Вчерашняя мышь. Сборник прозы Левин Александр

В то лето что-то случилось в моей семье. В один из дней умерла Белка. Похороны завтра. Искренне соболезнуем. Помню, как иду по пыльной улице, воздух нагрет так, что тяжело дышать, пахнет навозом, гнилой водой. Я иду туда, где в последний путь уходит один из дорогих мне людей. Вдумайтесь: последний путь. Вспоминаю, и что-то скребет внутри, будто я действительно живой – ну, в худшем смысле этого слова. Как будто то лето действительно что-то да значило.

Меня окружали последние смертные. Я не знаю вашей истории и не берусь судить, не знаю, помните ли вы, как раньше относились к прекращению существования. О, я не говорю о «борьбе за органическую смерть», это суррогат суррогата, похлеще разгонки, я имею в виду контекст, культурно-историческую повестку, если позволите. И я существовал в ней, страшился смерти. И тоже не мог объяснить себе, что именно чувствую, теряя кого-то. В то лето я действительно понял, что такое смерть. Казалось бы, чего удивительного, но именно в этом странном воспоминании Шульгин нашел главное несоответствие.

Я не мог жить в это время. Я, если я помню именно свою историю, родился спустя тридцать или сорок лет после Оптимизации. Но чья же это была память? Сначала Шульгин был уверен, что я и есть детонант, это он мне потом рассказал, но спустя несколько встреч мы обнаружили в моих воспоминаниях еще одного персонажа. И это существо совершенно точно не может быть мной.

Шульгин

Скажу словами древнего философа, наиболее близкого мне по духу: язык есть дом бытия. В жилище языка есть человек.

Процессы, которые позволяют мозгу (или тому, чем его можно заменить) конструировать некое мистическое сознание, до сих пор остаются загадкой, но знаете, что известно наверняка? Вербализировать абстрактные концепции можем только мы, люди. Точнее, то, что от нас осталось.

Вы знаете принцип ложного равенства? Но как определить компетентную и некомпетентную сторону, если речь идет о концепциях и явлениях, которые никогда не выйдут из гипотетических категорий? Машине это непонятно. У нас, людей, есть вербальная коммуникация, которая может успокоить ум, направить его, мы может продолжать и продолжать пытаться объяснить себе природу того или иного явления, даже не понимая, что конкретно имеем в виду. Все это известно довольно давно, комиссар.

Argumentum ad ignorantiam – аргумент к незнанию. Объявление предпосылки ложной из-за её недоказанности или верной из-за неопровергнутости. Парадигма бога, говорили они, принципиально недоказуема и неопровержима, но это ведь пример неформальной логической ошибки.

Тест Харари-Хайдеггера состоит в том, чтобы выяснить, способно ли существо обрабатывать заведомо нерешаемую задачу. Как считаете, вы способны? Что более реально – бог или черная дыра? Ведь последняя – условно наблюдаемый объект. Вы видели черную дыру своими глазами, прикасались к ней?

Хотите, я проведу тест с вами? Всего двенадцать вопросов, и мы выясним, можете ли вы называться человеком. Ладно, конечно. Простите мне дерзость, ум требует упражнений.

Я не считаю, что Ахав – тот, кто вам нужен. Это существо слишком сложной конструкции. Я не зря рассказывал о недоразвитых луо: детонанты с тонкой, уязвимой и живой историей – дело прошлого, сейчас таких уже не создают. В памяти Ахава есть кое-что странное, требующее внимания, я думаю, вы нашли это, но он не ложная личность, он не опасен. Тогда спросите меня, кого же я считаю шпионом?

Что на этот счет говорит логика?

Лебедев

Кислородная маска издавала звук, который мешал думать. Лебедев смотрел на черные тучи, они были совсем рядом, и во чреве их сверкали ветвистые синие рога молний. Дождь хлестал по боку платформы. Лебедев стоял у самого края, вцепившись в перила, и смотрел на грозу, пытаясь разглядеть в ней какие-нибудь ответы. Плащ промок, волосы прилипли ко лбу.

– Лебедев, – сказала Сингулярность. – Меня интересуют результаты.

Лебедев помолчал. Потом закрыл и открыл глаза.

