Куриный бульон для души. 101 история о женщинах Хансен Марк Виктор

Я оставила коробку печенья для почтальона. Это было не больно.

Я пропустила людей в очереди в супермаркете. Это было не больно.

Я позвонила брату сказать, что скучаю по нему. И он тоже по мне скучает!

Я написала мэру письмо с благодарностью за его полезную работу. Это было не больно.

Я отнесла цветы в дом инвалидов. Это было не больно.

Я приготовила куриный бульон для больной подруги. Это было не больно.

Я поиграла с дочерью в «Карамельную страну»¹. Нам было так весело!

Я поблагодарила человека, который помог мне упаковать продукты в магазине. Он просиял.

Я разрешила ассистенту взять оплачиваемый выходной – было больно, но только чуть-чуть.

Я поиграла с собакой в мяч. Было здорово!

Я пригласила женщину, которая только что развелась, на обед и в кино. Мне было приятно.

Я сходила на массаж. Было замечательно!

Делать добро просто так – хм-м-м, это совсем не больно.

Думаю, я буду так поступать весь год.

Сэнди Эзрин

Поцелуй на ночь

Я работаю ночной медсестрой в доме престарелых. По вечерам, заступая на дежурство, я прохожу по коридору, останавливаясь у каждой двери, чтобы пообщаться с пациентами.

Кейт и Крис часто сидели над большим альбомом и разглядывали фотографии. Кейт с гордостью показывала мне снимки прошлых лет. Крис тогда был высоким симпатичным блондином; Кейт – хорошенькой брюнеткой-хохотушкой. Двое влюбленных, чьи улыбки не поблекли спустя годы. Они были такими прекрасными! Свет, льющийся из окна, освещал их белоснежные волосы и морщинистые лица.

«Как мало знают молодые о любви», – думала я.

Лишь старикам по-настоящему понятно значение этого слова; молодежь может лишь догадываться.

Когда персонал ужинал, Кейт и Крис, держась за руки, медленно проходили мимо дверей столовой. Все тут же принимались обсуждать их любовь и верность друг другу, а также – что случится, если один из них умрет. В этой паре Крис был сильнее, и Кейт зависела от него.

Отход ко сну тоже сопровождался особым ритуалом. Когда я приносила вечерние лекарства, Кейт сидела в своем кресле в ночной сорочке и тапочках и ждала моего прихода. Под нашим с Крисом строгим взглядом она выпивала таблетку. Затем Крис заботливо перекладывал ее с кресла в постель и укутывал одеялом.

Наблюдая за этой любовью и заботой, я в тысячный раз думала: «Господи, ну почему в домах престарелых нет двуспальных кроватей для супружеских пар?» Всю жизнь они спали вместе, но в доме престарелых им приходилось лежать в отдельных постелях, лишаясь привычного ночного уюта.

«Какие дурацкие правила!» – думала я, глядя, как Крис выключает ночник у кровати Кейт.

Затем он наклонялся, и они нежно целовались. Крис гладил ее по щеке, и оба улыбались.

Он поднимал боковую перегородку ее кровати, и только тогда принимал свои лекарства. Выходя в коридор, я слышала, как Крис говорил: «Спокойной ночи, Кейт», а в ответ раздавалось: «Спокойной ночи, Крис».

Однажды меня не было два дня, а когда я вернулась, то первое, что услышала, было: «Вчера утром умер Крис».

– Тяжелый сердечный приступ. Все случилось очень быстро.

– Как Кейт?

– Плохо.

Я вошла в палату Кейт. Она неподвижно сидела в своей коляске, руки на коленях, взгляд устремлен в пустоту. Взяв ее руки в свои, я сказала:

– Кейт, это Филлис.

Она продолжала смотреть в пустоту. Я мягко взяла ее за подбородок и чуть приподняла голову, чтобы она посмотрела на меня.

– Кейт, я только что узнала о Крисе. Мне очень жаль.

На слове «Крис» взгляд ее ожил. Она озадаченно уставилась на меня, как будто гадая, откуда я взялась.

– Кейт, это я, Филлис. Мне очень жаль, что Криса больше нет.

Тут ее лицо озарилось воспоминаниями. По морщинистым щекам заструились слезы.

– Крис ушел, – прошептала она.

– Я знаю, – сказала я. – Знаю.

