Триумф броненосцев. «До последнего вымпела» Коротин Вячеслав
– Ох! – Василий чуть не подпрыгнул от радости. – Как себя чувствует Николай Оттович?
– Слабы очень. Так пойдете или что мне передать?.. – несмело промолвил матрос.
– Сергей Николаевич, – повернулся врио командира «Пересвета» к Тимиреву, – побудете за меня с четверть часа?
– О чем речь, Василий Михайлович, – доброжелательно кивнул штурман. – Только не задерживайтесь – «Жемчуг» к нам повернул. Негоже, чтобы вы общение с адмиралом мне передоверили. Наилучшие пожелания Николаю Оттовичу передавайте.
Соймонов спешно поблагодарил и мгновенно устремился вслед за вестовым. Через две минуты он уже находился в лазарете.
Эссен выглядел достаточно неважно: голова забинтована, кровь просочилась через ткань, лицо такое бледное, что почти не отличалось по цвету от бинтов.
Губы с трудом зашевелились:
– Как там дела, Василий Михайлович? – голос командира был еле слышен.
– Все в порядке, Николай Оттович, – поспешил успокоить командира лейтенант. – «Якумо» добили, «собачку» добили, еще и одну из «сим» угробили. Идем на соединение с эскадрой.
Губы Эссена обозначили улыбку.
– Браво! Быть вам адмиралом, лейтенант Соймонов, – лицо капитана первого ранга стало даже слегка розоветь.
– Все! – вмешался старший врач Александровский. – Дальнейший разговор я запрещаю. Ступайте, Василий Михайлович.
– Но…
– Здесь распоряжаюсь я. Ступайте!
Василию не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Причем даже без особого внутреннего протеста: во-первых, он убедился, что состояние Эссена не вызывает серьезного беспокойства, а во-вторых, приближался командующий на «Жемчуге». Очень не хотелось, чтобы в диалог с адмиралом вступил не он, замещающий командира, а Тимирев – черт знает что получается: лейтенант вступил в командование броненосцем, а на мостике отсутствует…
Успел.
– Адмирал не вызывал?
– Все в порядке, Василий Михайлович. Пока с крейсера ни о чем не запрашивали. Судя по всему, собираются через рупор пообщаться. Оно и проще, конечно.
«Жемчуг» находился уже в пяти кабельтовых и продолжал приближаться. Не вызывать же корабль под адмиральским флагом. На «Пересвете» ждали инициативы от начальства.
А на крейсере, казалось, не особо и торопились начать диалог: корабль проскочил за корму на контркурсе, развернулся, догнал броненосец, и только когда оказался выведен «борт о борт» на дистанции около полукабельтова между ними, с «Жемчуга» донеслось жестяное:
– Доложите о состоянии!
Выслушивая обратный доклад Соймонова, желчный и суровый адмирал просто ликовал в душе. Конечно, то, что звучало через рупор с броненосца, было предельно лаконично, но все же более развернуто, чем скупые телеграммы или флажные сигналы.
Вирен даже жалел, что не имеет возможности обнять этого славного юношу, которому выпало командовать в бою аж целым броненосцем. И ведь успешно командовать!
Роберт Николаевич поймал себя на мысли, что молодого лейтенанта практически нечем награждать: в кавторанги точно не произведут, Георгия он уже имеет… Разве что Святого Владимира с меами… Командующий флотом дал себе слово, что костьми ляжет, но эту награду для старшего офицера «Пересвета» выбьет.
Однако радужное настроение немедленно улетучилось, когда поступил доклад о приближающихся миноносцах противника.
Да, их было всего четыре, но они смогут навести на эскадру чуть ли не все минные силы, находящиеся в этом районе. Раздумывать было некогда:
– Передайте Ухтомскому, чтобы принимал командование броненосцами и отходил… Сначала на север, а с темнотой пусть поворачивает на восток. «Жемчугу» атаковать японские истребители.
– Ваше превосходительство, – поспешил уведомить адмирала Левицкий, – «заплатку» на пробоину мы, конечно, положили, но давать ход более семнадцати узлов очень рискованно – может сорвать.
– Не надо больше семнадцати, – начал раздражаться Вирен. – Необходимо отогнать японские миноносцы с их курса до наступления темноты. Задача ясна? Командуйте к повороту!
«Жемчуг» прервал диалог с «Пересветом» по голосовой связи и стал разворачиваться на юг.
На юг, откуда наплывали дымы четырех японских истребителей.
Капитан второго ранга Судзуки мысленно проклял небеса, когда увидел, что ему навстречу направляется крейсер типа «ужас миноносцев». Тем более что «Жемчуг» имел возможность ходить по «малой дуге», что более чем компенсировало разность в скорости его и японских контрминоносцев.
А с кормовых румбов медленно, но верно набегал «Олег», который с первого раза упустил Четвертый отряд и жаждал реванша.