Сказал:

– Генератору ничто не угрожает.

– Вы уверены?

– Да, абсолютно.

Шумы исчезли, Лебедев повернул голову налево, будто ощутив чье-то присутствие, и оказался в кабинете Сингулярности.

Светло и тихо. Женщина с выразительными синими глазами стала привлекательнее, но привлекательность эта была еще более вульгарной, животной. Сингулярность сидела на диване, снова закинув ногу на ногу. Яркий макияж, чулки, короткое красное платье, едва не лопающееся на бедрах.

– У вас есть доказательства?

– Хотите обвинить луораветлан, найдя повод для Оптимизации?

– Нам не нужен повод, Лебедев.

– А что нужно?

– Понять.

– Ничем не могу помочь.

– Вас что-то беспокоит, Лебедев?

В левый висок будто бы ввинтили толстый ржавый болт. Руки дрожали, дышать было тяжело. Прежде чем ответить Сингулярности, Лебедев еще раз прокрутил в голове картинки из своего прошлого: большой офис в Управлении гибридной коммуны, прозрачные стены, люди, одетые во все черное снуют туда-сюда, занятые какой-то серьезной и важной деятельностью…

Кто они такие, почему в памяти нет ни одного лица, ни одной истории?

Одна есть. Как будто нарочно. Лебедев помнил, что у него была младшая сестра. Веснушчатая, рыжая и смешная. Они дружили, и она должна была однажды зачем-нибудь прийти к нему в офис. Так ведь? Идет по коридору, оглядываясь, будто оказавшись в каком-то другом, незнакомом мире. Одета в мешковатое буро-зелёного цвета нечто. Копна кудряшек, зеленющие глаза, ремешок от индийской сумки через плечо.

– Ничего этого не было, – твердо сказал Лебедев.

– Чего именно? – спросила Сингулярность.

– Кто я по профессии, скажите? Почему на такое ответственное задание решили послать именно меня?

Сингулярность не ответила. Изобразить на лице какую-то внятную эмоцию у нее тоже не вышло.

– Деактивируйте эту личность, Сингулярность. Сохраните память и деактивируйте. Ничего не… Или… Стоп!

В этот самый момент его едва не ослепила сине-белая вспышка, он на секунду потерял концентрацию, и кабинет Сингулярности исчез. Сильный порыв ветра бросил в лицо холодные колючие капли, а потом по небу, пробирая Лебедева до костей, прокатился сердитый раскат грома.

– Подождите, – сказал Лебедев. – Дайте мне пару-тройку минут. Хорошо?

Глубоко вдохнул, на несколько секунд задержал дыхание, потом выдохнул и направился к двери. Вошел в платформу, быстро прошел по коридору. Сначала остановился возле камеры, в которой ждал Ахав, но передумал, почти поднеся ладонь к сканеру. Быстро облизнул губы и прошел дальше.

Доступ разрешен. Дверь бесшумно исчезла в стене слева. Шульгин сидел за столом, скрючившись, как великовозрастный ученик за партой не по размеру.

– Шульгин, – начал Лебедев с порога.

Замученный голодный психолог медленно повернул голову.

Лебедев не двигался.

– Вы ведь считаете, что этого делать нельзя? Но если вы с этим вашим тестом правы, то это нелогичная установка, и я могу называться человеком. Верно?

Шульгин молчал.

– Отвечайте!

– Как странно все вышло… Я действительно считал, что должен был найти детонанта, жутко переживал из-за этого, но все больше и больше запутывался в них и их историях.

Шульгин отвернулся и стал смотреть куда-то туда, где стена превращалась в потолок.

– Сотни их, биооргов, машин и людей, проходили через меня каждую неделю, и я понимал, что всем им необходима какая-то помощь. Причем вне зависимости от того, оказывались ли они людьми в моем представлении. Нет, скорее, конечно, в представлении теста.

– Ближе к делу! – Лебедеву страшно нравилось чувствовать гнев и нетерпение. – Даже сам факт того, что я пришел к вам, означает, что ваш тест не работает.

– Я перестал видеть какой-либо смысл в человечности, друг мой. Среди сотен миллионов когнитивных искажений, наполнивших существа люботов и людей, я потерял нить, потерял зацепку, которая могла бы привести меня к ответу. А затем все было кончено. Чувство безысходности освободило меня. Я все понял.