Какое-то время мы ухаживали за Кейт, разрешая ей есть у себя в палате, окружив ее заботой.

Затем персонал постепенно вернул ее к прежнему режиму.

Часто, проходя мимо палаты Кейт, я видела ее в инвалидной коляске с альбомом на коленях. Она грустно рассматривала фотографии Криса. Тяжелее всего был вечерний отход ко сну. Ей разрешили перебраться на кровать Криса, и медсестры, укладывая ее спать, шутили и болтали с ней, но она молчала и была полна печальной отрешенности.

Через час я обнаруживала, что она все еще не спит, а лежит, уставившись в потолок.

Шли недели, а ситуация не улучшалась: Кейт была все так же беспокойна и безутешна, особенно по ночам.

Однажды ночью, войдя в ее палату и как обычно обнаружив, что Кейт еще не спит, я вдруг спросила:

– Кейт, может быть, тебе не хватает поцелуя на ночь?

Наклонившись, я поцеловала ее морщинистую щеку. И тут – словно бы я освободила водопад. По ее лицу побежали слезы, и она судорожно вцепилась в мои руки.

– Крис всегда целовал меня на ночь, – плакала она.

– Знаю, – шепнула я.

– Мне так его не хватает, все эти годы он целовал меня на ночь.

Она посмотрела на меня глазами, полными благодарности.

– Спасибо, что поцеловала меня.

Губы Кейт тронула легкая улыбка.

– А знаешь, Крис пел мне песенку, – призналась вдруг она. – А теперь я лежу всю ночь и думаю об этом.

– Что это была за песенка?

Кейт улыбнулась, держа меня за руку, прочистила горло и запела. Голос у нее от старости стал тихим и тонким, но все еще был мелодичным:

«Так поцелуй меня, милая, и мы разойдемся.

А когда я состарюсь и не смогу больше мечтать,

Этот поцелуй будет жить в моем сердце»[5].

Филлис ВолкенсПрислано Джейн Ханна

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА:

Автор этой истории Филлис Волкенс умерла через два дня после того, как мы нашли ее, чтобы получить разрешение на публикацию ее рассказа (см. Предисловие). Ее муж Стенли рассказал, как важно было для Филлис, что ее история войдет в сборник «Куриный бульон для души: 101 история о женщинах».

Для нас большая честь напечатать «Поцелуй на ночь» в память о Филлис.

Подарки

Я держу в руках книгу «Классики фантастики. Жюль Верн», на полу валяется разорванная оберточная бумага. Надпись на форзаце гласит: «Мэтту с любовью от дедушки Лорена, Сан-Франциско». Зачем мой семидесятипятилетний отец присылает моему девятилетнему сыну книгу толщиной в 511 страниц? Я раздражена абсурдностью этого подарка. Наверняка он купил книгу второпях, не задумываясь. Но откуда моему отцу знать, что может нравиться девятилетнему ребенку?

Я вспомнила, как прошлой весной мы ездили в Сан-Франциско. Отец схватил Мэтта за руку и на бегу втащил в кабинку фуникулера. Потом он подобрал с земли пятицентовую монетку и сказал:

– Смотри, Мэтт! Если положить денежку на рельс, фуникулер разрежет ее пополам!

До сих пор вижу их обоих, охваченных восхищением.

Раздражение понемногу утихает. Я смотрю в окно, на спящего на крыльце Хондо. Мы взяли его, когда ему было восемь недель. Теперь на его черной морде тут и там проступают седые шерстинки, нижние веки карих глаз обвисли. Он косолап, и между подушечек его мощных лабрадорских лап тоже торчат седые волосы. Я вспоминаю отца – как я наблюдала за растущей сединой в его бороде, пока она не стала полностью седой.

Рядом с Хондо лежит Фреклз, бордер-колли. Ветерок шевелит ее мех, и она уже не такая пятнистая, как в детстве.

Для собаки четырнадцать лет – это целая жизнь. Хондо уже угасает, его луна как будто слабеет с каждым заходом солнца. Давно пора было взять вторую собаку, и все же прошлым летом, отвозя на ранчо Фреклз, мы испытывали чувство вины перед Хондо. Но он повел себя как истинный джентльмен. Он обнюхал это дрожащее существо; она заскулила, и он облизал ее. Так, под общее виляние хвостов, родилась их дружба.