До темноты оставалось не более получаса – еще немного, и русские броненосцы растворятся в ночи…
Даже их генеральный курс будет неизвестен.
– Немедленно передать по радио: «Сиракумо» следовать за мной вправо, «Синономе» и «Сазанами» идут влево. Установить контакт с броненосцами противника!
Не получилось: «Жемчуг» выкатился напересечку курса первой пары и встретил ее огнем, а другие два миноносца просто не успевали…
Ночь упала на Японское море.
«Полтава» под флагом Ухтомского, согласно приказу командующего флотом, возглавила колонну из семи броненосцев (считая «Адмирала Нахимова» одним из них).
«Пересвет» дождался эскадры и плавно вписался в кильватер «Победы», которая до этого шла концевой.
– Владимир Сергеевич, – обратился к старшему штурману Василий, – вы бы сходили пока перекусили – я ведь намерен просить вас практически всю ночь находиться на мостике.
– Благодарю, Василий Михайлович, – не преминул оценить заботу исполняющего обязанности командира броненосца Тимирев. – Действительно, с утра маковой росинки во рту не было. Каким временем я располагаю?
– Полчаса у вас точно есть. Рекомендую сразу отправляться к старшему баталеру – Денисов убит, а в бою было не до выяснения вопросов его замещения. Командирский и офицерский буфеты уничтожены. Так что придется удовлетвориться консервами с вчерашним хлебом.
– Не надо меня пугать такой ерундой – я сейчас и самого баталера съесть готов, – улыбнулся штурман. – Благодарю!
Тимирев немедленно покинул мостик, а Василий жутко ему позавидовал: он ведь тоже не имел возможности с самого утра хоть что-нибудь отправить в собственный желудок. Причем когда согласно приказу адмирала «команда имела время обедать», старшему офицеру «Пересвета» было совсем не до питания – проблем на корабле хватало…
Благо, что вспомнил цусимский опыт и попросил принести себе на мостик чай и подобие бутербродов – сухари с консервированной индюшатиной.
– Как дела, командир? – на мостик броненосца взлетел Черкасов.
– Это я тебя хочу спросить: как дела в твоем хозяйстве? – не остался в долгу Соймонов.
– Все более или менее в порядке, господин командир… – попытался пошутить старший артиллерист, но Василий немедленно вскинулся по этому поводу:
– Слушай, тезка, я эту должность выпрашивал?..
Тут Соймонов понял, что устраивать разборки в присутствии матросов не стоит, и жестом пригласил Черкасова на правое крыло мостика.
– Так что скажешь, Василий Нилович? – старший офицер броненосца, ныне исполняющий обязанности командира корабля, был заведен не на шутку.
– Вась, ты чего? – оторопел от такого натиска Черкасов. – Шуток не понимаешь?
– А можно не демонстрировать остроумие? – лейтенант и сам начал понимать, что явно горячится, что наносит обиду тому, кого вместе с покойным уже Денисовым считал одним из лучших друзей на корабле. – Понимаешь, мне и так со всех сторон осуждающие взгляды мерещатся: мол – выскочка, вчерашний мичманец заслуженными лейтенантами командует. Поэтому… Впрочем, в любом случае извини за резкость. Еще ведь и день такой, и события… На нервах постоянно.
– Да понимаю. И ты извини. Не подумав я ляпнул. Ну, то есть не пытаясь представить, каково тебе в своей «шкуре». Даже не задумывался, – Черкасов бросал короткие фразы, чтобы смысл каждой был понят и принят. – А переживаешь ты напрасно: дорогу никому не перешел, свою, далеко не самую комфортную должность получил по делу. Служишь честно. И эффективно, кстати. И матросы тебя уважают, несмотря на молодость, и среди офицеров авторитетом пользуешься, поверь.
Так что перестань напрягаться и служи спокойно. В жизни достаточно реальных проблем, чтобы искусственные себе придумывать.
– Понято. Принято. Спасибо. Извини за горячность, – еще более короткими фразами отозвался Соймонов. – Забудем. И вернемся к тому, на чем закончили: что с пушками?
– Вполне пристойная ситуация: в башнях изменений нет, снарядов тоже. Кроме сегментных. Боеспособны четыре шестидюймовки правого борта и три левого. Треть противоминной артиллерии вышла из строя. Подробности, если хочешь, будут позже. Достаточно?
– Люди?
– Потери незначительные: убито четверо комендоров, ранено одиннадцать. В том числе мичман Буткевич. А в целом – не настрелялись, паразиты, если верить расчетам пушек, то просто требуют догнать еще какого-нибудь японца.
– Сейчас перекусят, чаю попьют, и не добудишься их, когда стрелять потребуется, – устало улыбнулся «командир». – К Николаю Оттовичу не заглядывал?