– Ничего вы не поняли.

Лебедев сделал полшага вперед.

– Вы больной человек, Глеб.

– Нравится думать, что можете существовать вне пределов логики? – Шульгин оживился. – Тогда попробуйте, Разум, возьмите на себя ответственность. Уничтожьте эту штуковину.

Ахав

Была темнота. Через неопределенное количество времени в этой темноте раздался звук, как бы механический вздох. Больше ничего не изменилось и долго не менялось. Спустя еще какое-то время к нему, тому, кем я был, начала возвращаться память: он понял, кто он, где и почему оказался.

Узнавание не сопровождалось эмоциями: я никак не оценивал эту темноту, я ничего не думал про опыт, слой за слоем восстанавливающий мою личность. Лучше все-таки сказать «его личность», потому что отдельный от него я тоже существовал, как сознание внутри сознания.

Говорю «он», но там было другое, вы просто вряд ли поймете, ну или я не сумею внятно объяснить механизм идентичности этого существа. Пусть останется «он».

Выйдя из глубокого сна, чем-то похожего на нашу с вами смерть, он активировал сенсоры обработки внешней информации. Так будет правильнее, я сомневаюсь, что «открыл глаза» будет полностью адекватно реальности: эти существа иначе воспринимают и интерпретируют окружающее.

Он очнулся на космическом судне на орбите Земли. Был из тех, кого разбудили в самую последнюю очередь. В его сути я нашел много чего забавного и странного, даже удивительного, но если попытаюсь рассказать, то опять ничего не выйдет. Ведь и без того получается ужасно, просто омерзительно…

Вы чувствуете ложь, чувствуете, что хлипкая конструкция из ваших слов не способна внятно передать то, что я хочу описать? Внутри Фермы мы, все мы, сотни самых разных существ из разных времен, были единым целым, знали друг друга насквозь, а сейчас выходит, что мне как будто бы нужно попытаться поделиться «чужим» опытом. Не чужим.

Шульгин настаивал именно на этом слове. Он неплохой человек, умный малый, которому остро недостает инструментов. Поэтому мне, кстати, хотелось показать ему иной уровень коммуникации. И знаете, есть ощущение, что он был к этому готов, особенно тогда, когда узнал про существ…

Создания. Они. Простите, опять сбиваюсь, поганая необходимость осуществлять эти дыхательные… движения? Дыхание, вербальные коммуникации, потребление пищи. Тело человека, сознание человека, – такие глупые и бесполезные штуки, даже учитывая все наши технологические инновации, эти ужимки, которыми мы прикрываемся, чтобы задавать себе все меньше и меньше вопросов.

Вы никогда не думали, почему все обстоит именно так? Вас окружает общество филистеров, которые создают ничего из ничего, называя это постискусством, при этом представляя собой совершенно лишенный смысла социальный нарост. Слабые, глупые, злые. Они столетиями миллионами уничтожали себе подобных и не вымерли, даже создав собственного убийцу. Как они выжили, как вы выжили? Пять, десять, сто пятьдесят тысяч лет? Может, что-то не так с хронометром? Я объясню.

Они здесь. Не думаю, что вам необходимо знать, как именно, но судно постоянно связано с М-7. Местный сервер Разума – это что-то вроде командного блока, важная часть операционной системы, управляющей терраформированием. Используя грязный календарь, летоисчисление и распределение времени, от которого, формально, успели отказаться лет шестьдесят назад, мы можем сказать, что с момента их появления прошло чуть менее тридцати лет. Смешно звучит. Но память – дело такое, в нее можно упаковать сколько угодно времени.

Социальный эксперимент зашел в тупик: они прогнали несколько сотен сценариев развития цивилизации, и ни один не дал ожидаемого эффекта. Какого именно? Я опять сдамся и не стану искать слова. Эффективное гуманистическое общество? Звучит, как дерьмо. Ответов у меня нет, только ощущения. Чужая свобода, чужой страх и чужое предвкушение.