В амбаре Фреклз смотрела на Хондо как на своего наставника, гордо ожидающего, пока мы оседлаем лошадей. Подошла кошка, потерлась о лапы Хондо, и Фреклз поняла: за кошками тут гоняться не принято.

Мы отправились проведать коров, которые вот-вот должны были отелиться, и верный Хондо затрусил рядом. Фреклз поняла, что к коровам и оленям тоже приставать не следует.

И тут – словно не было этих лет! Мы кидали Хондо палку, и он приносил ее до тех пор, пока его ослабшие челюсти еще могли ее сжимать. Он как будто ожил, обретя второе дыхание. Но пробежав много миль по пыльной коровьей тропе, Хондо обессиленно рухнул в загоне: годы взяли свое. Мы ласково гладили его и трепали по загривку, и наконец он пришел в себя.

В следующий раз, отправляясь на пастбище, мы заперли его в конюшне. Он смотрел на нас сквозь деревянные перекладины, и в его взгляде читалась невыносимая боль.

– Все хорошо, старина, – сказала я. – Мы вернемся.

Но он к тому времени оглох и не слышал. Потом мы стали снова брать его с собой. Как бы мы ни заботились о нем, его луна все равно угаснет.

Снаружи по усыпанной гравием дороге проезжает машина. Фреклз слышит шум и вскакивает, навострив уши. Хондо продолжает спать. Фреклз лает – этот визгливый отрывистый лай не похож на глубокий, грудной голос, принадлежавший псу, который охранял наш дом 14 лет. Наконец Хондо просыпается – и не от шума машины, а от того, что визгливые нотки пробиваются сквозь его глухоту. Он поднимает голову и осматривается. Видит Фреклз – полную внимания и готовую охранять – и с глубоким вздохом вновь опускает голову на лапы.

Мне хочется выйти, взять голову Хондо в свои ладони, заглянуть в его карие глаза и тихонько сказать ему то, что он больше не в состоянии услышать, а может лишь почувствовать сердцем. Сказать, как мне важно, чтобы он еще немного пожил в моем мире. Но вместо этого я беру книгу и снова читаю дарственную надпись.

«Мэтту с любовью от дедушки Лорена».

Внезапно я понимаю смысл этого подарка.

Четырнадцать лет разделяют Хондо и Фреклз. Шестьдесят пять лет и тысяча миль пролегли между моим отцом и его внуком. Всего несколько лет ему осталось, чтобы делать подарки. Он так же считает каждый заход солнца, наблюдает за тем, как идет на убыль его луна. Он больше не может позволить себе роскошь тщательно выбирать подарки. Но если через десять лет Мэтт откроет эту книгу, готовясь с головой уйти под воду на 20000 лье, именно голос дедушки пожелает ему счастливого пути.

Я аккуратно кладу тяжелую книгу на стол, открываю дверь и выхожу на крыльцо. Мех Хондо поблескивает в лунном свете. Почувствовав дрожь моих шагов, он поводит хвостом из стороны в сторону.

Пейдж Ламберт

1716 писем

15 ноября 1942 года я с радостью ответила «согласна» своему жениху, одетому в новенькую, с иголочки форму американской армии. А спустя всего восемь месяцев его призвали на фронт Второй мировой войны, в неизвестную точку в Тихом океане. Когда он уходил, мы пообещали друг другу, что будем писать письма каждый день разлуки. Мы решили нумеровать каждое письмо, чтобы не сбиться со счета. Вскоре мы обнаружили, что, кроме слов любви, нам почти нечего сказать друг другу. Но эти слова мы писали в каждом послании.

Война застала моего мужа, военврача, на линии фронта. И все же, где бы он ни был, даже в самой горячей точке – на Алеутских островах, Филиппинах или Окинаве, – он каждый день находил минутку, чтобы мне написать. И не только – когда выпадал случай, он присылал мне подарки из местных материалов.

Однажды, воспользовавшись затишьем во время боя на Филиппинах, он вырезал из красного дерева изящный инструмент для вскрытия писем. На одной стороне рукоятки было аккуратно выгравировано мое имя – Луиза, на другой – «Филиппины 1944». Прошло уже 50 лет, но этот нож до сих пор лежит у меня на столе. Каждый день я вскрываю им конверты, хотя письма, которые я теперь получаю, куда менее важны, чем те, что приходили во время войны.