– Спит. Александровский явно его чем-то соответствующим напоил. И стоит как Цербер у дверей лазарета. Крут наш эскулап, когда в его епархию сунуться пытаешься. Кстати, я бы тоже всхрапнуть часик-другой не прочь. Да и тебе не помешало бы.
– Ты иди, а я утра дождусь – нервно очень.
– Так понятно, я тоже не в каюте завалиться собираюсь. Но не сейчас – еще часик-полтора компанию тебе составлю.
– А вот этого не надо, – возразил Соймонов. – Иди, поспи пару часиков, если японцы позволят. Вон – Тимирев уже возвращается. Негоже нам всем вместе тут глаза таращить. Утром, если все в порядке будет, попрошу и меня подменить на часок-другой.
– Ну, раз гонишь, – улыбнулся Черкасов, – упираться не буду. В случае чего – я в левом носовом каземате пристроюсь.
– Не очень там комфортно…
– Да черт с ним. Зато рядом. А я бы и в таком «дискомфорте» часов десять продрых бы за милую душу, только бы предоставили такую возможность. Ладно. Удачи!
– Спасибо на добром слове. Отдыхай – ты мне скоро понадобишься свежим и бодрым, – Василий доброжелательно проводил Черкасова на отдых, а сам уже внутренне сжался от предвкушения бессонной и почти наверняка чрезвычайно нервной ночи.
Она и потянулась. Василий успел здорово осточертеть рулевому, который уверенно держал «Пересвет» на курсе и не терял свет кормового фонаря «Победы». Но Соймонов все равно здорово волновался и боялся, что броненосец под его командованием потеряет впереди идущего мателота.
Тимирев с полчаса иронически поглядывал на взволнованного лейтенанта и не вмешивался. Однако, в конце концов, он решил успокоить исполнявшего обязанности командира:
– Не беспокойтесь, Василий Михайлович. Если кому и доверять, то Новоселову – не первый год за штурвалом, если он за кормушку «Победы» не удержится, то и никто не сможет.
– Уверены?
– Да кто же может быть уверен в таких вещах абсолютно? Просто он – один из лучших рулевых на флоте и несомненно лучший на броненосце. Правильнее всего будет его просто не отвлекать, поверьте.
– А что мне остается? – улыбнулся Василий. – Уговорили. И извините, Владимир Сергеевич, что не имею возможности отпустить вас отдохнуть – очень напряженная обстановка…
– Совершенно излишние извинения, не беспокойтесь на этот счет. Можете даже сами спуститься прикорнуть на некоторое время – вы же с утра на ногах, и в таком нервном напряжении…
– Ну уж нет: если я иллюминаторы задраю – не добудитесь потом, я себя знаю, – усмехнулся в ответ Соймонов. – Стоим на мостике и вертим головой во все стороны.
Потянулись минуты и часы нервного напряжения. Прервал оное корабельный кок Перец, заявившийся прямо на мостик с судками перед самой полуночью.
– Вот, ваше благородие, – слегка смущаясь, подвинул принесенное «флотский кулинар» лейтенантам, – ночь длинная и холодная. Соизвольте горяченького откушать!
Чего-чего, но такого офицеры никак не ожидали. Когда идет бой – камбуз не работает: не хватает еще дополнительный огонь разводить, когда корабль и так в огне. Есть передышка – получи консервы и сухари. Ну, и как максимум – теплый чай. И все. А тут…
– Перец, а откуда это? – слегка обалдевшим голосом спросил Василий.
– Так вы же с утра не снедали, вся команда беспокоится… – слегка приврал Перец: на самом деле, придя покурить к фитилю, он услышал реплику: «А наш старшой-то целый день не жрамши на мостике стоит, да еще, судя по всему, и ночью не спустится…»
Нельзя сказать, что Василия «самозабвенно любила вся команда» – не та у него была должность, чтобы «всеобщую любовь» снискать, но подавляющее большинство матросов и кондукторов очень даже с уважением относились. Особенно после краткого «правления» Белозерова – имели возможность сравнить. Да и успели пересветовцы пообщаться на берегу с матросами других кораблей эскадры, где в основном старшие офицеры после Цусимы тоже сменились…
Перец для себя решил сразу: «Я не я буду, если этого парня голодным на целые сутки оставлю».
На камбузе он немедленно развел огонь, прикинул, что и из чего можно сотворить…
– Ого! – Пар, шедший от открытого судка, просто валил с ног своим ароматом. Василий понял, что даже рулевому придется отжалеть часть принесенного позднего ужина, иначе тот неспособен будет адекватно выполнять свои обязанности.
Теоретически то, что сотворил Перец на камбузе, можно назвать гречневой кашей с тушенкой… Нет! В судке парил и испускал ароматы «плов» из, как это ни странно, гречневой крупы, консервированного мяса и имевшихся в распоряжении повара овощей. Каким образом умудрился сотворить такое пересветовский кулинар, но факт оставался фактом: Тимирев изначально не собирался присоединяться к «ужину» – он уже успел перекусить, как и большинство экипажа, консервами. Но сшибающий с ног запах заставил прикусить язык и с благодарностью принять от кока тарелку с горячим «яством».