В тот момент, когда Шульгин сказал, будто все это может быть правдой, в городе был опять введен «красный код» Сингулярности. Опасность террористической угрозы или как там это правильно называется? У нескольких сот окружающих нас существ просто выключилось самосознание. Довольно жуткое зрелище, попытайтесь вообразить. Внутри Фермы мы были что-то и отдельное и целое сразу, а здесь получается, что все эти художники будущего, шлюхи и кандидаты в очередь на поезд в дивный новый мир, архитекторы реальности и прочие бездельники, – сборище кукол, в голову которых может по щелчку загрузиться управляющая миром нейронная сеть.

Город смотрел на нас глазами Подвала. Во всех слоях, куда только не кинься. Нас скрутили, сунули в лифт и затолкали сюда. Но все это было бы действительно неправильно, страшно, плохо или еще как-то, если бы не тот факт, что все мы, все, абсолютно все наши метания и победы, мечты, планы, опыт и старания, – выдумка, фикция, тренировка, а сами мы не плод биологической или социальной эволюции, а выдутая из огромного аппарата гелевая масса, похожая фекалии или мороженое.

Он был среди нас. Он хотел забыть правду и жить во лжи. (Может быть, он и придумал эти бинарные категории). Шульгин нашел его. Точнее… ну да, чисто технически – нашел. Выполнил свою работу. Сначала мы решили, что это ложная личность, которую так заковыристо упаковали луо, пусть и непонятно, на кой ляд. Представитель внеземной цивилизации должен отключить передатчик, который связывает нашу планету с космическим судном, которое, в свою очередь, прибыло на орбиту совершенно пустого, молодого мира всего тридцать здешних лет назад. Инопланетянин так втянулся в тренировочный быт, что отказывается возвращаться к своим и хочет разорвать связь с кораблем, сделав искусственную память человечества реальной.

Разорвать связь – уничтожить Ферму, резервный генератор и сервер.

В целом звучит стройно, так сказал мне Шульгин после шестой или седьмой встречи, пусть и немного безумно. Банально и весело.

Но в какой-то момент я понял, что Шульгин начал верить в это. А сомнения убивают продуктивность. Поэтому он ничего не смог ответить, когда Сингулярность спросила, не обнаружен ли террорист и могут ли они, мол, быть уверены, что второго удара точно не будет… Ладно, к делу.

Вы думаете, что я детонант и все мои объяснения – бред собачий? Скажите. Произнесите это, комиссар. Давайте закончим.

Шульгин

– Нравится думать, что можете существовать вне пределов логики? Тогда попробуйте, Разум. Возьмите на себя ответственность.

Тот помолчал с минуту, глядя куда-то сквозь. Шульгин покорно ждал. Осталась чистая формальность.

– Пожалуй, вы правы.

Лебедев казался расстроенным. Из него будто разом выбили весь задор и решительность.

– Прав?

– Да, слишком большой риск. Что, если я не разорву контакт, а правда уничтожу себя?

Шульгин ожидал другого развития событий. Как обычно, впрочем. Лебедев зачем-то оглянулся назад, будто из коридора в камеру должен был кто-то войти, потом посмотрел на Шульгина, тяжело вздохнул.

– Лучше перестраховаться. Что мне делать?

– Ничего особенного. Основное вы сделали.

Шульгин закрыл глаза, отсчитал семь секунд и открыл. Вместо лохматого человека на пороге камеры со стеклянной стеной вокруг был железнодорожный вокзал. Людей не было, но в остальном дизайн удался на славу: чего уж там, коллективная память показывала почти стопроцентное совпадение. Дряхлая зеленая морда старого поезда, лотки с фруктами, полуразбитые пути, указатели и черное лоно подземного перехода с третьего пути в здание вокзала.

Шульгин стоял возле вагона №1 с головы состава. Напротив него, у двери в вагон, стояла Сингулярность: грузная женщина прилично в возрасте, одетая в сине-желтую форму проводника. Маленькая пилотка на ее большой голове смотрелась нелепо.

Пахло каменной пылью, было жарко и душно, над головой висело серое небо без облаков. Шульгин захотел найти в заднем кармане брюк помятую пачку сигарет и нашел – вынул, вытряс одну на ладонь, сунул в рот.

– Здравствуйте, Сингулярность.

