она сама каждый понедельник садится на диету, но к пятнице не выдерживает и покупает коробку пирожных «картошка». Вчера была среда, поэтому до «картошки» дело еще не дошло – холодильник оккупировали молочные продукты с нулевой жирностью.

«Лезем через морг», – написал я на салфетке. Мать прочла, подавилась творогом и замотала головой. Прическа у нее была примерно как у Тохи – стриженый газон. Мать состригла волосы неделю назад, а то, что осталось, выкрасила в красный. «Психанула», – сказала она мне, когда пришла домой из парикмахерской.

– В морг – ни за что, – отрезала мать. – Покажи схему.

Я показал схему больницы, которую срисовал из интернета.

– Вот, – ткнула мать пальцем в левое крыло. – Кухня. По крайней мере, я там была, когда ходила за чаем, и помню, как оттуда попасть в ПЖП.

ПЖП – это «патология желчевыводящих путей», хотя лежащие в этом отделении пациенты называют его «полной жопой». В ПЖП лежит наш дед. То есть мой дед и материн отец.

«А как попадем в кухню?» – написал я на салфетке.

Молоток и его возможности

Мы взяли с собой отвертки, пассатижи, клещи, молоток, стамеску – словом, все инструменты, какие у нас были. Мать положила их в свою огромную джинсовую сумку с вышитой на ней рыжей лисой и прикрыла сверху дедовыми штанами и футболкой. Я нес толстую тетрадь и пенал с карандашами. Если мы сегодня же утром не принесем ему человеческие штаны, футболку, бумагу и карандаши, он выпрыгнет из окна или придушит лечащего врача, а то и всё вместе – придушит и выпрыгнет! – так прокричал дед вчера вечером матери по телефону. Не то чтобы мы поверили в его угрозу, но мы знали, как он мучается в этом ПЖП, и готовы были принести все что угодно, лишь бы он немного утешился. Приемные часы в больнице начинались с десяти утра, но мы никак не могли появиться там в десять – у меня тренировка, у матери работа в книжном магазине. Наплевать на деда и навестить его вечером, скажете вы? У вас, может быть, пять дедов в запасе, и все отлично себя чувствуют, а у нас только один, который вот-вот отдаст концы, и ради него мы готовы ломать замок на двери больничной кухни.

– Велосипедный! Это проще простого, – в восторге прошептала мать, когда мы, пробравшись между прутьями чугунной ограды и преодолев заросли колючек, вышли к левому крылу больницы и остановились перед железной дверью.

На двери висел голубой велосипедный трос с кодовым замком. Я подумал, что мать будет подбирать код, но она достала из сумки молоток, просунула его в кольцо троса и стала вращать молоток обеими руками, наматывая трос на ручку. Еще поворот, еще и еще – трос намотался на ручку уже целиком, а мать продолжала, налегая всем телом, по миллиметру поворачивать молоток дальше. Я шагнул к ней, ухватился обеими руками за один конец молотка, она взялась за другой – и мы продолжили вращать молоток вместе. Крак! Замок развалился, его корпус разлетелся на кусочки, и освобожденные концы троса повисли на ручке молотка. Мать быстро огляделась по сторонам – никого – и потянула железную дверь на себя. Готово.

Тысяча тараканов

Под кроватью у деда было чисто и даже уютно, если не считать присутствия белой эмалированной посудины под названием «утка» – такие в больницах используют вместо ночных горшков. И, главное, под этой кроватью хватало места и мне, и матери. Мы сидели, сжавшись и затаив дыхание, а по палате ходила медсестра, ставила соседу деда капельницу и проверяла, воспользовался ли своей уткой другой сосед или снова придется все ему перестилать. Когда она наконец удалилась, мы на четвереньках выползли на свет божий и, отдуваясь, выпрямились.

Дед рывком откинул одеяло – черт, какой же он тощий стал, – выдернул у матери из рук сумку, достал штаны и футболку и принялся лихорадочно переодеваться. Закончив, он кинул под кровать больничную пижаму, поморгал, растерянно огляделся и стал раскачиваться, сидя на кровати, взад и вперед, не глядя нам в глаза. Мать смотрела на него и не шевелилась, и я кожей почувствовал, как она изо всех сил держится, чтобы не заплакать. Я протянул деду тетрадь и пенал, он взял их и сунул под подушку. И сразу же вынул из-под подушки и положил на тумбочку. А потом взял с тумбочки и сунул обратно под подушку.

Сосед с капельницей замурлыкал какую-то песню. Другой сосед, без капельницы, попытался встать, но был он круглый, как колобок, и слабый и только катался с бока на бок, пока мать не подошла к нему и не помогла подняться.

– Благодарю, – прокряхтел он и, попав ногами в тапки, зашаркал в туалет. – Кто опять свет выключил? – донесся оттуда его возглас.

– Как света нет, так тыща тараканов прибегает, – сказал мне дед. – Входишь, выключателем щелк – а они сидят и на тебя глядят. Лучше свет никогда не выключать.

Я кивнул.

– Так, может, их перебить всех? – сказала мать.

Это прозвучало ласково, даже нежно, потому что в этот момент она обняла голову деда и прижала ее к себе. Дед застыл в ее руках, потом медленно высвободился и посмотрел на меня. «Ты как?» – спрашивал он молча. Я улыбнулся одной половиной рта, как взрослый, и пожал плечами. Дед усмехнулся, поднял мохнатые седые брови и протянул руку. Я достал из кармана сложенный вчетверо листок и положил в его ладонь.

Дед молча прочел, хмыкнул и, приподняв одну бровь, а другую опустив, взглянул на меня. Мне стало неловко, и я полез в карман за блокнотом и карандашом, чтобы написать, что я представлял себе вчера Митрофана, как он едет со своим отцом в спортивный гипермаркет, и там все эти вещи… Но дед жестом остановил меня.

– Гут, гут, – прогудел он. – Но мне этого мало, Якоб. Напиши еще и принеси.

Я покраснел и закивал. Мать снова притянула голову деда к себе, погладила его по сутулым плечам и спине – под старой футболкой проступали позвонки и ребра – и прошептала, что нам пора и что мы придем вечером. Она отпустила деда, помахала поющему соседу с капельницей и быстро вышла из палаты. Я рванулся к деду, обнял его и побежал догонять мать.

– До свидания! – донесся из туалета голос второго соседа.

Долгое путешествие Вильгельма Беккера

Мой дед Вильгельм Беккер родился в 1929 году в Крыму. Когда ему было десять лет, его отца, учителя математики, арестовали, обвинили в том, что он хочет уничтожить советскую власть и Советский Союз, и расстреляли. В 1941 году, когда началась война с Германией, всех немцев, живущих тогда в Советском Союзе, выгнали из домов, посадили в товарные вагоны и отправили на вечную ссылку куда подальше. И моего деда – ему исполнилось 13 лет, ровно как мне сейчас, – с его матерью тоже отправили. Сперва на Северный Кавказ, а оттуда в Казахстан. Когда Советский Союз кончился и его республики стали отдельными странами, дед со своей единственной дочерью Евой – моей будущей мамой – уехал из Казахстана и больше никогда туда не возвращался. В Крым он тоже не возвращался, потому что в их старом доме давно жили другие люди и ничего уже не осталось от того большого немецкого села. Он доехал до нашей сонной области и остановился тут. Моей маме, когда она с дедом переехала сюда, было 13 лет. Число 13 кружит вокруг меня, как пчелиный рой вокруг Винни-Пуха, и я начинаю подозревать, что это неспроста.

Дед почти ничего не рассказывает о прошлом – иногда он рисует что-то и пишет в тетрадках, а потом рвет свои рисунки и тексты. Моя мать однажды сказала ему, что напиши, мол, книгу. Солженицын написал, Шаламов написал, Герхард Вольтер написал – «Зону полного покоя», про ссыльных российских немцев в трудовом лагере. И ты тоже напиши, это же история! Он ей ничего не ответил, а мне сказал как-то раз, когда у него была бессонница и он курил на кухне над своими тетрадками, а у меня тоже была бессонница, и я вышел к нему в четыре утра: «У меня получается не книга, а жалоба. Я так не хочу».

Королевские кубки

– Засунь живот в штанину! – загоготал Тимур.

Проклятый Митрофан со своим папашей, это они виноваты. Они купили в спортивном гипермаркете какие-то идиотские комбинезоны для тренировок – четыре штуки. Тоха влезла, Тимур влез, Митрофан влез – он тощий, как шланг, – а я не влез! Ну, только до половины, а выше пояса уже никак. Потому что я жирный бегемот. У бати Митрофана два консервных завода, и он решил стать спонсором нашей секции. Я видел, как он приходил к Шевцову с упакованными в целлофан и перевязанными бело-сине-красной лентой консервами – это у него такой сувенир, тушенка в цветах российского флага. А теперь комбинезоны купил.

– Давай помогу. – Тоха, дымя зажатой в зубах трубкой, встала рядом и принялась натягивать на меня комбинезон.

Тимур приподнял свои солнечные очки и со значением произнес «о-о», а Митрофан вынул айфон и прицелился, чтобы нас сфотографировать. Тут я уже не сдержался и выбил у него айфон из рук.

– Ты чего? – захныкал Митрофан, падая на колени.

Он поднял айфон с травы, осмотрел его со всех сторон, потыкал по экрану и, бросив на меня обиженный взгляд, сунул айфон в карман своего комбинезона. Тимур рассмеялся – он всегда с таким удовольствием смеется над людьми. Я вырвался из рук Тохи и стал сдирать с себя этот мерзкий комбинезон. И тут же получил по затылку – не больно, совсем легко, но это меня сразу остановило. Это был Шевцов – появился непонятно откуда. Он быстро обвел нас всех взглядом, сдернул с носа Тимура очки и положил их себе в карман, а другой рукой потянулся, чтобы вынуть трубку из Тохиных зубов, но она вовремя увернулась и, шагнув назад, выпустила две густые струи дыма из носа.

– Дракониха, – буркнул Шевцов.

Я воспользовался моментом и снова стал стягивать с себя комбинезон, но только запутался в штанинах и чуть не грохнулся.

– У вас новый тренер, – сказал Шевцов, поддерживая меня за плечо и возвращая мне равновесие.

Тимур насмешливо свистнул.

– Чемпион Европы девяносто первого года, – продолжил Шевцов, не взглянув на Тимура. – Мастер спорта. Мой рулевой.

Мы все повернулись в ту сторону, уда он указал, и увидели невысокого человека в засаленных джинсах и спортивной кофте adadis, небритого, лохматого, красноглазого, с дырявым полиэтиленовым пакетом, в котором лежали какие-то громоздкие предметы. Тоха скептически кашлянула.

– Александр Николаевич Репа, – представил его Шевцов.

В этот момент дырявый пакет в руках Репы не выдержал и порвался, и из него на траву выпали потускневшие от времени золотые и серебряные кубки, какие дают спортсменам за победу на соревнованиях.

Преступление, наказание, снова преступление и снова наказание

За что я хотел утопить Митрофана в тот день, когда тренером у нас была Маруся из педагогического колледжа? Он выложил в интернете видео, где я пытаюсь ответить на вопрос Антона (это, кажется, была предпоследняя тренировка с Антоном), почему я стартую левым галсом, а не правым, хотя «идиоту понятно, что правым стартовать выгодно, у него преимущество, право дороги, дурья твоя башка!». Я бы предпочел не отвечать, но Антон припер меня к стенке эллинга, навис надо мной как коршун и ругал почем зря.

– Д-д-д… п-п-п… – плевался я слюной, и в глазах у меня все темнело от ярости. Я хотел ударить Антона в зубы. Или в солнечное сплетение. И пусть бы он меня тогда исколошматил до смерти, я бы не возражал. Но я не бил, а дрожал и заикался.

Оказалось, что Митрофан снял все это на айфон и тем же вечером выложил в интернет. Видео посмотрели двести человек, но я ничего об этом не знал, пока на запись не наткнулся кто-то из нашего класса и не показал всем остальным в классе и двух параллельных. И как раз в тот день, когда к нам на тренировку должна была прийти Маруся, мне устроили в школе полный apocalypse now. К пяти вечера, к началу тренировки, я уже был в бешенстве и выбирал казнь для Митрофана. Увидев тренера Марусю, я сразу понял, что в ее присутствии можно вытворять все что угодно. Пока мы ходили по дистанции, она сидела в рибе и играла на своем телефоне. Я подошел к Митрофану вплотную, наши борта столкнулись. «Ты чего», – пропищал Митрофан, и я в ту же секунду сграбастал его обеими руками и начал тянуть из лодки. Митрофан завопил и вцепился в мачту. Я слышал, как хохочет Тимур и как Маруся тоненько кричит: «Мальчики!» Митрофан никак не желал выковыриваться из своего корыта, и тогда я просто-напросто перелез в его лодку и ее опрокинул. Мы оба оказались в воде – Митрофан по-прежнему цеплялся за мачту, я стал отдирать его руки, и тут он по-настоящему испугался, и у него стали такие обезумевшие глаза, что я оттолкнул его, напоследок пнув ногой под водой, и поплыл догонять своего «оптимиста».

Ну, а потом были слезы Маруси на берегу, и суровый Шевцов, и мы с Митрофаном, прыгающие на траве, чтобы согреться, – Шевцов велел снять все мокрое и завернуться в огромные дырявые ветровки, принесенные им со второго этажа. Он отвел нас в офис, принес по чашке чая из кафе и, сев напротив нас за стол, спросил:

– В чем дело?

Мы молчали. На окне жужжала муха. На веранде кто-то уронил поднос с ложками и вилками. Шевцов смотрел на нас. Митрофан открыл рот, втянул воздух и, выдохнув, сказал:

– Это я. Я его на телефон снял и в сеть… извини, – добавил он осипшим голосом, косясь в мою сторону.

Он, наверное, ждал, что я кивну, но я отвернулся. И тогда Шевцов назначил мне наказание – мыть туалеты, – а Митрофана посадил за свой ноутбук и велел тут же, при нас, удалить видео и написать на той странице публичное извинение перед «человеком, в чью жизнь я грубо и непозволительно вмешался».

Ведра и канистры

Мастер спорта, чемпион Вселенной и гений тренерского искусства Репа сидел в рибе и засыпал. На коленях он держал пакет с печеньем, откуда съел уже половину, и бутылку кваса, откуда половину выпил. Рядом сидел Шевцов – он, видно, не решался оставить этого Репу одного. Мы ходили по дистанции уже битый час, но Репа не сказал нам еще ни слова и вообще на нас почти не смотрел. Наевшись печенья и запив его квасом, он нахохлился и задремал. Митрофан, Тимур и Тоха были в комбинезонах и выглядели как настоящие спортсмены, ну а мне комбинезон разрешили снять, и я сидел в своем «оптимисте» в джинсах и футболке и неплохо себя чувствовал.

Бам! Кто-то протаранил меня сзади. Я обернулся и увидел бледную физиономию Митрофана.

– Меня Тимур толкнул! – крикнул Митрофан плаксиво.

– Чего врешь! – крикнул Тимур, ухмыляясь.

До Тимура мне было не достать, зато борт Митрофана оказался близко. Я ухватил его рукой, и Митрофан тут же заверещал – наверное, вспомнил прошлый раз. Мне стало смешно, и я взял пластмассовое ведерко, которое полагается каждому «оптимисту» для вычерпывания воды из кокпита, набрал воды за бортом и выплеснул Митрофану в лицо.

Шевцов оглушительно свистнул в тренерский свисток, висевший на груди Репы. Репа вздрогнул, проснулся и заморгал – он был похож на взъерошенную сову. Тимур хохотал, в изнеможении складываясь пополам. Тоха невозмутимо огибала буек-канистру, как будто ничего не произошло. Она выше наших глупостей.

Салфетки для тренера

– Чего вы боитесь? – спросил Репа.

Тоха, Тимур, Митрофан и я сидели за столом на веранде кафе, а по другую сторону стола сидел Репа. Подошла повариха тетя Тама, поставила на стол пять чашек чая, сахарницу и блюдце с нарезанным кружочками лимоном.

– Я кофе пью, – сказал Тимур.

Тетя Тама глянула на него сверху вниз и молча удалилась. Тимур вздохнул и пододвинул к себе чай.

– Десять дней до чемпионата, – начал Репа, размешивая сахар.

Я усилием воли заставил себя положить в свою чашку две ложки сахара, а не три.

– Двенадцать, – сказал Тимур.

– А? – не понял Репа.

– Двенадцать. Дней. До. Чемпионата, – громко и раздельно произнес Тимур, как будто тренер был глухой.

Репа отпил чай, поставил чашку.

– Гоняетесь вы так себе, – сказал он. – Чего вы боитесь, говорите.

И он посмотрел на нас.

– Тимур, чего ты боишься?

– Я?

Репа встал, прошел к барной стойке и вернулся с пачкой салфеток и ручкой. Перед каждым из нас он положил по паре салфеток, а ручку протянул Тимуру.

– Ты первый. Напишите, кто чего боится. До гонок, во время гонок, после гонок. И вообще. Подписываться не надо. Анонимно. Можете разойтись по углам, чтобы никто не подглядывал.

Я такие штуки знаю – мать раз в месяц водит меня к психологу. Нарисуй себя в виде зверя, выбери свои любимые цвета, напиши десять слов, которые характеризуют твое ми-ро-о-щу-ще-ни-е.

– Пиши, немой, – прошипел Тимур, тыча ручку мне в нос.

И, прикрывая написанное рукой, он скомкал свою салфетку и щелчком послал через стол Репе.

Метод Репы

– Мы ветер будем смотреть? – проорал Митрофан, стараясь перекричать шум мотора.

Мы все четверо сидели в рибе вместе с Репой, риб отходил от берега. Репа на вопрос не ответил, он просто смотрел мимо нас вперед, выводя риб из гавани. Тимур что-то сказал, скривив губы, но из-за мотора не было слышно. Позади остался наш загаженный чайками пирс – и вот оно, синее водохранилище, раскинувшееся во все стороны под высоким небом. Мы шли все дальше и дальше, гавань осталась позади, и Репа заглушил мотор. Тишина, только вода плещет о резиновые борта риба, у берега вскрикивают чайки. Репа резко наклонился, схватил Тимура за ноги, дернул их вверх и, опрокинув Тимура, выкинул его за борт. Не успели мы опомниться, он сделал то же самое с Митрофаном. Я, не в силах сбросить с себя оцепенение, даже не пошевелился, когда Репа ухватил за щиколотки меня. Оп! Как это просто, оказывается, секунда – и ты в воде. Плюх. Рядом со мной шлепнулся в воду спасательный круг. Я поднял глаза и увидел Репу и Тоху в рибе. Репа смотрел на нас совершенно спокойно, как будто ничего особенного не произошло, а Тоха переводила взгляд с него на нас и обратно с таким выражением, словно мы все ее страшно разочаровываем своим поведением.

– Буду ждать вас у входа. – Репа завел мотор и пошел по направлению к яхт-клубу.

– Придурок! – крикнул ему вслед Тимур, но Репа даже не обернулся. Возможно, он просто ничего не слышал из-за мотора.

Мы поплыли – а что еще было делать. Спасжилетов на нас не было – Репа нам не сказал их надеть, когда мы садились в риб, а сами мы сделали вид, что забыли, потому что эти плесневелые громоздкие спасжилеты мы ненавидели. Но теперь я пожалел, что на мне нет жилета. Тимур плыл впереди, за ним я, а за мной, вцепившись в спасательный круг, Митрофан. Мы видели, как риб дошел до входа в гавань и там остановился. Мотор затих. Опять тишина. Тишина, наше пыхтение и плеск воды.

– У меня с ногой что-то, – проговорил Митрофан, тяжело дыша и останавливаясь.

Мы с Тимуром продолжали плыть вперед.

– Подождите! – испуганно позвал Митрофан.

Тимур развернулся в воде и со злостью выкрикнул:

– У тебя круг, что ты воешь?

Митрофан качался на воде – оранжевый круг, вцепившиеся в него белые пальцы и два серых вытаращенных глаза. Тимур снова развернулся и погреб к яхт-клубу. Митрофан не двинулся с места, он был напуган до чертиков. Я подплыл к нему, ухватился одной рукой за его круг и потащил за собой как на буксире. Мы ползли с черепашьей скоростью, риб оставался далеко. Тимур уплыл вперед. Он двигался резко, рывками, и я понял, что он так долго не протянет.

– Урод! – проорал Тимур рибу, захлебнулся и зашелся в кашле.

Он продолжал грести, кашляя, но движения его становились все судорожнее. Наконец он остановился и попробовал лечь на воду звездочкой. Сперва его тело ушло вниз, но на второй раз у него получилось, и он лег, уставив лицо вверх и раскинув руки и ноги, и лежал так, пока мы с Митрофаном не доплыли до него. Мы остановились и подождали, пока он решится, – он сначала делал вид, что ему все равно, но потом все-таки сдался и ухватился за оранжевый круг. И мы все трое медленно погребли дальше, собравшись вокруг этого круга, как мальки вокруг брошенного в воду бублика.

Не знаю, сколько времени прошло, пока мы наконец добрались до риба. Нам оставалось еще метров пять, мы совсем выдохлись и пыхтели – три издыхающих кита. Тоха, сняв кеды и джинсы, прыгнула с лодки в воду и поплыла к нам. Она вклинилась между мной и Митрофаном, уперлась в круг руками, а ногами заработала как мотором, поднимая брызги, и стала толкать нас вперед. Репа невозмутимо ждал и, когда мы достигли борта, по очереди вытащил нас из воды. Митрофан так и держал круг до последнего и даже в рибе не выпустил его из рук. Мы сбились в кучу, мокрые и дрожащие, и Репа, заведя мотор, повел риб в гавань. Я услышал, как Митрофан что-то бормочет, оглядываясь на синюю воду, остающуюся позади. Я наклонился к нему поближе и разобрал:

– Я утонуть мог. Я умереть мог.

Сам не знаю почему, я рассмеялся. Все, что с нами только что случилось, и наш дикий вид, и эти слова – все это было так нелепо. Митрофан стукнул меня по коленке слабым кулаком и тоже улыбнулся, хотя лицо у него хотело плакать. Я посмотрел на Тимура – он сидел непривычно тихий и растерянный, не насмехающийся и не ругающийся. Рядом с ним сидела Тоха в мокрой футболке, обхватив руками колени, и глядела в сторону, чтобы не видеть никого из нас. Тимур скосил глаза и посмотрел на нее, на ее колени, руки и плечи, и мне стало не по себе – своим взглядом он как будто превратил ее из Тохи-похожей-на-мальчишку, к которой мы все привыкли, в девушку. В красивую девушку, о которой мы ничего не знаем.

Выживание и взаимовыручка

Страницы: 123456 » »»