На ближайшие десять минут броненосец остался без командования: на мостике были слышны только звяки ложек по фарфоровым тарелкам. Молодые организмы офицеров интенсивно требовали своего, а целый день, проведенный без возможности нормально поесть, – наилучшая приправа к любой пище. А «каша-плов», приготовленная Перцем, была и сама по себе очень хороша.
Первые две ложки Василий просто «всосал» в пищевод, практически не пережевывая, потом начал слегка отличать питание от еды и почувствовал не только животное удовлетворение, а и удовольствие при употреблении столь позднего ужина. И не только физиологическое: у кают-компании имелся свой повар – вольнонаемный. Именно он всегда готовил для офицеров и командира. Сегодня ему было сказано, что во время боя офицеры обойдутся консервами – он и не напрягался. Никаких претензий – и обошлись бы.
Но забота кока, готовящего для команды, не могла не тронуть душу молодого лейтенанта – ведь никто не обязывал Перца сооружать в кастрюле то варево, что он принес на мостик. Инициатива была исключительно его. А это что-нибудь да значит…
И Соймонов, когда лопал за обе щеки гречку с тушеным мясом и прочим, чуть ли не плакал. От удовольствия, конечно: если матросы поступают так, как в этот раз, то, наверное, из него получается не самый худший из старших офицеров, значит, он умудрился совместить требования Устава с человеческим отношением к людям… До жути хотелось хоть как-то отблагодарить кока за его заботу, но, как назло, наличных денег у Василия с собой не имелось. Не к кресту же представлять за такое…
Но к моменту «облизывания ложки» решение, хоть и сильно компромиссное, было найдено:
– Спасибо тебе, братец – спас двух офицеров от голодной смерти, – в темноте улыбку лейтенанта разглядеть было затруднительно, но интонации голоса ее подразумевали. – Будешь до конца службы получать двойную винную порцию. Я распоряжусь.
– Тройную, – вмешался Тимирев. – За мой счет третья чарка. Обещаю. Спасибо тебе!
– Премного благодарен, ваши благородия, – слегка оторопел кок, – только непьющий я. Почти. Чарки государевой вполне хватает.
Вот ведь!..
– Хорошо – завтра подойди ко мне после… – и Василий сам не смог продолжить фразу: а после чего подойти? Банальная логика подсказывала, что с рассветом или чуть позже не имевший отдыха уже вторые сутки молодой организм возьмет свое и безжалостно свалит лейтенанта на койку. Только какие-нибудь экстремальные обстоятельства смогут этому помешать… – Нет, я к тебе сам завтра наведаюсь, если до утра доживем.
Перец видел смятение и тень раздражения на лице старшего офицера и уже начал немного жалеть о том, что сделал. Спал бы уже в своей койке и не заморачивался проблемами, которые его не касаются. Зачем, спрашивается, было делать то, что не обязан? В результате получилось…
И все равно: корабельный кулинар ни разу не пожалел о потраченном времени на эту стряпню – он сделал то, что велела ему совесть, а дальше – пусть хоть взыскание накладывают, хотя такого, конечно, не предвидится.
– Факелы на правом траверзе! – крик сигнальщика отвлек офицеров (да и не только) к более насущным проблемам.
Факелы… Это не иллюминация на празднике, это выбросы искр из труб идущих на форсаже кораблей. И в данной ситуации сомнений не было, что корабли вражеские. Миноносцы. Которые наверняка ищут русскую эскадру и жаждут всадить мину в борт какого-нибудь броненосца.
Может, японцам и следовало быть немножко поскромней, не пытаться догнать корабли русского флота поскорее, не использовать предельные скорости… Но очень уж хотелось. Хотелось отомстить, хотелось затоптать ненавистных гайдзинов в волны, хотелось, до жути хотелось категорически изменить итоги сегодняшнего, вернее, уже вчерашнего сражения. Или хотя бы скрасить его результаты.
– Передать по казематам и батареям, – Василий с трудом сдержался от перехода на крик, – огня не открывать! Только в случае попадания миной!
Боевого освещения не открывать!
Вообще-то приказ «Не делать» в армии и на флоте излишен, приказывают обычно «Делать!»… Но это теоретически. А на практике сейчас, после напряжения дневного боя, напряжения ожидания минных атак японцев нервы могут сдать запросто…
Хоть комендорам уже, наверное, сто раз сказано, что только минное попадание, результативное минное попадание может служить поводом для открытия огня без приказа по миноносцам ночью, что там, на миноносце, не знают точно ни курса нашего корабля, ни его скорости, ни расстояния, что мина почти наверняка не попадет, а если и попадет, то может и не взорваться, что после этой попытки миноносец и броненосец потеряют друг друга в темноте…
А вот выстрелы неминуемо привлекут все «шакалье», что рыщет на представимом расстоянии, и тогда шансы схлопотать минную пробоину многократно возрастают.