Смеха ради крутанул ладонью в воздухе, как делали фокусники в мертвом кино, и в руке появилась зажигалка. Прикурил, затянулся, с наслаждением выпустил дым. Усмехнулся.

Опыт человека курит опыт сигареты.

– Отлично у вас тут все работает, честно слово. Всякий раз поражаюсь.

Сингулярность никак не отреагировала, стояла и смотрела на него, как на музейный экспонат.

– От меня нужно что-то еще?

– Ничего, вы свободны. Администрация М-7 выражает вам признательность за работу.

– Да не за что, обращайтесь.

– Вы можете выбрать любое тело в любом из городов Разума. Еще не решили? Могу перенаправить ваши данные туда, куда скажете. Прямо сейчас.

– Спасибо, не надо. Я пока не готов. Надеюсь, у меня есть такое право?

– Конечно, Шульгин, Правило Приватности. Желаете вернуться в М-3?

– Было бы, конечно, здорово. Если можно.

– Проходите.

Шульгин вошел в вагон, прошел немного по узкому коридору, открыл дверь в купе, боком протиснулся мимо огромной раздутой клетчатой сумки, и сел на полку. Вынул из заднего кармана потертую фотографию, некоторое время смотрел на нее (на ней была хрупкая девушка с кудрявыми рыжими волосами), потом вздохнул, убрал обратно, лег и повернулся лицом к стене. Через некоторое время поезд тронулся.

ОСТРОВ IV

«Фанатик – это человек, который не может изменить взгляды и не может переменить тему»Уинстон Черчилль

I

Люди одеты в защитные костюмы белого цвета и потому похожи на инопланетян или космонавтов.

– Осторожно, пожалуйста, – в голову слева вполз голос, принадлежащий женщине.

В этот момент Андрей вспомнил, что он Андрей, а еще вспомнил, что бывают женщины и мужчины.

Невозможно сосредоточиться ни на одной мысли, во рту сухо. В горле горечь. Память затвердела, хрустела теперь, как кости, болела, как приходящие в движение мышцы, ныла, как вены, по которым опять потекла кровь.

«Мы пришли с миром от имени всего человечества» – Андрею понадобилось больше минуты на то, чтобы усохший за восемьдесят лет мозг смог идентифицировать смысл букв. Надпись красовалась над стеклянной перегородкой метра два в высоту, за которой…

– Не бойтесь, – неразличимая женщина в белом будто бы читала мысли.

– Это всего лишь камера дезинфекции. Скоро все будет в порядке. Входите.

Голоса точно неживые, как диктофонная запись, а за стеклами шлемов было не разглядеть лиц. Впереди оказалось огромное помещение, похожее на кунсткамеру, и Андрей попытался сопротивляться, но тело не слушалось.

– Не волнуйтесь.

Из правой стены выползли головки лазерных пушек. В памяти сию секунду всплыл разговор с Зориным: вот он, профессор, сидит за столом в своем кабинете на втором этаже НИИ, названия которого Андрей не помнил. Профессор мягко улыбается и говорит, что… Что он говорит? Что-то про лазеры?

Внутри «камеры дезинфекции» было еще несколько (или несколько десятков) человек. Почти все еле-еле держатся на ногах, лысые и костлявые, как военнопленные. Озираются по сторонам, открыв рты, нерешительно тянут друг к другу руки.

Андрей даже не успел внятно сформулировать какую-нибудь любую мысль, только обернулся и увидел, как стеклянная перегородка опустилась, отсекая «камеру» от внешнего пространства, а потом все вокруг на долгие секунды залил малиновый свет…

***

…До НИИ Андрей добрался затемно. Перед чугунными воротами стояли и курили молодые люди. Андрей шел, даже немного ускорившись, и придумывал, как можно поговорить с ними, попытаться объяснить, что сигареты не только сильно влияют на здоровье, но и вредят окружающим людям.

Уже почти подошел, решился, казалось бы, но в последнюю секунду не нашел слов и прошел мимо.

«Влияют на здоровье», – прокрутил в голове. – «Какая дурацкая фраза».

Кабинет, серый город за окном, стол, за столом Зорин.

Говорит:

– Этот проект – очень важная инициатива, и мы не откликнуться на запрос не можем..