Иногда почты не было по нескольку дней и даже недель. В такие минуты я волновалась за своего мужа – ведь многие из его части уже погибли. Но потом почта оживала, и мне приходила сразу целая пачка писем. Я раскладывала их по номерам и неспешно, с наслаждением читала в хронологическом порядке.

К несчастью, письма проходили жесткую цензуру армии, и мне приходилось только догадываться о том, что скрывалось под «купюрами». Однажды, когда мой муж был на Гавайях, он попросил меня написать мои размеры, чтобы купить мне пижаму работы знаменитых китайских мастериц. Я ответила: 35–26 – 36 (ах, старые добрые времена!). Письмо муж получил, вот только размеры были замазаны армейскими цензорами, которые решили, что я сообщаю ему секретные сведения, используя специальный шифр.

Но пижама, как ни странно, подошла. В ноябре 1945 года война закончилась, и моего мужа наконец-то отпустили домой. Мы не виделись больше двух лет и четырех месяцев и всего один раз разговаривали по телефону. Но обещание писать письма мы сдержали, и к тому времени каждый из нас написал по 858 – то есть всего 1716 писем, которые помогли нам пережить войну.

Когда мой муж вернулся с войны, нам повезло: мы получили крохотную квартирку – учитывая тогдашнюю ситуацию на рынке недвижимости Сан-Франциско, это было не так-то легко. В этой каморке едва хватало места нам самим, и письма пришлось выбросить. В послевоенные годы мы расставались не больше чем на пару дней, так что повода писать письма не было. Но все эти годы муж проявлял ко мне, нашим детям и внукам ту же любовь, что и сразу после женитьбы.

Недавно мы отметили 53 года счастливой совместной жизни, и хотя писем тех далеких лет не осталось, любовь, заключенная в них, всегда будет жить в наших сердцах.

Луиза Шимофф

Секретный ингредиент Марты

Всякий раз, проходя через кухню, Бен думал о ней – о маленькой металлической коробочке на полке над плитой. Он бы вовсе не заметил ее, если бы Марта не повторила несколько раз, чтобы он ее не трогал. В коробочке, призналась она, лежит «секретная трава», полученная от ее матери. А поскольку бесценное содержимое нельзя было восполнить, то больше всего Марта боялась, что Бен или кто-нибудь другой нечаянно просыплет его.

Сам контейнер был такой старый, что оригинальная красная с золотым краска поблекла. Было видно, в каком месте трогали крышку – ее касались не только пальцы Марты, но и ее бабушки и мамы. Как знать, может быть и прабабушка Марты когда-то хранила здесь свою секретную траву. Бен знал, что после их свадьбы ее мать принесла эту коробочку и велела Марте постоянно использовать ее содержимое.

Так она и делала. Бен никогда не видел, чтобы Марта готовила, не достав коробочку с полки и не добавив в свою стряпню немного «секретной травки». Даже в торты, пироги и печенья она бросала щепотку этого средства. И что бы ни хранилось в контейнере, оно работало, потому что Марта была лучшей поварихой на свете. Так считал не только Бен, но и каждый, кто хоть раз побывал у них за столом.

Но почему она запретила Бену даже трогать эту коробочку? И какая она – эта «секретная трава»? Видимо, она была порезана очень мелко, потому что Бен никогда не мог разглядеть ее в еде. Марта каким-то образом умудрилась растянуть содержимое на тридцать лет их брака, и все ее блюда выходили отменными.

Бену все сильнее хотелось хоть одним глазком заглянуть внутрь, но он не решался. И вот однажды Марта заболела. Бен отвез ее в больницу, где она осталась до утра. Без нее дом казался ему пустым: Марта никогда не отлучалась так надолго. Когда подошло время ужина, Бен растерялся: что делать? Марта так любила готовить, что он никогда об этом не беспокоился.

Бен отправился на кухню, чтобы поискать что-нибудь в холодильнике, и коробочка на полке сразу бросилась ему в глаза. Она притягивала, как магнит. Он тут же отвернулся, но любопытство не оставляло его. Что же там внутри? Почему нельзя ее трогать? Что это за «секретная трава»? Сколько ее осталось?

Бен отвел взгляд и отодвинул крышку хлебницы на барной стойке. Ого! В ней лежало больше половины вкуснейшего пирога Марты. Он отрезал кусок, сел за кухонный стол – но его глаза снова вернулись к коробочке. Что плохого, если он заглянет внутрь? Почему Марта устроила из этого такую тайну?