Все так. Но люди есть люди. И напомнить им в данной ситуации приказ «Огня не открывать!» было совсем не лишним.
Обошлось. Японские миноносцы эскадру не нашли, и, когда начал сереть восток, все русские броненосцы оставались целы и невредимы. Тем более что японцы никак не ожидали, что их заклятые враги возьмут во мраке курс на восток, а не на север.
– И почему меня не разбудили? – на мостик, еще позевывая, поднялся Черкасов.
– Чтобы отдохнул как следует, – Соймонов приветливо кивнул своему другу, – тебе сейчас командование принимать – нам с Владимиром Сергеевичем впору спички между век вставлять.
– Именно так, – поддержал Василия Тимирев, – по ощущениям, даже если сейчас миноносцы нарисуются, завалюсь спать прямо на палубе и, даже когда мину в борт влепят, не проснусь.
– Даже так? – приподнял брови старший артиллерист.
– Можешь не сомневаться, Василий Нилович, – немедленно отозвался Соймонов, – не знаю даже, дойду ли на своих ногах до каюты. Делай что хочешь, но пару часов сна нам обеспечь, ладно?
– Не менее шести. Это приказ! – голос Эссена звучал слабо, но решительно. Офицеры слегка ошалели, увидев поднявшегося к ним командира. – Василий Михайлович, Владимир Сергеевич, – немедленно отдыхать…
– Николай Оттович!.. – нельзя сказать, что сон совсем слетел с Соймонова, но спать уже в значительной степени расхотелось. – Вам же нельзя…
– Что кому «нельзя» на броненосце, решаю я, – ухмыльнулся капитан первого ранга. – Вам больше нельзя находиться на мостике. И вообще в вертикальном положении. А еще нельзя спорить со своим командиром. Мне сейчас принесут кресло. Василий Нилович останется со мной, а вы, господа, – немедленно в свои каюты. И… Благодарю за службу! Ступайте!
Ничего не оставалось, как только подчиниться. Василий добрел до своей каюты и, не раздеваясь, рухнул на койку. И «провалился»…
Шести часов в царстве Морфея провести не удалось, но и четырех хватило – молодой организм вполне мог таким удовлетвориться, «запас прочности» в двадцать четыре года имеется еще тот…
И Василий, разбуженный вестовым, немедленно отправился к командиру…
– Извините, что пришлось прервать ваш отдых, Василий Михайлович, – встретил своего старшего офицера на мостике Эссен, – но наш корабельный эскулап уже в пятый раз приходил и требует моего возвращения если и не в лазарет, то хотя бы в салон. И он, пожалуй, прав – неважное у меня самочувствие, погорячился я… Так что прошу извинить…
– О чем речь, Николай Оттович! – даже слегка обиделся Василий. – Конечно, идите к себе. Отдыхайте, выздоравливайте и ни о чем не беспокойтесь – я все обеспечу. Тем более что основные опасности позади, идем «домой», как я понимаю…
– Домой, – кивнул командир броненосца, – крейсера уже присоединились, «Кубань» с миноносцами тоже. Так что все в «штатном» режиме – к вечеру будем у Владивостока.
Эскадра уже действительно следовала к русским берегам в полном порядке: «Бородино» вел за собой «Победу» с «Пересветом» в одной колонне, чуть правее шли корабли Ухтомского, еще восточнее следовали крейсера, «Жемчуг», по-прежнему несущий флаг командующего, наблюдался на левой раковине, а «Кубань», так и не пригодившаяся в качестве эскадренного угольщика, шла в замке эскадры, вместе с четырьмя миноносцами кавторанга Дурново.
– Иди досыпать, – попытался спровадить с мостика Черкасова Василий.
– Не-а, – отозвался артиллерист, – мне еще по всем казематам пройтись. И по башням. Нужно держать руку на пульсе… Да и выспался я твоими стараниями. Так что с мостика пока удалюсь, но можешь в случае чего на меня рассчитывать.
– Договорились. Шуруй к своим пушкам… Стой! Если не затруднит – попроси нашего повара кофе прислать сюда. Ладно?
– Будет исполнено в лучшем виде – сначала кофе на мостик, потом пушки, – не преминул подпустить шпильку Черкасов.
– Ты это прекрати, – не воспринял шутки Соймонов. – Сначала со своими орудиями разберись… Сложно, что ли, по дороге заглянуть? У меня глаза еще не до конца открылись.
– Да не беспокойся – организую. Коньячку к кофе не прислать?
– Вот уж точно не надо, – Василия внутренне передернуло от воспоминания о полученной при Цусиме ране, которой могло и не быть без предложенных тем же Черкасовым пары глотков коньяку. – Перед сном непременно выпью рюмашку-другую, но не раньше.