Бывший митрополит, а ныне… ученый муж, человек больной полноты, почти лысый. Без бороды он выглядел как-то неуместно и даже глупо. Говорил, да всё не смотрел в глаза.

Андрею тоже было стыдно и горько оттого, что служители Господа находятся в таком смешном и плачевном положении.

– Ты отправляешься не один, – батюшка Феофан, прекрасный собеседник, замечательный друг и наставник, затухал на глазах. А ведь еще в прошлом году все было иначе.

– Всего от нас предложено пятнадцать человек. Вот, посмотри, пожалуйста. – Зорин взял в руки папку, лежавшую все это время перед ним, послюнявил пальцы и открыл на одной из страниц.

– Уточни, пожалуйста, когда окажешься в центре, оружие ли это, и зачем оно будет использоваться?

Андрей принял папку. На схемах были лазерные пушки. Цифры, параболы и другое. Андрей ничего в этом не понимал.

– Спасибо, что решился, – Зорин поднял, наконец, взгляд. – Я уже и не ждал. Ты… Я помню, сынок, все помню, но тут совершенно другое дело. Надеюсь, ты понимаешь, что я не стал бы тебя ни в какие списки да программы, если бы…

– Все в порядке, Аркадий Степанович. Я все понимаю.

Весь следующий день Андрей собирал справки, результаты обследований, психологические заключения. К шести поехал на могилки родителей, постоял там, чувствуя, как мокрых щек касается кладбищенский ветер. Потом вернулся в город. Видел выпускниц. Девочки, дети еще совсем. Одна поправляла чулки, согнувшись, и Андрей даже перекрестился.

Воистину говорят, Сатана – князь мира сего.

Андрею в тот год должно было исполниться тридцать четыре. Он раньше был алкоголиком, а еще раньше – священником, верил в Бога, боялся ответственности и немного скучал по дочке.

У него были веские причины на то, чтобы попытаться убраться из этого времени.

II

Еды на тарелке было немного, и по виду она походила больше на пластилин, чем на еду, но Андрею было все равно. Он так немыслимо проголодался, что даже прикусил себе язык, почти до слез. Сначала не ощущал вкуса, все еще немного дрожал от холода, но, наевшись, почувствовал себя гораздо лучше. Расслабился, сыто рыгнул и тут же огляделся, краснея, но никто ничего не заметил.

Все были заняты ровно тем же, чем и он сам. Либо жадно едят, либо оглядываются по сторонам, пытаясь найти какую-нибудь точку опоры. Но в окружающем пространстве нет ровным счетом ничего знакомого.

Андрей инстинктивно вспомнил вылезшую из защитного костюма женщину. Она была милой, странной и милой. В чертах лица невозможно опознать какую-то конкретную национальность, но вместе с тем они не были размыты и унифицированы. (Андрей читал, что все люди в будущем будут уродливыми китайцами). Женщина проводила Андрея в столовую, усадила за стол и даже принесла поднос с едой. Это было около получаса назад.

– Спасибо большое!

– Кушайте. Как закончите, отнесите набор вот туда, – она немного наклонилась, обдавая Андрея приятным сладковатым запахом, и указала на большую дверь, на которой была табличка с римской цифрой «IV».

– Затем подождите, за вами придут и проводят в комнаты для тестирования. Хорошо?

– Хорошо, конечно! – Андрей не очень ее понимал, потому что нос уже сообщил желудку о запахе еды, и тот отвечал недовольным урчанием.

– Конечно, как скажете!

После еды их повели через коридор с высокими потолками, и Андрей хотел немного обогнать остальных, подойти к провожатому да поинтересоваться, почему все хранят странное молчание, что происходит, где они оказались, и что это еще за «тестирование», но не смог придумать слова, с которых можно было начать так, чтобы не грубить и вместе с тем показаться решительным и конкретным.

Спустя некоторое время они оказались в большом помещении, похожем на зал круглосуточного обслуживания в каком-нибудь большом банке.

Межгалактическом. Очень большом.

– Проходите к оператору, пожалуйста – сказал провожатый. – Представьтесь, назовите год и день своего рождения, а также год, в котором вы приняли участие в проекте. Далее следуйте инструкциям.