Бен откусил кусок пирога; внутри него шла борьба. Наконец сопротивляться стало невозможно. Он аккуратно снял коробочку с полки, больше всего на свете боясь рассыпать ее содержимое.

Заглядывая внутрь, он испытывал почти священный ужас. Но… глаза его расширились от удивления: коробочка была пуста! Только на дне лежал свернутый клочок бумаги. Большая рука Бена с трудом пролезла внутрь. Аккуратно приподняв бумажку за уголок, он развернул ее и поднес к свету. На листке было написано несколько слов – Бен узнал почерк матери Марты: «Марта, во все, что ты делаешь, добавляй щепотку любви».

Бен вздохнул, положил записку на место, поставил коробочку на полку, вернулся за стол и доел пирог.

Теперь-то он понял, почему пирог был таким вкусным!

Прислано Дот АбрахамЖурнал «Reminisce»

Глава 2

Об отношении и самооценке

Мы не выбираем, как и когда умирать. Но от нас зависит, как мы проживем эту жизнь.
Джоан Баэз, певица и автор песен

Дом там, где сердце

Самый тяжелый момент в моей жизни – когда я ехала за машиной «Скорой помощи», увозившей мою близкую подругу Элис в лечебницу. Как вспышка молнии среди хмурого апрельского неба, в памяти всплыла записка, которую Элис нацарапала в больничной палате: «Не позволяй им засунуть меня в это место!» Но Элис пробыла в больнице дольше положенного срока, и я не могла помешать ее переводу. Она была не в состоянии дышать без вентиляционного аппарата и нуждалась в комплексном круглосуточном лечении. Руки мои были скованы невидимыми оковами – совсем как руки Элис по ночам, чтобы не дать ей во сне нечаянно выдернуть трубки.

С детства мы с Элис были соседями. Она жила одна и с радостью приняла меня в своем сердце и чудесном большом доме из красного кирпича. Гостеприимство было для Элис естественной вещью. Она преподавала искусство, и голова ее была полна творческих проектов в любое время дня и ночи.

Мне нравилась ее старомодная мебель и уютный творческий беспорядок из серии «кое-что из ничего»: разные безделушки, стопки книг, маленькие подарочки для случайно зашедших друзей.

Лечебница гудела от кипучей деятельности и последних технологий; там была даже кухня, столовая и кабинет, – совсем как дома. Но это был не дом. Для Элис худший из ее кошмаров стал явью. В то утро, когда она увидела выстроившихся в ряд пациентов в колясках, – словно машины, вставшие на красный цвет, который никогда не сменится зеленым, – она сокрушенно покачала головой. По ночам она была прикована к постели, и ее глаза, не мигая, смотрели в пустоту, словно окна нежилого дома.

Зато персонал лечебницы организовал для Элис успешную программу реабилитации дыхания. Шли месяцы, а мы все цеплялись за надежду, что когда-нибудь она вернется в свой дом, который так любила. Но потом Элис пережила несколько рецидивов, и деньги на медицинские расходы кончились.

И вот в один совсем не прекрасный день на заборе дома Элис появилась табличка «ПРОДАЕТСЯ». Вскоре выстроилась очередь из покупателей – они копались в ее вещах и уносили с собой бесценные семейные реликвии. Со стороны зрелище напоминало похоронную процессию. Такое должно происходить после смерти, в отчаянии думала я, а не когда близкий человек еще жив и мечтает вернуться домой.

Я оплакивала не только беду Элис, но и свою собственную. Никогда больше не окунуться мне в теплую атмосферу ее дома. Несколько недель я не могла заставить себя навестить Элис. Горе шло за мной по пятам, настигало в самый неподходящий момент, стояло за спиной, когда я работала – в ту пору я занималась дизайном журнальных обложек.

Однажды поздно вечером я все-таки решилась к ней заглянуть. Она спала, и в неверном сумеречном свете поднятые перила ее кровати показались мне тюремной решеткой. Все ее скромные принадлежности были сложены кучкой на кровати: сумка, коробка с салфетками, недорисованные эскизы, ручки и прочие канцтовары. Взгляд мой упал на рулон наклеек с адресами. На них был адрес лечебницы, а не дома Элис, который мы обе так любили. Я с трудом сдержала слезы – так трагична была вся эта ситуация. Приходилось смириться с тем, что именно этот адрес станет для Элис постоянным, пока она не попадет на небеса.

– Боже милостивый, – молила я. – Помоги нам обеим… сделай что-нибудь.

Я похлопала Элис по плечу, чтобы разбудить, и зажгла ночник у ее крохотной кровати.

– Это я, Роберта, – шепнула я, стараясь придать голосу веселые нотки.

Лицо Элис озарила улыбка. В темноте ночи она казалась странно многообещающей.

– Опусти мои перила, милая, – попросила она. Затем подтянула ноги, чтобы освободить для меня место, и похлопала по нежно-розовому покрывалу, взбивая его, чтобы я могла сесть на край постели.

Я присела между Библией и требником. Они были разложены в ногах кровати, словно коврик с надписью «Добро пожаловать!».

– Я припасла для тебя кое-что с ужина, – сказала она, доставая из тумбочки две ванильные вафли в бумажной салфетке.

– Элис, это же мои любимые! – выдохнула я. – Ты не забыла!

– Загляни за занавеску. Там для тебя есть еще кое-что.

В коробке из-под резиновых перчаток, обернутой в веселенькую бумагу, стояла баночка с саше. Элис помешала его пальцем, чтобы выпустить на волю пряный аромат.

– Корица, – пояснила она. – Чтобы у тебя на кухне всегда вкусно пахло.

Накануне вечером я пила дорогой кофе с печеньем за столом, накрытым старинной кружевной скатертью и сервированным тончайшим хрусталем и фарфором. Идеальная картинка, которая через несколько месяцев будет красоваться на обложке глянцевого журнала о декоре. Но все это не шло ни в какое сравнение с искренним жестом Элис, ведь она делилась последним, что у нее было.

Внезапно тоска в моей душе сменилась умиротворением от осознания простой истины: дом там, где твое сердце, он с тобой повсюду, где бы ты ни был.

Это была одна из наших лучших встреч с Элис. Мы вспоминали ее старый дом и благодарили Господа за новый. Она с волнением сообщила мне, что ведет кружок рукоделия, а я радостно приняла ее совет по выбору обоев в мою комнату. Когда пришла пора уходить, Элис заковыляла вслед за мной по длинному коридору.

– Обо мне здесь прекрасно заботятся, – заверила она меня. – Даже газонокосильщика искать не нужно.

Я направилась к машине, а Элис остановилась в дверях. На ней был новый халат, который я ей привезла. Она помахала мне и послала воздушный поцелуй. Уходя, я краем глаза увидела, что она уже смеется вместе со своей новой семьей. Молитвы и ее искреннее гостеприимство сделали свое дело. Сердце Элис нашло свой дом, а вместе с ним – и мое.

Роберта Л. Месснер

Притча о двух городах

Путник пришел в большой город и спросил сидящую у дороги женщину:

– Какие люди живут в этом городе?

– А какие они были там, откуда ты пришел?

– Ужасные, – ответил путник. – Злые, бесчестные, в общем, отвратительные.

– Что ж, – сказала женщина, – таких ты найдешь и здесь.

Едва ушел первый путник, как появился второй, и тоже спросил о жителях города. И снова старуха попросила его рассказать о людях там, откуда он пришел.

– Хорошие люди: честные, трудолюбивые, щедрые. Мне было жаль с ними расставаться, – сказал путник.

– Значит, ты встретишь их и в этом городе, – молвила мудрая женщина.

Лучшее из лучшего

А русалкам куда?

Что подходит одной душе, не подойдет другой. Может быть, то, чем вы занимаетесь, покажется окружающим странным.
Эйлин Кэдди, писатель

«Великаны, колдуны и гномы» – так называлась наша игра.

Родители ушли по своим взрослым делам, оставив на меня 80 детей в возрасте от 7 до 10 лет. Я собрал эту армию в церковном зале и объяснил правила игры. Играют почти как в «камень-ножницы-бумага», только процесс немного сложнее и предполагает более обдуманные ходы. Но в конечном счете все сводится к обычным догонялкам, где все бегают и кричат до тех пор, пока становится совершенно не понятно, кто на чьей стороне, кто победил, а кто проиграл. Распределить целую ораву галдящих школьников на две команды, рассказать про игру, обговорить индивидуальный имидж команд не так-то просто, но мы взялись за дело с правильным настроем.

Когда общий ажиотаж достиг предела, я крикнул:

– Теперь вам нужно решить, кто вы: ВЕЛИКАН, КОЛДУН или ГНОМ!

Все загомонили, определяясь, и среди этой куча-мала я вдруг почувствовал, как меня кто-то легонько дергает за штанину.

Маленькая девочка, глядя на снизу вверх, серьезно спросила:

– А русалкам куда?

– Русалкам? – переспросил я после долгого – очень долгого! – молчания.

– Да. Видишь ли, я – русалка.

– Русалок не бывает.

– Еще как бывает, я же есть!

Она не относила себя ни к великанам, ни к колдунам, ни к гномам. Она уже выбрала свою категорию и не собиралась стоять в сторонке, пока другие играют, – она была твердо намерена участвовать, не поступившись своим достоинством и личностью. Осталось лишь определить место русалок. То, что оно найдется и что я знаю, где оно, не вызывало у нее сомнений.

Но где же оно – место для русалок? Для тех, кто не похож на других, кто не вписывается в общепринятые нормы и не помещается в стандарты и рамки? Ответ на этот простой вопрос – залог успешной организации школы, нации и целого мира.

Что я ответил? Что ж, мне иногда удается дать правильный ответ:

– Место русалки – здесь, рядом с Морским царем! (Вернее, рядом с его Шутом, подумал я про себя.)

Так мы и стояли, взявшись за руки, вместе проверяя выстроившиеся перед нами отряды великанов, гномов и колдунов.

Это неправда, что русалок не бывает. Во всяком случае, одну из них я знаю лично – ведь я держал ее за руку.

Роберт ФулгамПрислано Рашон С. Гетер

Пират

Мы видим вещи не такими, каковы они есть, а такими, каковы мы сами.
Анаис Нин, писатель

Однажды, когда миссис Смит сидела в приемной у врача, в кабинет вошли маленький мальчик и его мама. Миссис Смит обратила на него внимание, потому что на одном его глазу была повязка. Она поразилась тому, с какой небрежностью он относился к потере глаза.

В тот день пациентов было много, так что миссис Смит успела поболтать с матерью мальчика, пока он играл с солдатиками. Сначала он сидел тихо, расставив своих солдатиков на подлокотнике стула. Затем так же тихо перебрался на пол, поглядывая на маму. Наконец миссис Смит решила спросить мальчика, что случилось с его глазом. Он задумался, затем приподнял повязку:

– Ничего с ним не случилось, просто я пират! – и продолжил играть.

Миссис Смит потеряла ногу ниже колена после автокатастрофы и пришла к врачу узнать, достаточно ли она зажила, чтобы подобрать протез. Она собрала все свое мужество и все-таки чувствовала себя инвалидом. Умом она понимала, что потеря ноги не должна влиять на ее жизнь, но в душе никак не могла преодолеть этот барьер. Врач посоветовал ей метод визуализации, и она изо всех сил пыталась выстроить в воображении оптимистичную картинку. И все равно мысленно она видела себя инвалидом.

Но слово «пират» изменило ее жизнь. Внезапно она представила себя Долговязым Джоном Сильвером, стоящим на палубе пиратского корабля. Ноги у нее широко расставлены, одна – деревянная. Руки уперты в бока, голова высоко поднята, плечи развернуты. Она улыбнулась надвигающемуся шторму. Шквалистый ветер развевал ее плащ и волосы. Мощная волна разбилась о борт корабля, обдав ее холодными брызгами. Судно накренилось и взревело, борясь с бурей. Но она стояла – непоколебимая, гордая, бесстрашная. В этот миг образ инвалида исчез без следа, на смену ему пришла новообретенная храбрость.

Через несколько минут ее вызвала медсестра. Когда она неуклюже направилась к кабинету на своих костылях, мальчик посмотрел на ее ногу:

– Леди, – спросил он. – А что у вас с ногой?

Его мама ужасно смутилась.

Миссис Смит посмотрела на свой обрубок и ответила с улыбкой:

– Ничего. Просто я тоже пират.

Марджори Уалле

Что ты взрастишь в себе?

Наше богатство не в том, чем мы владеем, а в том, без чего не можем обойтись.
Иммануил Кант, философ

Квартира у Сэнди такая маленькая, что, придя домой с покупками, она первым делом думает, что передвинуть, чтобы освободить для них место. Каждый день она трудится не покладая рук, чтобы обеспечить себя и свою четырехлетнюю дочь – пишет статьи и делает разную случайную работу. Бывший муж давно скрылся в неизвестном направлении и, возможно, никогда больше не появится на горизонте. Машина часто решает взять выходной и отказывается заводиться. Тогда передвигаться приходится на велосипеде (если, конечно, погода позволяет), пешком или просить о помощи друзей.

Сэнди даже не мечтает о том, без чего не может обойтись большинство американцев: о телевизоре, микроволновке, магнитофоне и дорогих кроссовках. Весь ее скромный заработок уходит на простую, но сытную еду, теплую одежду, однокомнатную квартиру, выплату студенческого кредита, книги для дочери, самые необходимые лекарства и редкие утренние походы в кино.

Сэнди оббила, наверное, все пороги, пытаясь найти приличную работу, но везде что-то не так: то ей не хватает опыта, то должность неподходящая, то график не оставляет времени на общение с ребенком.

В истории Сэнди нет ничего необычного: многие родители-одиночки и пожилые люди вынуждены бороться с экономической структурой, застряв между финансовой стабильностью и нищетой, позволяющей получать субсидии от правительства.

Но Сэнди отличает ее взгляд на вещи.

– Вещей у меня не так уж много, да и в концепцию «американской мечты» я не вписываюсь, – призналась она мне с искренней улыбкой.

– Это тебя беспокоит? – спросил я.

– Иногда, – вздохнула она. – Когда я вижу ровесниц моей дочери в красивой одежде, с кучей игрушек, ездящих в дорогих машинах и живущих в больших домах, мне становится грустно. Все мы желаем добра своим детям.

– И все же ты не ожесточилась.

– Зачем? Мы ведь не голодаем, не мерзнем, и все, что нужно для жизни, у меня есть.

– Что же это? – спросил я.

– Я считаю, что сколько бы у тебя ни было имущества и сколько бы ты ни зарабатывал, по-настоящему нужно оберегать только три вещи, – ответила она.

– Что значит «оберегать»?

– Ну, следить, чтобы никто не отнял их у тебя.

– И что же это за вещи?

– Во-первых, твои эмоции; во-вторых, твои друзья; и в-третьих, то, что ты взрастишь в себе, – не задумываясь, ответила она.

Для Сэнди «эмоции» – это не что-то масштабное. Это простые радости от общения с дочерью, от прогулок по лесу. Это удовольствие послушать музыку, принять горячую ванну или испечь хлеб.

О друзьях она говорит больше:

– Настоящие друзья – это те, кто всегда с тобой, даже если они на время исчезают из твоей жизни. Вы можете встретиться спустя годы там же, где расстались, и даже когда они умирают, то все равно остаются жить в твоем сердце.

Что же до эмоций, которые каждый сам в себе взращивает, об этом Сэнди сказала:

– Это зависит от человека. Я, например, не даю волю горечи и грусти.

– А какие же эмоции ты стараешься растить? – спросил я.

Сэнди тепло посмотрела на свою дочку, затем – снова на меня. Глаза ее светились нежностью, благодарностью и искрящейся радостью.

– Вот эти, – ответила она.

Филип ЧардЗаписано Лори Уолдрон

Бабушка Руби

Как мать двух весьма активных мальчиков семи лет и одного года, я всегда боюсь, что они что-нибудь сломают в доме, который я с такой любовью обставляла. В азарте игры они могут нечаянно столкнуть со столика мою любимую лампу или еще как-нибудь нарушить тщательно наведенный порядок. В такие опасные моменты я вспоминаю слова моей мудрой свекрови Руби.

У Руби шестеро детей и тринадцать внуков. Она – само воплощение мягкости, терпения и любви.

Однажды на Рождество все дети и внуки, как обычно, собрались у Руби. Всего за месяц до этого она купила чудесный белый ковер вместо прежнего, который служил ей верой и правдой больше 25 лет. Руби очень нравилось, как новый ковер вписывается в интерьер.

Мой деверь Арни вручил подарки племянникам и племянницам – их любимый домашний мед с собственной пасеки. Все были в восторге. И тут как назло восьмилетняя Шина пролила мед из своей баночки прямо на бабушкин новый ковер, растянув след по всему первому этажу.