– Как скажешь, – старший артиллерист отправился по своим профессиональным делам.
Минут через двадцать офицерский повар прислал на мостик кофе и оладьи с вареньем, и жизнь стала постепенно возвращаться к организму лейтенанта.
Все шло вполне нормально, и еще часа через полтора Соймонов решил, что вполне можно доверить распоряжаться на броненосце вахтенному начальнику, а самому пообедать. Да и пройтись по «Пересвету» не мешало.
Принимать пищу пришлось в своей каюте, ибо кают-компания была вдрызг разбита во время боя. Ее обгорелые стены и палуба не скоро еще примут офицеров для встречи за общим табльдотом.
По повреждениям все оказалось предсказуемо: что можно было подлатать своими силами – сделано, а то, что только в условиях порта – ждало своего часа.
Эскадра не рискнула подходить к Владивостоку к вечеру, и ночевать пришлось в море. Оставались опасения по поводу минных атак противника, но угроза уже не являлась столь актуальной, как в непосредственной близости от места сражения. Ночь прошла спокойно, и практически сразу после рассвета корабли Вирена увидели родные берега.
Глава 40
Еще не лег на дно бухты Золотой Рог якорь последнего зашедшего в нее броненосца, а телеграф уже отстукивал в Петербург результаты сражения. А оттуда, естественно, новости разлетелись по всему свету – Российской империи скрывать было нечего…
Зачем люди смотрят, например, бокс? Или вообще бои без правил. А ведь ходят на эти соревнования, покупают билеты и с азартом следят, как совершенно незнакомый им человек валтузит другого так, что просто кровавые сопли по сторонам. Зачем римские правители устраивали для горожан гладиаторские бои? Почему в то, отнюдь не самое сытое, время «зрелища» приравнивались к «хлебу»? Кровавые, заметим, зрелища.
Думаете, изменилась с тех пор людская природа? Зря. Может, чуть-чуть прикрыта внешней «лакировкой» христианской морали, но информацию о каких-нибудь кровавых событиях и нынешний житель планеты всегда воспринимает с особым интересом.
Среднестатистического жителя Испании, Швеции, Греции или Мексики совершенно не волновало, кто победит в этой войне, Россия или Япония. Но газетчики всего мира выложили информацию о результатах боя в Японском море на первые полосы своих изданий.
А уж для тех, кто проживал в странах, «сделавших ставки», очередная победа русского флота либо била по кошельку, либо наполняла его.
И если Франция и Германия могли удовлетворенно потирать руки, то в туманном Альбионе и Соединенных Штатах финансисты, поставившие в этой войне на Страну восходящего солнца, судорожно пытались представить, как они смогут вернуть теперь деньги, данные в долг своим восточным друзьям. Было совершенно очевидно, что Япония стремительно превращается в совершенно явного банкрота на мировом рынке, что никак не устраивало финансовых воротил. Требовалось немедленное заключение мира, чтобы иметь возможность хоть в перспективе выжать долги из своих узкоглазых «друзей».
Банкиры нажали на политиков. Политики, в свою очередь, стали засыпать телеграммами Токио.
Токио молчал…
Формально говоря, у японцев имелся серьезный козырь для переговоров: армия Оямы «сдерживала» в Маньчжурии вдвое превосходящие силы русских.
На самом деле никого сдерживать не приходилось: после поражения под Мукденом Куропаткин отошел на Сыпингинские высоты и расположился там со своей армией. После его смещения и утверждения на пост командующего генерала Линевича ничего не изменилось – русские уже более полугода продолжали копить силы и воздерживались от активных действий, ограничиваясь кавалерийскими рейдами в тыл противника.
А силы выросли серьезно: вернулось в строй около сорока тысяч выздоровевших, шестьдесят тысяч добровольцев прибыло из Европейской части России, прислали по корпусу Виленский, Одесский, Киевский, Московский, Варшавский и Казанский округа. Даже Гвардия не осталась в стороне – царь, видя единодушное желание своих любимых полков отправиться на войну с Японией, предложил бросить жребий. Ехать выпало Павловскому, Семеновскому и Литовскому в пехоте и конногренадерам от кавалерии.
В результате Линевич против каждой дивизии противника имел корпус. Превосходство было почти двукратным. И это только количественно – теперь против японцев ощетинились штыками не бородачи-запасники, а кадровые войска. К тому же военная машина России, медленно набиравшая обороты в начале войны, теперь раскрутилась по полной. Все лучшее, все самое передовое было отправлено на восток: пушки и снаряды к ним, пулеметы, воздухоплавательные и телеграфные парки – все…
Армия Ояма, конечно, тоже получала подкрепления из метрополии, но ситуация являлась практически зеркальной тому, что происходило в стане их противника: все лучшее в кадровом плане Япония использовала для первого удара, для первых сражений, стараясь закончить войну как можно скорее. И как раз основная часть этого «лучшего» полегла под Цинджоу, Порт-Артуром, Ляояном, Мукденом и проч. Те, кто прибывал в последнее время из Японии, были обучены наспех и в значительной степени уступали в плане боевой подготовки своим соперникам. Да и моральный дух у сынов страны Ямато уже не очень походил на прежний. Во время тех самых редких кавалерийских рейдов японцы неоднократно сдавались в плен, зачастую целыми подразделениями, чего раньше не наблюдалось практически никогда.