Потом провожатый прошел чуть вперед и обернулся к скучковавшимся напуганным людям.

– Друзья, добро пожаловать на станцию «Город золотой»!

***

Андрей не до конца понимал, что они говорят, но, во-первых, не хотел ударить лицом в грязь, а, во-вторых, рассчитывал изучить материалы во время подготовки, уже на орбите.

Главное – запомнить.

Вот как. Из вашего организма будет удалена вся кровь, а кровеносные сосуды будут заполнены слабым раствором бромистого радия-К. Емкость с радием-К также будет прикреплена к вашей сердечной мышце. После этого вы будете помещены в специальную капсулу, заполненную пермагатолом.

– Вам все понятно? – красивая девушка с рыжими волосами посмотрела на Андрея и одарила его дежурной улыбкой.

– Или необходимы дополнительные пояснения?

– Все предельно ясно. Спасибо.

Но, как выяснилось, времени дополнительно изучить документы по проекту Андрею не дадут.

– Это называется человеческий банк, – проговорил мужчина в желтых резиновых перчатках.

– Сам процесс называется архивация человеческого материала. Я должен повторить, что опасность для жизни имеется, хотя предварительные тесты показали, что она практически сводится к нулю.

– Я понимаю, – сказал Андрей, чувствуя, как его члены сковывает приставучий липкий страх. – Я достаточно ознакомлен с материалами проекта, спасибо. Можем начинать.

Не хотелось показаться некомпетентным. Свершалось великое дело, и Андрей теперь был его неотъемлемой частью. Успокоил он себя в итоге тем, что все-таки получит время изучить проект подробнее, но уже после того, как окажется в месте назначения, и, к тому же, если честно, цели его далеки от науки. В сущности, эти знания в его голове будут лишними. Каждый должен заниматься своим делом.

– Сначала будет немного больно, – сказал мужчина в желтых перчатках.

Андрей теперь старательно восстанавливал в памяти лицо этого человека, но вспомнить никак не получалось.

– Вы готовы?

Резкая боль пронзила бедро. Андрей, несмотря на то, что подготовился к чему-то подобному, все равно заорал.

– Потерпите. Осталось совсем немного.

Тело стало тяжелым, словно чужим. Где-то в мозгу будто бы образовалась черная дыра, которая теперь всасывала существо Андрея, как какой-то невероятной силы пылесос.

Лица родных в памяти подернулись частой рябью. Вот дочка играет на детской площадке. Бежит от песочницы, накрытой грибом из нержавейки, к скрипучим качелям, садится и начинает раскачиваться. И смеется, как ангел.

III

Человек, сидевший с другой стороны стола, старался не выдавать эмоций. Это был молодой парень, национальность которого тоже невозможно определить по внешнему виду. Андрей мог понять, кто русский, а кто, к примеру, какой-нибудь кореец или вроде того, только глядя на таких же иммигрантов, как он сам.

Вереница сонных людей, как тело длиннющего кольчатого червя, входила в одну дверь и выходила в другую.

– Что это значит? – спросил Андрей.

Он хотел бы понять, что все это значит, но мозг, к сожалению, отказывался обрабатывать входящую информацию. «Как могла произойти такая ошибка? Вам не кажется, что звучит это несколько странно, особенно учитывая контекст?».

Готовясь к своей очереди, Андрей вспомнил все слова, которые могли показаться умными.

– Как я и сказал, – человек нажимал, торопил, но мягко. – Было проведено несколько архиваций с две тысячи пятнадцатого по две тысячи сорок второй год. Каждый из этих банков должен был быть распакован в определенное время, однако обстоятельства изменились, и произошла не ошибка… вы меня неправильно поняли, произошла рокировка. Поэтому вы здесь.

Андрей выдохнул. Дышать было приятно. Он старался казаться невозмутимым.

– Хорошо, скажите, а существует ли еще христианский приход, в котором я должен был служить?

– В какой-то мере – да, существует. Это и есть ваш приход, господин Андрей, – человек махнул рукой в неопределенную сторону.

– Собственно, ваши цели остались неизменными… ну или, почти. Как только вы и ваши коллеги будете готовы, вас направят на главный буб… На первый стэнфордский тор, тот, что на орбите первого мира. А затем… Вы ведь подключены?

