Город лестниц Беннетт Роберт

В центре этого изуродованного квартала – огромный пустой парк. Из влажной земли торчат молоденькие пихты – их недавно посадили, все растительность в Мирграде погибла после резкого изменения климата. За парком стоит длинное здание, над северным крылом которого торчит здоровенная башня – колокольня с весьма любопытной, скелетного вида конструкцией на вершине: плетенный из металлических прутьев шар, в котором, похоже, некогда размещались колокола. А теперь он пуст. Стены из глины ободраны и расползаются, плоскую крышу время и непогода тоже не пощадили – она бугристая и неровная, как тундра, по которой прополз ледник.

– Они пошли внутрь? – спрашивает Шара.

– Нет, – отвечает Сигруд.

И показывает на какое-то жутко запущенное строение на краю парка.

– Уиклов и тот человек повели ее туда. Это рядом. А почему ты так волнуешься?

– Потому что это, – Шара кивает в сторону колокольни, – самая старая постройка в Мирграде. Не считая стен. Это был естественный центр Мирграда, хотя после Мига все перекосилось и от былой симметрии ничего не осталось. Это Средоточие Престола мира. Обычно его называли просто – Престол мира, хотя приезжие так называли сам Мирград.

– Здесь был храм?

– Что-то вроде того. Эдакий сайпурский парламент, но только для Божеств. Хотя я представляла нечто более грандиозное. Сейчас оно выглядит убого, а я читала, что здание славилось своими витражами. Однако я также читала, что Миг не пощадил и его. Похоже, прежде башня была гораздо, гораздо выше. У каждого Божества на ней висел свой колокол, и удар каждого колокола имел разные… последствия.

– Например?

Шара пожимает плечами:

– Никто толком не знает. Вот почему мне здесь не по себе. Так, значит, Уиклов персонально явился за ней.

– Уиклов и еще один. Они пришли и повели Торскую в это маленькое здание. А сорок минут назад Уиклов и его помощник оттуда вышли. Без Торской. Я ее не видел.

– Однако как они расхрабрились – делают что хотят среди бела дня… И куда они направились после?

Лицо Сигруда темнеет.

– Дай-ка догадаюсь, – кивает Шара. – Они попетляли по улицам, а потом вдруг взяли и…

– …исчезли, – мрачно подтверждает Сигруд. – Да. Уже в третий раз. А еще я запомнил… – и он стучит по голове, да так сильно, что слышно, как палец ударяется о кость, – …каждое место, где эти люди исчезали. Особой системы не видно, но исчезали они всегда либо в этом квартале, либо в соседнем западном.

– То есть в местах, что более всего пострадали из-за Мига… – бормочет Шара. – А это подтверждает мою теорию. Я еще не совсем уверена, но…

И она проводит ладонью по ободранной кирпичной стене:

– Они воспользовались некоторыми последствиями – или длящимся воздействием – Мига.

– Как ты можешь быть уверена?

– Серебряная монетка, – говорит Шара, – превратилась в свинцовую не более часа назад. Я запустила ее по переулку, где исчез налетчик. Такие вещи случались сразу после Мига.

– А почему ты уверена, что это не чудо?

– Потому что я тестировала это место на чудо всеми доступными способами, – говорит Шара. – И ничего. Вообще никаких следов божественного воздействия. Значит, дело в Миге. Кстати, замечу, что до сих пор не существует никаких исчерпывающих исследований Мига. Континент носится со своими ранами, как злая старуха – с обидами. Я планирую этим заняться, когда выдастся свободная минутка. А сейчас давай посмотрим, что у нас тут…

Они подходят к убогому строеньицу, Шара пропускает Сигруда вперед – тот должен осмотреть здание. Сигруд обходит дом, потом качает головой и кивает на вход.

– Никого, – говорит он, когда она подходит ближе. – Дверь незаперта. В окна тоже никого не видно. Но окон почитай что и нет.

– Что это за здание?

– Муниципальное непонятно что. Думаю, хотели здесь что-то строить, как-то облагородить квартал. А потом, скорее всего, передумали.

«Да на их месте любой бы передумал», – думает про себя Шара.

Сигруд подходит к двери и вынимает черный кинжал. Заглядывает внутрь, тихо заходит. Шара немного выжидает, потом идет следом.

Внутри пусто – ни мебели, ничего. Голые стены. Комнаты тянутся анфиладой, переходят из одной в другую. Дверки маленькие. Кстати, в этом здании, в отличие от всех остальных в квартале, есть газ! Голубые огоньки рожков пляшут под потолком, немного разгоняя мрак.

– Они оставили свет включенным, – бормочет Шара, но Сигруд подносит палец к губам.