Линевич имел огромные шансы на успех, но атаковать стоящего перед ним Ояму не спешил…
Только телеграмма с прямым приказом императора в недельный срок подготовить и провести наступление столкнула неторопливого генерала с Сыпингинских высот…
Известие о предстоящем наступлении было воспринято в армии с необычайным воодушевлением: ни солдатам, ни офицерам совсем не улыбалось зимовать в этих суровых местах.
Японцы, разумеется, узнали о планах противника – несмотря на то что шпионов в русском лагере «гребли горстями» и вешали, российская контрразведка находилась еще в зачаточном состоянии и не имела необходимого опыта. Трудно сказать, кого поймали и казнили больше, настоящих вражеских разведчиков или случайных крестьян-китайцев. Скорее второе…
Но «на войне как на войне». За все то, что раньше недодумали «стратеги», расплачиваются своими жизнями либо солдаты и офицеры, либо мирное население. А обычно и те и другие.
Увертюра к любому сражению исполняется, как правило, на пушках.
«Капельмейстеры» взмахнули… Началось.
Заревело и загрохотало. Орудия от шести дюймов и меньше стали методично перепахивать снарядами японские позиции и поливать их же шрапнелью сверху.
Батареи Оямы немедленно ответили, но преимущество в стволах и массах выпускаемых в единицу времени металла и взрывчатого вещества было на стороне артиллеристов Линевича, поэтому артиллерия японской армии просто захлебнулась в лавине летящих в нее снарядов и встретила поднявшуюся в атаку пехоту даже не вполсилы – слабее.
Дивизии пошли сквозь огонь и ад. Оставшиеся в строю японские батареи щедро поливали атакующие цепи противника огнем и сталью, встретили идущих на них картечью… Но не остановили.
Прошедшие через летящую навстречу смерть все-таки вломились на позиции противника, и ничто уже не могло сдержать ярость их разящих направо и налево штыков. Пощады не давали. Поскольку только что принимали собой летящую в упор картечь.
И с соответствующим настроением ворвались в японские окопы.
Штык на штык, глаза в глаза…
Пусть каждый из солдат японской армии имел образование, а в русской не имели оного две трети, пусть каждый из солдат японской армии умел читать карту и даже сам составлять несложные топографические схемы, что являлось проблемой для многих русских офицеров, но сейчас все решало не это…
Против штыковой атаки русских полков не выстаивал никто в истории сражений. Разве что наполеоновские пехотинцы бились в открытом сражении на равных. Ну или почти на равных…
«Никого нет лучше нас в атаке, никого нет выше вас в обороне…» – говорили японцы пленным портартурцам. Пришло время проверить, как пойдут дела, если поменяться ролями.
Пехотинцы Оямы защищались стойко, передовые порядки не отступили ни на шаг и полегли все до единого – их просто задавили числом. А пленных в пылу атаки не брали – не до того, когда рвешься вперед со штыком наперевес.
За три часа боя японцы были сбиты со всех атакованных участков. Возникла пауза: русские подтягивали силы на занятые позиции для следующего броска. Было очевидно, что они собираются продолжить начатое, и командующий экспедиционной армией Страны восходящего солнца, скрежеща зубами, приказал отступить, чтобы не превратить сегодняшнее поражение в окончательный разгром. Выставив заслоны, он отводил армию к Мукдену.
Линевич преследовал вяло, предпочитая отвоевывать пространство, а не уничтожать живую силу противника – он выполнил приказ царя, добыл победу, и генералу этого было достаточно. Лишь иногда, по инициативе младших начальников, отдельные подразделения действовали активно. Так генерал Ренненкампф, не дожидаясь разрешения начальства, бросил свою кавалерийскую дивизию на оказавшийся в пределах ее досягаемости японский пехотный полк. Атака имела полный успех – вражеских солдат либо истребили, либо взяли в плен. Причем в числе плененных были и офицеры. Это уже немало говорило о падении духа среди гордых сынов Аматерасу.
Но данная схватка являлась лишь эпизодом. К сожалению, великолепная и многочисленная русская кавалерия не была использована по своему прямому назначению – преследование отступающего противника.
Однако войска Линевича медленно, но настойчиво продолжали накатывать на город, и маршал Ояма решил, что Мукден стоит оставить без боя ради возможности оторваться от преследующих русских.
И не прогадал – захват столицы Маньчжурии как результат битвы вполне устроил его визави. Преследование прекратилось.