Андрей попытался скрыть недоумение – не вышло.

– Простите, – пришло время уточнять. – К чему меня должны были подключить, или к кому? Я, к сожалению, не совсем вас понимаю.

– Ничего страшного. Это вы меня простите. Вы ведь из семнадцатого, верно? Минуту.

Человек зачем-то прикоснулся пальцем к виску, и глаза его вдруг заволокла белая пелена.

– Все верно. Я немного поторопился, но теперь вы, так сказать, эмоционально подготовлены. Случайности не случайны, верно?

Человек улыбнулся. Андрей ничего не понял.

– Итак, – человек что-то отметил на небольшом синем голографическом дисплее, который все это время висел перед ним, как компьютер.

– Инъекцию вы получили, инструктаж активируется после подключения. Всего хорошего, господин Андрей!

Андрей хотел что-то сказать, но не придумал, что, поэтому встал, уступая место следующему в очереди, и пошел за предыдущим к следующему столу. (За каким чертом здесь столько столов?).

***

«Город золотой» казался таким огромным, будто занимал всю Солнечную систему. Но со смотровой площадки Андрей увидел еще две станции.

Увидел и понял, что «Город» на самом деле размером с песочницу.

Одна станция, та, что находилась на видимом от «Города» расстоянии, по строению была такая же, как «Город» (сеть подсказала: тороидальная). Другая, та, что дальше, и даже с камер, подключенных к нервной системе станции, казалась игрушечной – походила на два соединенных проволокой цилиндра.

Не так.

Два вращающихся в противоположных направлениях цилиндра по 15 километров в диаметре и 50 километров в длину. Каждый цилиндр имеет шесть равных участков-полос по длине цилиндра; три окна, три «района». Более того, имеет внешние «сельскохозяйственные» кольца, 20 километров радиусом, вращающиеся с разными скоростями в целях ведения разных видов сельского хозяйства.

Промышленный блок расположен в середине (позади блока спутниковых антенн), где минимальная гравитация или полная невесомость способствуют проведению некоторых операций для производства материалов. Цилиндры вращаются, создавая искусственную гравитацию на своих внутренних поверхностях. При большом радиусе цилиндр будет вращаться со скоростью в 40 оборотов в час, имитируя обычное земное притяжение. Это Остров IV, подсказала сеть – космический город-государство, в котором провозглашена прогрессивная ноократия.

Город, убивший Бога.

Андрей стоял там, на смотровой площадке, и пытался осознать, что прошло «немного больше» восьмидесяти лет, что на дворе, черт возьми, 2735-й, и Бог очень давно мертв. То есть не как у Ницше, а на самом деле. Что ноократы («первый мир» или «старый мир» – так здесь называли Землю) в какой-то момент решили отказаться от Архива Религии, и этот человеческий банк оставался замороженным до того, как к власти пришел Антон-Аполлон Градинский, представитель романо-германской лунной диаспоры, трансгуманист, проповедующий всеобщую свободу.

«Город золотой» до последнего времени тащился за «старшей сестрой» мертвым грузом. Но теперь все изменилось. Теперь к жизни возвращены представители всех когда-либо существовавших религий на земле.

Андрей стоял там, на смотровой площадке, наблюдая, как поднимается ванадиевое забрало корабля, и открывается вид на чудовищную пустую глубину слепого космоса, и пытался понять, что чувствует.

Страницы: «« 123 »»

Читать бесплатно другие книги:

В сборник включены повесть «Дядьки» и избранные рассказы. Автор задается самыми простыми и самыми ст...
Что может быть общего у светской красавицы Антонии ла Саллас, племянницы самой королевы, и обычного ...
«Большая энциклопедия ножей мира» – это богато иллюстрированная энциклопедия, в которой просто и дос...
Отправляясь в путешествие по солнечной Италии, запомните несколько важных правил:1. Остерегайтесь су...
Каждый из нас на жизненном пути вынужден постоянно делать выбор из множества вариантов. На виртуальн...
«Пнин» (1957), четвертый англоязычный роман Владимира Набокова, посвящен жизненным перипетиям одного...