Склоняет голову к плечу, прислушиваясь, и лицо дрейлинга принимает необычное выражение – словно бы ему послышалось что-то не то.

– Здесь кто-то есть? – тихо спрашивает Шара.

– Пока не уверен.

Сигруд идет дальше, заглядывает в каждую комнату. Шара идет следом. Комнаты похожи одна на другую: маленькие, пустые, никакие. Торской нигде не видно. И двери все на одной линии располагаются: заглянешь в одну – заглянешь и во все остальные.

Потому что все они стоят раскрытые.

Кроме последней. Вот она закрыта, и сквозь замочную скважину проникает дрожащий желтоватый свет.

«Что-то мне это совсем не нравится», – думает Шара.

И снова Сигруд останавливается.

– Опять этот звук. Это… смех, – наконец говорит он.

– Смех?!

– Да. Детский. Очень тихий.

– Где смеются?

Он указывает на закрытую дверь.

– А больше ничего не слышно?

Он молча качает головой.

– Ну хорошо, – вздыхает Шара. – Идем, что уж…

Как она и ожидала, все комнаты, через которые они идут к закрытой двери, пусты. Они подходят ближе, и она тоже слышит – смех. Тихий, мягкий, словно бы за закрытой дверью весело играет ребенок.

– Запах интересный, – замечает Сигруд. – Пахнет солью и пылью.

– Что ж тут интересного?

– Интересно, что там этой соли и пыли несметное количество.

И он снова указывает на дверь. Потом опускается на корточки и заглядывает в замочную скважину. Свет оттуда заливает ярким пятнышком его прищуренный глаз, веко дрожит, когда Сигруд силится разглядеть то, что их ждет за дверью.

– Что-нибудь видишь?

– Вижу… круг, на полу. Из белого порошка. Много свечей. Очень много. И одежду.

– Одежду?

– Кучу одежды на полу. – Потом он добавляет: – Женской одежды.

Шара легонько похлопывает его по плечу – отойди, мол, и занимает место у замочной скважины. Ее чуть не сносит потоком света, льющегося оттуда: вдоль стен запертой комнаты выстроились канделябры, и в каждом горит по пять, десять, двадцать свечей. Комната так и полыхает огнем, даже щеку через скважину обжигает. Потом глаза привыкают, и она видит на полу широкий круг, насыпанный чем-то белым. Соль это? Или пыль? А с краю глаз различает кучу одежды – она высится с другой стороны белого круга.

Сердце ее сжимается: в куче лежит и темно-синяя ткань. Из такой было платье госпожи Торской, когда они виделись в последний раз.

А потом в поле зрения появляется что-то еще… что-то прозрачное и белое, оно невесомо плывет в воздухе – что это? Край длинного белого платья? Шара вздрагивает от неожиданности, но глаз от скважины не отводит. А потом она видит над белой тканью темноволосую макушку – черные локоны блестят в свете свечей. А потом белое существо убегает.

– Там кто-то есть, – тихо говорит она Сигруду.

И снова – детский смех. Но что-то там не так…

– Ребенок, – говорит она. – А может…

– Отойди, – командует Сигруд.

– Но… я не уверена…

– Отойди.

Шара отходит. Он проверяет ручку двери – не заперто. Сигруд пригибается, держа наготове кинжал, и осторожно открывает дверь.

И тут же смех сменяют вопли боли. Шара не может заглянуть внутрь – слишком далеко стоит, а вот Сигруд может, и он явно не видит никакой угрозы – он бросает на нее обеспокоенный, смущенный взгляд и быстро входит.

– Подожди! – кричит Шара. – Стой!

И влетает в комнату.

* * *

Все происходит так быстро, что Шара едва успевает оглядеться. Сначала ее слепит жаркий свет канделябров, они тут так часто понаставлены – попробуй между ними проберись; вот широкий круг из белых кристаллов, похоже, это все-таки соль, а в центре круга сидит девочка лет четырех, в широком блестящем белом платье, с вьющимися темными волосами и ярко-красными губками. Она сидит в соляном круге и потирает коленку… впрочем, это Шара думает, что она потирает коленку, потому что ни коленки, ни тела девочки не видно под белым платьем – только головка торчит. Даже рук не видно – только белая ткань шевелится…

– Больно! – выкрикивает девочка. – Очень больно!

В ноздри бьет запах пыли. Он забивается в нос, в горло, липнет к гортани.

Сигруд делает нерешительный шаг вперед.

– Может… ей помочь? – спрашивает он.

Соль. Соляной круг.

– Стой! – снова говорит Шара.

И хватает его за рукав, не пуская, но он такой большой, что увлекает ее за собой, она чуть не падает.

Девочка корчится от боли:

– Помогите!

– Ты не хочешь подойти к ней? – спрашивает Сигруд.

– Нет! Стой на месте! И смотри.

И Шара показывает на пол. Они уже в двух футах от насыпанного солью круга.

– Это что такое? – спрашивает Сигруд.

– Это соль, она тут для…

– Пожалуйста, помогите мне! – всхлипывает девчушка. – Пожалуйста, ну помогите же, вы должны мне помочь!

Шара приглядывается – платье-то великовато для такой малышки, и под ним все комом бугрится, словно бы тельце девочки уродливо раздуто…

Откуда она это знает?..

– Стой где стоишь, Сигруд. Смотри, что я буду делать, и… – она откашливается. – Пожалуйста, – звучно и громко обращается она к девочке, – не могла бы ты показать нам свои ступни?

Сигруд ошалело таращится на нее:

– Чтоооо?

– Пожалуйста! – плачет девчушка. – Пожалуйста, сделайте что-нибудь!

– Мы тебе поможем, если ты покажешь нам свои ступни.

Девочка жалостно стонет:

– Какое вам дело? Почему вы… мне больно, больно, больно!

– Мы поможем тебе, причем быстро, – говорит Шара. – Мы очень хорошо умеем оказывать первую помощь. Но, пожалуйста, сначала покажи нам ступни!

Девчушка принимается раскачиваться взад-вперед:

– Я умираю! – завывает она. – У меня кровь течеееет! Пожалуйста, помогите мне!

– Покажи нам ступни. Немедленно!

– Я так понимаю, – медленно выговаривает Сигруд, – что ты считаешь, что это вовсе не девочка.

Девочка начинает вопить от боли. Шара мрачно качает головой:

– Смотри. И думай. Соль на полу, замыкающая ее в круг… А у самого круга – одежда Торской, словно бы она ее сбросила, входя в круг соли…

Девчушка, все еще вереща от боли, пытается подползти к ним. Какие странные, неестественные у нее движения: она не опирается на руки – интересно, а они, вообще, у нее есть?.. – и подпрыгивает, придвигаясь все ближе, поддавая коленками. Она как перчаточная кукла из материи, с твердой раскрашенной головкой, но как же натурально выглядят эти слезы и волосы…

Однако ступни девочка так и не показывает. Даже пока подбирается к ним, словно подкатываясь, подкатываясь…

Шару душит запах пыли: гортань словно глиной обмазана, в глазах свербит, как от песка.

Под платьем что-то шевелится. И это совсем не похоже на тело четырехлетней девочки – оно гораздо больше…

«Во имя всех морей… – думает Шара. – Быть того не может…»

– Пожалуйста, ну помогите же мне! – плачет девочка. – Мне так больно, так больно!

– Отойди, Сигруд. Не подпускай к себе это существо.

Сигруд отступает.

– Нет! – вскрикивает девочка. И, как червяк извиваясь, подползает к самому краю круга. Теперь их разделяют какие-то дюймы. – Нет! Пожалуйста! Не бросайте меня здесь!

– Ты не настоящая, – говорит Шара девочке. – Ты просто приманка.

– Приманка? – удивляется Сигруд. – Для кого?

– Для тебя и для меня.

Девчушка разражается слезами и съеживается у края круга.

– Пожалуйстаааа… – плачет она. – Пожалуйста, возьмите меня на ручки… Меня так давно никто не брал на ручкиии…

– Хватит, не прикидывайся, – зло бросает Шара. – Мы знаем, кто ты.

Девчушка принимается визжать, да так, что уши закладывает.

– Хватит! – кричит Шара. – Хватит с нас этого цирка! Нас не проведешь!

Вопли тут же прекращаются. Внезапно наступает пугающая тишина.

Девочка не поднимает глаз: она сидит, скорчившись, абсолютно неподвижно. Как неживая.

– Как же тебе удалось выжить? – хмурится Шара. – Я-то думала, вы все умерли во время Большой Чистки.

Локоны колышутся, головка девочки склоняется набок.

– Ты – мховост, да? Ручное чудище Жугова…

Девочка выпрямляет спину, но движения ее пугающе неестественны, как у марионетки. С лица сошла гримаска боли, теперь оно пустое и безжизненное. Как у куклы.

Под платьем что-то шебуршится. Девочка словно бы проваливается в складки ткани. Над ней взлетает клуб пыли.

Ткань завивается складками вокруг того, что медленно поднимается на ноги.

Шара смотрит на это, и ее тут же начинает бурно тошнить.

* * *

Тварь чем-то напоминает человека: у нее есть туловище, ноги и руки. Но все какое-то отвратительно вытянутое, рыхлое, не тело, а сплошные суставы – под гладкой кожей выпирают и двигаются, бугрятся, ходят туда-сюда твердые костные округлости. Тело обмотано белой тканью, посеревшей от пыли, а ступни – то ли человечьи, то ли гусиные: крупные, сращенные, перепончатые, с тремя толстыми большими пальцами, и на каждом – крохотный ноготок правильной формы. Но самое мерзкое – это голова: с затылка – обычный череп лысеющего человека, с венчиком длинных седых путаных волос, а вместо лица, вместо челюсти – что-то длинное и несуразное вроде широкого длинного плоского клюва. Опять на гуся смахивает, только без глаз… Но клюв этот – он не из твердого кератина, как у нормальных гусей и уток, а из той суставчатой человечьей плоти, словно бы у человека срослись пальцы рук, а он их свел, и теперь они торчат веером у запястий.

Мховост обиженно щелкает клювом на Шару – раздается влажное шлепанье: фапфапфапфап… Где-то в голове эхом отдается детский смех, плач, крик. Чудище разевает клюв, и Шара видит: там нет ни зубов, ни пищевода – только все та же костистая, волосатая плоть.

Ее опять тошнит, она жалостно блюет на пол, причем успевает отвернуться – нельзя, чтобы вырвало на соль на полу, никак нельзя…

Сигруд молча таращится на мерзостную тварь, а та выгуливается перед ним, как задиристый петух, подначивая всем своим видом: ну давай, давай, убей меня!

– Мне его, – медленно выговаривает гигант, – прибить?

– Нет, – выдыхает Шара между спазмами. Из нее изливается новый фонтан рвоты.

Мховост опять щелкает клювом – и снова где-то на задворках разума хохочут призрачные дети. А ведь он смеется надо мной…

– Не наступай на соль! Разрушишь круг – умрем оба!

– А девочка?

– Ее тут никогда не было… Это чудесное существо, хотя чудо это темное…

Шара сплевывает желчью. Мховост сердито машет на нее конечностями. Хуже всего, что эти движения смотрятся отвратительной пародией на человеческие: их даже понять можно… Тварь злится: мол, ну же, давай, давай, что ты еще про меня скажешь?

– Ты ведь убил Ирину Торскую, правда? – спрашивает Шара. – Они ее привели сюда, и она зашла в круг.

Мховост снова изъясняется на свой неизъяснимый, но жутковато понятный манер: оборачивается к куче одежды и безразлично пожимает плечами: «Эта старуха?» И презрительно отмахивается: «Что мне до нее…» И снова щелкает на них клювом.

– А он может… – Сигруд красноречиво крутит в руке кинжал, – …прекратить вот так вот шлепать, а?

– Он хочет, чтобы ты зашел в круг. Чтобы ты подошел, и тогда он проглотит тебя. Целиком.

Фапфапфапфап.

Сигруд одаривает ее весьма скептическим взглядом.

– Это существо из кожи и костей, – поясняет Шара. – Но это не его кожа и кости. Увы, но где-то внутри находятся и смертные останки Ирины Торской, которые чудище приспособило для своих надобностей.

Мховост начинает ощупывать брюхо многосуставчатыми пальцами: мол, где тут эта Торская, а?

Экий шутник. Впрочем, чему тут удивляться, известно ведь, чье это создание…

– Так как же ты выжил? – спрашивает Шара. – Разве ты не должен был умереть вслед за Жуговым?

Тварь замирает. Безглазая морда поворачивается в сторону Шары. А потом тварь начинает ходить туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда, словно пытаясь вырваться из соляного круга.

– Что это он делает? – спрашивает Сигруд.

– Он безумен, – говорит Шара. – Жугов пребывал в мрачном расположении духа, когда сотворил этих существ… Это человек-на-шарнирах, голос под скатертью. Они существовали затем, чтобы насмехаться над людьми, подхлестывать и раздражать их. Их нужно просить показать ступни – тогда они принимают истинный облик, ибо только ступни скрыть не могут. Но все равно… я не понимаю, почему оно еще живо… Жугов – он мертв? – спрашивает она чудище.

Мховост все так же расхаживает взад и вперед. Потом останавливается, задумывается – и пожимает плечами.

– Как ты здесь оказался?

Снова пожимает плечами.

– Я знала, что они способны протянуть какое-то время… – говорит Шара, – но не думала, что божественные существа способны прожить так долго, после того как Божества погибли…

Мховост вытягивает отвратительно длинную плоскую ладонь и покачивает ей из стороны в сторону: может, и способны. А может, и нет.

– Эти двое, что приходили сюда, – говорит Шара. – Они тебя здесь и заперли?

Тварь снова принимается расхаживать туда-сюда – ага, злится, значит, она права.

– Как долго они держали тебя в этом здании?

Тварь имитирует смех – все-таки какое удивительное создание, и какая отталкивающая, но красноречивая пантомима… – и пренебрежительно отмахивается: мол, глупый вопрос.

– Значит, долго.

Тварь пожимает плечами.

– Ты выглядишь вполне упитанным. Скольких еще ты убил?

Тварь качает головой и грозится пальцем: не-не-не. И потом нежно, ласково поглаживает живот: с чего это ты решила, что они умерли?

В разуме Шары так много пустых темных комнат, и там смеются, смеются дети… К горлу карабкается новый позыв рвоты. Так, надо собраться.

– Скольких… скольких они затолкали в этот круг?

Мховост шлепает клювом. Пожимает плечами.

– Значит, многих.

Снова пожимает плечами.

Шара шепчет:

– Но как, как тебе удалось прожить так долго?..

Мховост принимается вальсировать в кругу соли: па, разворот, па, разворот…

– Как же мне хочется убить эту гадину, – выдыхает Сигруд.

Мховост разворачивается в пируэте и издевательски виляет попой: мол, накося выкуси.

– Прямо руки чешутся, – добавляет Сигруд, глядя на костлявый зад гадины. – Нам ведь уже приходилось убивать божественных существ…

– Слушай меня, мерзкая тварь, – холодно говорит Шара. – Я – потомок человека, который истребил твой народ, низверг Божеств и обратил их в прах, человека, который прошел огнем и мечом по вашей земле и сжег здесь все дотла – причем в считаные недели. Мои предки убили и предали земле десятки, сотни твоих братьев и сестер, и там они пребывают, разлагаясь и обращаясь в грязь, отныне и до века. И если захочу, я протяну руку к тебе и совершу над тобой то же самое, не сомневайся. А теперь говори: твой создатель, Божество Жугов, – истинно ли то, что он покинул этот мир и более сюда не вернется?

Мховост медленно останавливается. Похоже, он над чем-то размышляет – и в эти мгновения даже выглядит опечаленным. А потом разворачивается, смотрит на Шару – и качает головой.

– Тогда где же он?

Чудище пожимает плечами – но уже не издевательски-зло: видно, что ему грустно, плохо и одиноко. Ни дать ни взять брошенный ребенок…

– Эти двое, что приходили сюда. Один из них – лысый и толстый, да?

Мховост возобновляет маятниковое хождение в круге.

Значит, да.

– А другой – как он выглядел?

И тут мховост начинает вилять задом, кладет руку на бедро, другую сгибает в запястье в женоподобном жесте. И он вышагивает внутри круга, самодовольно поглаживая себя под клювом: мол, поглядите, какой я красавец, ах, как я себе нравлюсь…

«А вот это, – думает Шара, – совсем не похоже на людей из круга общения Уиклова».

– Как Уиклов заточил тебя сюда? – спрашивает она.

Мховост резко останавливается, смотрит на ее, а потом перегибается пополам в безмолвном хохоте. И машет рукой: мол, ох, уморила! Уиклов – запер! Тоже скажешь!

– Значит, это был не Уиклов, – понимающе прищуривается Шара. – Тогда кто?

Тварь снова оттопыривает ручку, женовидно изгибается и качает головой – и морда у нее при этом стервозная донельзя.

– Значит, тот, другой. И кто он?

Ловкий кувырок – и мховост начинает шлепать по кругу на руках, раскачивая ножищами в воздухе.

– Кто он?

Свет в комнате мерцает – огоньки свечей вздрагивают и дергаются. И тут Шара замечает: а ведь пламя всегда отклоняется в одну и ту же сторону…

Значит, тут есть сквозняк?

Она оглядывает стены. В дальнем углу, залитом янтарной тенью, ей видится что-то вроде щели в стене. Там дверь? Или стенная панель?

Так, теперь смотрим на пол. Соляной круг занимает почти всю площадь комнаты: до тайной дверки не дойдешь, не ступив внутрь, к мховосту. Он сидит здесь, как сторожевой пес…

– Что за той дверью? – спрашивает Шара.

Мховост смотрит на нее, снова кувыркается и приземляется на ноги. Наклоняет по-собачьи голову и картинно почесывает лысую макушку длинным пальцем с четырьмя фалангами.

«Божеств, – припоминает она, – можно убить только оружием каджа. А вот младшие существа – более уязвимы, и у каждого были свои слабости».

Так, пора решаться.