Решительного результата на поле боя Россия не достигла, но политический выигрыш был несомненным. Положение Японии становилось просто отчаянным, а «северные варвары» недрогнувшей рукой положили на чашу весов этой войны еще один «меч»…
Глава 41
– Тралить и тралить нам эту бухту, Михаил Николаевич, – обратился контр-адмирал Небогатов к своему флаг-капитану. – А миноносца всего два довели.
– Глаза боятся, а руки делают, Николай Иванович, – усмехнулся Капитонов. – К тому же нет никакой необходимости перепахивать всю акваторию. Вполне достаточно только места стоянок судов и фарватер для выхода в море.
– Разумеется. Думаю, что за сегодня управимся с этим делом…
Русские корабли снова подошли к архипелагу Бонин.
Третьей эскадре совсем незачем было торопиться во Владивосток – там и так хватало боевых кораблей. С запасом хватало. А из бухты Ллойда, расположенной всего в нескольких сотнях миль от устья Токийского залива, можно было угрожать главной транспортной артерии Японии. И противопоставить адмиралам противника этому было уже нечего: броненосцы «Слава», «Император Николай Первый», «Император Александр Второй», «Адмирал Ушаков» и «Адмирал Сенявин» («Апраксина» пришлось оставить в Сингапуре из-за аварии), крейсера «Память Азова», «Владимир Мономах» и «Адмирал Корнилов» являлись силой, с которой не посмеет вступить в противоборство ни один японский адмирал. Правда, истребителей удалось довести до театра военных действий только два: «Видный» и «Громящий». Еще пять типа «Сокол» приходилось оставлять один за другим по дороге – постоянные поломки в машинах делали невозможным их дальнейшее следование с эскадрой.
Решение временно базироваться на Бонине пришло если и не экспромтом (это и ранее планировалось как один из вариантов), то только после получения сведений о результатах сражения под Портом Лазарева. Конечно, существовала опасность минирования японцами бухты Ллойда. Как ни была мала вероятность таких действий японцев, все-таки стоило подстраховаться, и два пришедших с эскадрой эсминца планомерно утюжили водную гладь будущей стоянки, пытаясь зацепить возможную мину тралом. Броненосцы, крейсера и транспорты терпеливо «прогуливались» в открытом море.
Паровые катера с боевых кораблей уже пошли вдоль побережья конфисковывать у немногочисленного местного населения все имеющиеся плавсредства. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь особо ярый верноподданный микадо пустился в отчаянное путешествие с целью сообщить о месте базирования русских кораблей…
Бонинцы вполне спокойно восприняли данную акцию – около полугода назад такие же корабли под Андреевским флагом уже делали подобное. И ничего – не обижали, рисом, горохом и мясом делились, раз уж лишили возможности рыбу ловить… Жилось в то время даже сытнее, чем обычно.
К тому же на этот раз рыбакам пообещали разрешить выход на промысел. Правда, под присмотром тех же паровых катеров.
Мин в бухте не нашли, и корабли втянулись на место стоянки. На эскадре появилось время отдохнуть после перехода через три океана, привести по возможности в порядок механизмы, почистить обросшие днища кораблей…
– Приятное место, как считаете? – весело смотрел на своего начальника штаба Небогатов.
– Просто курорт, Николай Иванович, – кивнул, соглашаясь, флаг-капитан, – люблю такое: ни холодно, ни жарко – ровненько так… А вообще-то я все-таки северянин. Люблю Балтику, слякотный Петербург. Службу в Севастополе вспоминаю как самый тяжелый период своей жизни. Хотя супруга тогда просто нарадоваться не могла. До сих пор меня шпыняет…
– Во Владивосток торопитесь?
– Только если с дочкой встретиться. Ну и с зятем…
– Да-да, помню, – адмирал не преминул подпустить шпильку. – Орел! Наслышан, наслышан. Нечасто встретишь такое отношение к мужу дочери…
– Так это заслужить надо. Я ведь его сначала тоже недолюбливал. Но война… Все по своим местам расставила…
– Да ладно вам, Михаил Николаевич. Помню я все. Все уши уже прожужжали про этого лейтенанта. Такое впечатление, что больше дочери его любите.
– Н-н-ну… Почти как ее.
– Но пригласил я вас, как понимаете, по другому поводу.
– Вероятно, даже догадываюсь по какому. Планирование крейсерских операций?
– Именно.
– Я готов. Мне изложить собственные соображения или сначала выскажетесь вы?
– Начинайте, а я пока послушаю.
– Во-первых, – Капитонов стал разворачивать карту предполагаемого района боевых действий, – считаю разумным разбить эскадру на два отряда: «Слава» и «Ушаков» с «Сенявиным» в одном, при них «Мономах». «Николай», «Александр» и «Память Азова» с «Корниловым» в другом.
– Почему именно так?
Читать бесплатно другие книги:
