Я++: Человек, город, сети Митчелл Уильям

Даже самые непритязательные предметы быта при существенном уменьшении размера и веса могут неожиданно приобретать новые полезные функции и формировать новые пространственные модели. Рышард Капущинский, к примеру, обратил внимание на эффект, который «дешевые и легкие пластиковые контейнеры» оказали на традиционные сообщества Африки. Когда-то женщинам приходилось носить на голове глиняные или каменные сосуды с водой. Сосуды эти ценились достаточно высоко, поэтому женщины вынуждены были выстаивать многочасовые очереди к источнику. Появившиеся пластиковые бутылки могли носить даже дети, а стоимость их была настолько невелика, что их можно было спокойно оставить вместо себя в очереди, а самому укрыться в тени или отправиться выполнять другие повседневные дела. Капущинский подводит итог: «Какое облегчение для африканской женщины!.. Насколько больше времени она может уделять себе и своим домашним!»¹

По иронии судьбы состоятельные господа тоже используют воду из легких пластиковых контейнеров – с этикетками вроде Evian. В этом случае легкость бутылки позволяет дистрибьютору доставлять брендированный продукт издалека, вместо того чтобы использовать местную систему водоснабжения. С точки зрения потребителя, малый вес имеет другую ценность – он позволяет носить продукт с собой, таким образом делая его более привлекательным для путешественников и любителей активного отдыха. Легкость – это то, как вы используете ее в определенном контексте.

С начала индустриальной революции проектировщики с помощью новых технологий делают вещи меньше и легче, а последние несколько десятилетий этот процесс идет ускоренными темпами. Перейдя порог дематериализации, различные устройства, когда-то бывшие частью архитектуры, стали частью человеческого тела. Это явление сыграло решающую роль в формировании новых кочевников.

Миниатюризированные машины

Возьмем, к примеру, устройства для хранения и проигрывания музыки. Механические пианино переносили грузчики, а ленты для них занимали довольно много места. Граммофоны тоже были немаленькими, но все же их размеры позволяли брать их с собой, к примеру, на фронт во время Первой мировой войны². С кассетным магнитофоном можно было пойти на пляж. Плееры Walkman уже носили на поясе. МРз-плееры стали еще меньше, поскольку им не нужны сравнительно громоздкие кассеты или диски. Все больше музыки помещается во все более крошечные коробочки. Раньше человек мог унести две-три мелодии; сегодня люди передвигаются с тысячами треков. Предмет мебели сначала эволюционировал в настольное устройство, потом в переносное, наконец – в аксессуар, который можно надеть.

Как известно архитекторам и промышленным дизайнерам, в любой вещи обычно есть некая критическая подсистема, определяющая размер; избавьтесь от нее или найдите способ ее уменьшить – и вы сможете снизить общие параметры. В архитектурных сооружениях, как не уставал напоминать Бакминстер Фуллер, основная проблема состоит в элементах, работающих на сжатие; замените как можно больше из них на элементы, которые работают на растяжение, и структура станет значительно легче. Проблема с CD-плеерами состояла в диаметре диска; как ни крути, но сделать проигрыватель меньше носителя информации невозможно – а так он не помещается в карман.

Кроме того, существует взаимосвязь между размером и материалом. Помещать граммофоны в деревянные корпуса и воспринимать их как лакированную мебель казалось совершенно естественным. С появлением настольных стереопроигрывателей дерево стало уступать место металлу и пластику. О том, чтобы сделать корпус CD-плеера из дерева, уже не могло быть и речи; при таких размерах древесину невозможно достаточно точно обработать, ей недостает прочности и плотности. Иногда миниатюризация ведет к смене материала, а иногда изобретение новых материалов и связанных с ними производственных технологий вызывает волну миниатюризации; подчас эти движения совпадают.

В фотоаппаратах проблемным узлом была пленка. Формат негатива диктовал величину оптической системы и механизма перемотки. Постепенное уменьшение формата пленки (а до того – переход со стекла на целлулоид) обеспечило определенный уровень миниатюризации, однако внедрение фотодиодных матриц решительно изменило правила игры. Крошечные массивы светочувствительных элементов позволили значительно уменьшить оптику, а механизм перемотки просто исчез. На более глубоком уровне замена оптических и механических взаимосвязей электронными (особенно в системе видоискателя) изменила требования к пространственным соотношениям между частями камеры, позволив размещать их гораздо плотнее. Вскоре цифровые фотоаппараты стали не просто меньше своих пленочных предшественников, они уже не были похожи на фотоаппараты – как когда-то самодвижущиеся экипажи перестали походить на экипажи.

В переносном компьютере нам требуются клавиатура, на которой помещались бы пальцы, хорошие рабочие характеристики и экран, подходящий под наше поле зрения. Наладонники с маленькими экранами и до смешного крошечными клавиатурами – не самая удобная альтернатива. Но если вы замените экран на дисплей, проецирующий изображение высокого разрешения прямо на сетчатку, а клавиатуру на микрофон, подключенный к системе распознавания голоса, все устройство можно будет уменьшить до размеров солнцезащитных очков и перенести его с колен на переносицу.

Замена механических соединений, оптических систем и движения материалов электронными соединениями (проводными или беспроводными) также позволяет разделить устройства на составные части и воссоздать их в новом качестве. Их функции можно перераспределять между карманными, настольными и стационарными приспособлениями. Таким образом, ради уменьшения размеров и веса определенной вещи ее можно избавить от некоторых функций, перенеся их в другое место. В фотографии, к примеру, съемка производилась при помощи отдельного компактного устройства, проявка и печать происходили в централизованных фотолабораториях, а функции хранения выполняли альбомы и архивы. Технология мгновенных фотоснимков Polaroid совместила съемку, проявку и печать в одной переносной коробке, обеспечив удобство за счет увеличения размера. Цифровая же фотография дает практически ничем не ограниченную свободу перераспределения функций. Экспонирующее устройство сокращается до объектива и матрицы с подсоединением к сети. Его можно носить отдельно, встроить в другое устройство типа сотового телефона или закрепить на стене. Изображения можно хранить на переносном или настольном устройстве, а можно – на сетевом сервере. Печать же может происходить везде, где есть принтер с сетевым подключением.

Случается, что такие перераспределения открывают новые возможности. Мгновенная фотография позволила нам обсуждать и оценивать снимки прямо в момент съемки, а не потом, в другое время и в другом месте. Похожим образом интеграция цифровых камер в сотовые телефоны дает собеседникам возможность просто показывать, а не описывать на словах то, о чем они говорят.

Микропроизводство и МЭМС

Еще одну возможность уменьшить размеры полезных предметов дают высокоточные технологии производства. Заметнее всего это в разработке и производстве электронных схем. Вакуумные трубки, использовавшиеся для построения ранних компьютеров, были громоздкими и сильно нагревались просто по своей природе. Сменившие их вскоре транзисторы были меньше и грелись уже не так сильно, что позволяло размещать их куда компактнее. Появление полупроводниковых технологий задало экспоненциальный рост плотности транзисторных элементов на кристалле кремния, позднее описанный законом Мура. В 50-х переносные радиоприемники с полудюжиной транзисторов казались чудом; к концу века компьютерные чипы размером с марку, вмещавшие 100 миллионов транзисторов, уже никого не удивляли.

Микропроизводство обычно начинается с макроскопического элемента, например – с кремниевой пластины, на которой путем точнейшего снятия или добавления слоев материала создаются сложные структуры вроде интегральных схем. По мере развития технологий минимальные размеры элементов в таких структурах, ранее составлявшие десятки микрометров, снизились до десятков нанометров. Эта прогрессия достигнет предела, когда элементы уменьшатся до пары нанометров, то есть до размеров атома – но это не значит, что развитие микропроизводств в этот момент остановится³. По мере приближения этой гонки к финалу акцент смещается на изобретение новых видов микроскопических структур и систем.

Методы микропроизводства, разработанные для изготовления электронных схем, уже расширены и обобщены для микрожидкостных систем с крохотными каналами, резервуарами, клапанами и форсунками, заменившими колбы и мензурки традиционной химической лаборатории и позволившими проводить анализ проб значительно меньших объемов. Те же методы используются и в производстве волноводов для света и радиосигналов. Название таких структур – микроэлектроме-ханические системы – занимает больше места, чем они сами, но, к счастью, его принято сокращать до МЭМС⁴.

Что еще удивительнее, в МЭМС могут быть встроены подвижные части, такие как переключатели и клапаны, вибрирующие консоли, крошечные приводы и механические соединения. Это позволяет МЭМС функционировать в качестве сенсоров, преобразующих различные сигналы из окружающей среды в электронные данные. Их используют как датчики давления, микрофоны, измерители ускорения, датчики угловой скорости, детекторы видимого и инфракрасного излучения. Они могут превратиться в «лаборатории на чипе», распознающие химические и биологические вещества.

И наоборот, МЭМС способны функционировать как преобразователи информации в полезные физические, химические и биологические реакции. Они, например, могут испускать световые или радиоимпульсы, настраивать микроскопические зеркала, чтобы направлять сигналы в оптоволоконных системах, а также служить двигателями для микроскопических транспортных средств и роботов.

На заре микропроизводства чипы обычно выполняли интеллектуальные функции в устройствах нормального размера. Эту тенденцию определил персональный компьютер 1980-х; микрочип там находился в центре большого ящика, заполненного устройствами, обеспечивающими подачу электричества, прием сигналов и выполнение ответных действий. В течение 80-х и 90-х микрочипы встраивались во все более расширяющийся круг крупногабаритных систем – от домашних электроприборов до автомобилей и самолетов. Сегодня, с развитием технологий МЭМС, резко уменьшиться в размерах оказались способны и многие другие устройства, что открывает новые возможности для проектирования. МЭМС могут работать как автономные системы размером с насекомое внутри человеческого тела и в прочих местах, требующих предельной миниатюризации. Запущенные в массовое производство недорогие МЭМС можно разбрасывать, как зерна пшеницы, ими можно окрашивать поверхности, их можно замешивать, к примеру, в бетон. Можно делать из них умные покрытия, фиксирующие изменения окружающей среды и реагирующие соответствующим образом. А установив между ними беспроводную связь, можно создавать системы с распределенным интеллектом.

Восход нанотехнологий

За «микро» идет «нано» – мир, где устройства и системы, размеры которых исчисляются миллиардными долями метра, строятся атом к атому и молекула к молекуле. Идею эту предложил в 1959 году Ричард Фейнман в своем знаменитом выступлении «Внизу еще полно места»⁵. В конце 1980-х Эрик Дрекслер, собравший свои гипотезы в работе «Двигатели создания», поднял новую волну интереса к наномиру⁶. Немногим более десяти лет спустя в США начала работу щедро финансируемая Национальная программа нанотехнологий; подобные же усилия предпринимались в других странах⁷. Научные и технические журналы регулярно публиковали обзорные материалы по теме – то восторженные, то критические⁸. А Майкл Крайтон пугал читателей своего техно-триллера «Рой» мерзкими ордами самовоспроизводящихся наночастиц⁹.

Наноштучки не просто мельче своих микробратьев, они и ведут себя иначе. В дело вступает квантовая физика. Здесь преобладает энергия химических связей и межатомных взаимодействий. Огромная площадь поверхности на единицу объема часто ведет к появлению полезных химических и биологических свойств. Характеристики прочности, удельной мощности, трения, теплопроводности, а также износостойкости и надежности оказываются другими, нежели при больших размерах. Здесь нужно помнить об уязвимости крошечных подвижных частей при столкновении со сравнительно крупными молекулами воздуха. Там, внизу, проектировщикам приходится играть по новым правилам.

Появление сканирующего туннельного микроскопа в 1981 году позволило увидеть и сдвинуть единичный атом на поверхности образца. С тех пор нанотехнологи разработали целый ряд модификаций сканирующего микроскопа – в частности атомно-силовой микроскоп, – позволяющих передвигать атомы, как кубики Lego. Это дает возможность вручную собирать интереснейшие наноструктуры, но производство таких структур в целесообразных количествах требует эклектичной смеси из методов и техник, используемых в физике, химии, материаловедении, машиностроении, электротехнике и биологии. Многих из устоявшихся границ между этими дисциплинами в наномире просто не существует.

Если микропроизводство основано на контролируемом сверху придании материалу определенной формы, на наноуровне могут происходить определяемые снизу процессы самоорганизации. Как в биологических системах: структуры самопроизвольно выстраиваются из фрагментов атомного и молекулярного уровня, затем объединяются в более крупные и более сложные системы и так далее. Чтобы построить по такому принципу сверхсложные конструкции, нужны механизмы минимизации ошибок и автоматической корректировки на случай, если ошибка все-таки была допущена.

На наноуровне впервые открываются возможности для молекулярной электроники и квантовых вычислений. Наноэлектронные схемы можно выстраивать из молекулярных «проводов»¹⁰ или из квантовых точек – беспроводных структур вроде электромагнитных «ящиков», содержащих определенное количество электронов¹¹. Память и дисплеи компьютеров можно конструировать из углеродных нано-трубок¹². Целые «вычислительные частицы» – взаимодействующие друг с другом в аморфной компьютерной системе – могут уменьшиться так, что будут летать, как пылинки, держаться на поверхности воды, как пыльца, и впрыскиваться в вену в качестве диагностических устройств¹³. А химические и биологические сенсоры смогут засекать одну-единственную молекулу.

НЭМС (наноэлектромеханические системы) могут включать в себя подвижные молекулярные фрагменты. Микроскопические двигатели, приводы, цепи, насосы и акселерометры, роботы размером с клопа и турбины с монетку существуют уже сегодня, а сеть пестрит изображениями, схемами и проектами механизмов наноразмеров. Наноустройства могут даже стать частью беспроводного мира. Уже сегодня к отдельной молекуле ДНК можно прикрепить нанокристаллическую антенну и управлять ею с помощью радиосигналов¹⁴. По нашей команде двойная спираль может скручиваться или раскручиваться – работая, скажем, крохотным манипулятором либо переключателем или же меняя уровень экспрессии кодируемого ею гена в рамках биологической системы.

Переосмысление проектировочных задач

Крайнюю миниатюризацию обычно представляют как путь к повышению быстродействия, эффективности и экономичности использования материалов, а также снижению стоимости. Однако это еще и способ вместить большее количество функций в конструкции меньшего объема, тем самым приближая их к телу (а то и внедряя в него) и освобождая от привязки к определенным точкам пространства. Сложные функции компьютерной графики, к примеру, впервые были реализованы на терминалах, подсоединенных к компьютерным станциям, затем они стали доступны персональным компьютерам, переносным игровым приставкам, ноутбукам и, наконец, устройствам МЭМС, проецирующим изображение на сетчатку глаза. Первые искусственные сердца были громоздкими больничными установками, но затем они уменьшились до размеров имплантата¹⁵.

В эру нанотехнологий возможности простираются еще дальше. Ричард Фейнман представлял себе, как операционные канут в Лету, когда микроскопического робота-кардиохирурга станут запускать прямо по кровеносным сосудам¹⁶. А неудержимый Рей Курцвейл в качестве альтернативы виртуальным очкам предложил запускать в мозг миллионы наноботов: «Пока вам нужно быть в настоящей реальности, наноботы бездействуют, но стоит вам захотеть оказаться в виртуальной реальности, они блокируют сигналы, подаваемые вашими органами чувств, и подменяют их сигналами, которые вы получали бы, пребывая в виртуальном пространстве. В этот момент в вашем мозгу создается полная иллюзия присутствия в этом выдуманном мире»¹⁷. Это как болезнь Альцгеймера, только вместо пассивных болезнетворных бляшек у вас в мозгу активные благонравные наноботы. С точки зрения управления сетью это даже логично: чем заменять сигналы в двух узлах (глазные яблоки) на самом краю нервной сети, лучше использовать множество узлов в самом ее центре.

Такое смещение ближе к телу изменило общий контекст и формулировку проектировочных задач. К примеру, дизайн настенных и настольных телефонов с давних пор усвоил традиции бытовых механических и электроприборов, таких как часы, тостеры, кофемолки и стереосистемы. Дизайнеров приучают к минималистской наднациональной манере, разработанной классиками «Баухауса» и Ульмской школы, а наиболее элегантные образцы в итоге оказываются в коллекции промышленного дизайна МоМА. А вот сотовый телефон все больше воспринимается как аксессуар, наравне с кошельками, сумками, туфлями, шляпами, шейными платками и очками. Оказывается, что такие признаки, как пол, возраст и статус, имеют тут принципиальное значение; немолодому мужчине-финансисту обычно требуется телефон, подходящий к его костюму, тогда как японская девочка-подросток предпочитает стилистику Hello Kitty. Мигрируя в карманы со стен и столов, телефоны оказываются в сфере влияния модного дизайна и маркетинга – а их форма и стиль, подобно предметам одежды, начинает бесконечно множиться. Когда мы начинаем воспринимать их как символы статуса, а не средства связи, они приобретают новую культурную роль.

В компьютерной сфере этот сдвиг оказался еще заметнее. Первые вычислительные станции проектировались как крупномасштабные промышленные агрегаты и в лучшем случае – в руках, к примеру, Чарльза Имза – приобретали простые, угловатые очертания и индустриальную чистоту линий¹⁸. Их часто помещали за стеклянными стенами. Громоздкие рабочие станции 70-х и 80-х напоминали мебель на колесиках средних размеров, немногим отличаясь от письменных столов, фортепиано и швейных машинок с ножным приводом; впрочем, на вид они были уместнее в лаборатории, чем в домашней обстановке. Персональные компьютеры из неуклюжих бежевых коробок понемногу превратились в приборы всевозможных расцветок и форм, идеально подогнанные под внешний вид офисов, классных комнат и частных домов¹⁹. Сегодня, когда после примерно двадцатилетнего господства они постепенно уходят в историю, эти машины выглядят все более сюрреалистично: случайно повстречавшиеся на столе телевизор и печатная машинка. Переносные компьютеры сначала пробовали мимикрировать под багаж (вплоть до ручек и лямок), а потом приняли обличье книг, которые можно открывать, закрывать и прятать в портфель. Самые маленькие модели уже помещаются в карманы и сумки, подобно портсигарам, фляжкам и косметическим наборам. Затем, по мере того как компоненты становятся все меньше, а дизайнеры приходят к выводу, что соединения между частями можно делать гибкими, а не запихивать все в твердые пластиковые или металлические ящики, компьютеры начинают подстраиваться под контуры тела. Прежние промышленные агрегаты превратились в плотно подогнанные носимые аксессуары; уже сегодня можно представить, что мы натягиваем их, как перчатки, складываем в карман, как носовой платок, или завязываем, как галстук. В конце этого пути их можно представить в виде умных, едва заметных частиц.

Когда-то сферы деятельности проектировщиков разделялись по масштабу и связанным с ним функциям: разработчики микросхем и нанотехнологи оперировали в пределах от нанометра до миллиметра, промышленные дизайнеры – от миллиметров до метров, архитекторы, как правило, имели дело с миллиметровыми деталями и общими размерами от десятков до сотен метров; проектировщики городов и инженерных сетей разрабатывали многокилометровые инфраструктурные проекты и системы землепользования. Сегодня подобный масштабный шовинизм не имеет смысла. Решение конкретной проблемы может быть найдено на любом или сразу нескольких уровнях – а в переносных, носимых и даже молекулярных устройствах сосредотачивается все больше функциональных возможностей, когда-то присущих крупногабаритным неподвижным структурам и машинам.

Проведение четкой границы между живыми и неживыми системами представляется еще менее осмысленным. Поскольку биология, материаловедение, машиностроение и электроника вместе вышли на молекулярный уровень, сегодня они работают со структурами одних типов и размеров, а общих интересов и целей у этих дисциплин становится все больше. Биологи, оперирующие понятиями модульной рекомбинации, сплайсинга и клонирования, начинают размышлять как проектировщики. В свою очередь, проектировщики, понемногу осваивающие концепции прорастания, самоорганизации, самосборки и самовоспроизведения, начинают выражаться как биологи. Система автоматизированного проектирования все чаще встречается с биологической лабораторией, а электромеханическая мастерская – с кабинетом химика.

Многофункциональность

Дальнейшее распространение систем небольшого размера – в особенности миниатюрной, переносной электроники – привело к необузданной гибридизации устройств. Еще не так давно телефоны, к примеру, были настольными или карманными устройствами для звуковой связи, фотоаппараты были оптико-механо-химическими приборами для запечатления изображений, а GPS-навигаторы были громоздким оборудованием для морских и воздушных судов. Однако к 2002 году все эти устройства помещаются в один переносной электронный агрегат – и комбинация эта открывает перед нами новые и на удивление полезные возможности: сняв фотографию, можно мгновенно передать ее вместе с картой местности, где она была сделана²⁰. На серверах начинают собираться целые базы цифровых изображений – с автоматической индексацией по дате, времени, месту и автору, – сделанных с применением множества мобильных устройств.

Похожим образом мобильные телефоны и карманные компьютеры, появившиеся на рынке как два разных вида оборудования, стали постепенно объединяться в единое целое²¹. Подобная конвергенция была, в частности, обусловлена конкуренцией за пространство в карманах и сумочках; зачем носить с собой два предмета, если все необходимое можно делать с помощью одного? С другой стороны, это мотивировалось экономией: зачем удваивать количество аккумуляторов, процессоров, дисплеев и клавиш? Однако наиболее важным последствием стало удачное совмещение функций, которые до этого были разделены; какой смысл держать записную книжку и устройство набора телефонного номера в разных, не связанных между собой коробочках?

Здесь, однако, обозначилась необходимость найти оптимальный баланс между расходуемым временем и занимаемым пространством. Швейцарский армейский нож или карманный компьютер имеют множество различных функций, однако единовременно вы можете использовать только одну из них, а чтобы воспользоваться другой, надо переключить режим – с лезвия на штопор, к примеру, или с записной книжки на календарь. И наоборот, подарочный набор всевозможных ножей и открывашек занимает больше места, но зато вы не тратите время и, возможно, нервы при переключении режимов, а каждый из предметов можно хранить там, где он нужен, – штопор на полке с вином и т. д. Когда пространство крайне ограниченно, а стационарная инфраструктура слаба или отсутствует, как в случае с рюкзаком путешественника, многофункциональность и минимизация, как правило, выигрывают. В сравнительно тесных пространствах вроде крошечной городской квартирки использование многофункциональных устройств – например раскладного дивана – вполне оправданно. Однако там, где места предостаточно, а стационарная инфраструктура богата, как в большом загородном доме, куда удобнее держать устройства узкого назначения в соответствующем им контексте – кровати в спальнях, диван в гостиной, штопор в баре, ножи на кухне.

Значение имеет и легкость переключения режимов. Раскладывать диван довольно долго и хлопотно; выбрать функцию в меню карманного компьютера, конечно, проще. Еще лучше, когда хорошо отлажено автоматическое переключение функций; умное портативное устройство понимает, где вы находитесь и что вам там может понадобиться, и само переключается в соответствующий режим.

Миниатюрные мобильные устройства экономят наше время, позволяя выполнять некоторые задачи во время движения. Большинство из нас могут спокойно слушать радио во время пробежки или за рулем. Но поскольку возможности нашего внимания ограниченны, говорить по телефону во время вождения рискованно. А если вам надо смотреть на экран и пользоваться клавиатурой, разумно будет остановиться и уделить им полное внимание. По мере того как потоки данных, направляемых к нашему мобильному телу через широкополосные беспроводные связи, становятся все насыщеннее, управление вниманием оказывается все более важным аспектом проектирования. Механизмы тут могут быть очень простыми, вроде автоответчика или системы записи телепрограмм, которые позволят вам уделять внимание информационным потокам тогда, когда вам это удобно. А могут зависеть от тонко отлаженной чувствительности к контексту, позволяющей сотовому телефону или навигационной системе прерывать вас, только когда это безопасно, но быть решительнее, если сообщение действительно срочное.

По мере того как устройства становятся все компактнее, программное обеспечение забирает все больше функций у аппаратной части, а баланс пространственных и временных затрат переоценивается все более коренным образом, сложившиеся функциональные категории перестают соответствовать действительности. Электронные устройства могут теперь собираться в беспрецедентные комбинации, обеспечивающие ранее недоступные сочетания всевозможных функций. Такие комбинации могут быть плотно упакованы в общие корпуса, а могут работать через разветвленные сетевые соединения. С помощью беспроводных соединений функции могут быть перераспределены любым наиболее удобным на данный момент образом между носимыми устройствами и более крупными элементами стационарной инфраструктуры. А предметы, давно выполняющие свои традиционные функции, – от одежды до обоев – благодаря встроенной электронике станут приобретать все более важные дополнительные возможности.

Там, где, как в электронной микросхеме, эффективность важнее всего, форма строго определяется функциональностью; для минимизации пути электрического сигнала по поверхности, наилучшего использования полезной площади кристалла и обеспечения эффективного теплообмена применяются сложные оптимизационные методы. И наоборот, в тех масштабах и на тех скоростях, где длина проводных или беспроводных соединений между стандартными электронными компонентами не имеет заметного влияния на производительность, проектировщики пользуются значительной свободой: они придают электронным ансамблям любые скульптурные формы, гнут их под контуры человеческого тела, запрятывают внутрь других предметов и т. п. В 1980-х больше других этой свободой пользовались на отделении промышленного дизайна лондонского Королевского колледжа искусств, где возникло много инновационных проектов электронных устройств, самыми заметными из которых были, наверное, транзисторные приемники Дэниела Уэйла. Позднее все более неожиданные и яркие решения стали находить дизайнеры электронных игрушек – куклы теперь общаются электронным способом, машинки приобретают сложные электронные функции, плюшевые собаки и другие домашние животные учатся распознавать окружающую обстановку и отвечать на ласку; Lego снабжает электроникой блоки своего конструктора, а «Игрушечная симфония» Тода Маховера размывает границы между электронной игрой и музыкальным представлением.

Ближе к телу

Все это повысило спрос на дефицитные площади кожного покрова и его ближайших окрестностей. Когда устройства отсчета времени располагались на башнях, они конкурировали за места в центре города, когда же они уменьшились до наручных часов, они стали конкурировать за место на запястье, которое (как правило) у женщин меньше, чем у мужчин. Когда Маркони решил построить свою трансатлантическую радиотелеграфную станцию, первым делом ему пришлось найти достаточно большой участок земли на Кейп-Коде; когда же мы решаем взять с собой телефон, нам нужно найти место в ограниченном пространстве карманов, поясов или сумочек. Башни Маркони проектировались в контексте топографии; дизайн сотовых телефонов обуславливается анатомией.

Если традиционные архитекторы, отвечая на нужды людей, выделяли квадратные метры под механические и электрические системы, мебель и прочее оборудование в рамках жесткой, но обширной структуры зданий, модельеры эпохи киборгов делают то же самое, размещая миниатюрные устройства в менее просторных, но более гибких структурах нашей одежды²². Непосредственно окружающий наши тела микроландшафт становится местом обитания (чаще всего способным приютить лишь считаные особи) новых электронных видов, которые можно классифицировать по размерам и формам (в профессиональной среде именуемым конструктивными параметрами), способам крепления к телу, уровню комфортности и степени заметности. Эти виды можно назвать электронными паразитами, которые зависят от хозяина, но и приносят ему пользу. И они быстро эволюционируют в борьбе за свободные экологические ниши в нашем сугубо личном ландшафте.

Самыми дотошными исследователями этих ниш и видов традиционно были разработчики снаряжения для солдат-пехотинцев, которым требуется максимально эффективная оснастка при минимально возможном весе. Снаряжение римского центуриона весило порядка двадцати килограмм, на современного солдата иногда навешивают в три раза больше. Неудивительно, что армия США поспешила открыть Институт военных нанотехнологий, главными задачами которого стали: «определение угрозы, нейтрализация угрозы (например пуленепробиваемая одежда), маскировка, повышение возможностей человека, автоматизированная медицинская помощь в реальном времени и снижение логистической нагрузки»²³. По словам директора института, «цели эти будут достигнуты разработкой, а затем и внедрением в производство революционных материалов и устройств, состоящих из настолько крошечных частиц или компонентов, что в точку после этого предложения их поместятся сотни». Изменив своей обычной гигантомании, проектировщики систем вооружения начинают оперировать малыми масштабами.

Ниши для электронных паразитов

Некоторые из зарождающихся электронных видов находят свои ниши – по крайней мере на первое время – в лямочных и рюкзачных системах вроде тех, что используют туристы, пехотинцы и аквалангисты. Такие системы, как правило, состоят из сравнительно крупных жестких элементов, соединенных гибкой тканью, кожей или шарнирами так, чтобы конструкция в целом сравнительно точно повторяла контуры спины. Менее плотно прилегающие варианты могут накидываться на плечо, и в них могут храниться небольшие объекты, например фотоаппарат. Эта часть микроландшафта вместительнее всего, но она часто неловко выпирает и создает препятствия для свободного движения (особенно в помещении или другом тесном пространстве), поэтому ее лучше избегать везде, где это позволяет миниатюризация.

Наша способность держать рукой крупные предметы произвольной формы породила еще одну привлекательную нишу для паразитов. Исторически ее занимал багаж путешественников, крупное оружие – от копий до дробовиков – или специализированные переносные устройства, как, например, печатная машинка. Нести таким способом можно, как правило, не более двух вещей, поэтому конкуренция тут острая. Во второй половине XIX века победительницей часто выходила трость джентльмена, получившая по этой причине потрясающий ассортимент второстепенных функций: трость-ружье, трость-фляжка, трость – лопатка для сбора собачьих экскрементов, раздвоенная трость для ловли змей, трость – велосипедный насос, трость-сиденье, трость – опора для ружья, трость-портсигар, трость-зажигалка, трость-часы, трость – подзорная труба, трость-цитра, трость-фонарь, трость с отделением для одеколона и так далее²⁴. Сегодня эту нишу чаще всего занимает ноутбук с ручкой или в чехле для переноски – многофункциональное устройство, переместить которое в более тесные места обитания непросто из-за преимуществ большого экрана и удобной клавиатуры. Как и трость, ноутбук принимает на себя бесчисленные дополнительные функции, обеспечиваемые подключаемыми периферийными устройствами вроде DVD-привода для просмотра фильмов. Принцип тот же, а вот конструктивные характеристики (определяемые основной функцией) другие. Однако победа ноутбука шаткая: предмет в руке постоянно рискует быть отложенным в сторону ради чего-то другого.

Традиционный покрой одежды обеспечивает важную нишу для электронных паразитов, легко умещающихся в карманах, поясных сумках и футлярах. Поскольку оттопыренные карманы – это неудобно и, как правило, не модно, эта ниша накладывает суровые ограничения на длину, ширину и толщину предмета. А поскольку карманы эластичны и во время движения подвержены деформации, преимуществами для конкурирующих за них предметов являются гибкость, удобная форма и удароустойчивость. До сих пор наиболее успешными завоевателями этой территории были сотовые телефоны, карманные компьютеры и разного рода электронные карты. Устройства, которые смогут втиснуться в эту нишу, имеют шанс стать настолько же неотделимой частью нашей повседневности, как, скажем, нижнее белье. По мере миниатюризации различных электронных устройств до карманных размеров и с внедрением полимерных технологий производства гибких батарей и микросхем конкуренция за пространство в этой нише, скорее всего, усилится.

Электронные паразиты еще меньшего размера пришиваются к одежде, как пуговицы, прикалываются, как значки, навешиваются, как часы, или крепятся непосредственно к телу (с прокалыванием или без), как кольца, пупочные украшения или серьги. Камеи и медальоны вместо статических изображений могут показывать видеоролики, а искру может пускать не только грань драгоценного камня, но и электронное устройство. На этом уровне удобство формы и гибкость не так важны; устройства типа бижутерии могут, не доставляя неудобств, быть и твердыми, и произвольной формы. Более того, системы из твердых элементов могут при помощи гибкого соединения составлять более крупные и удобные конструкции типа бус.

И не будем забывать про зубы. Если вы решили вставить золотую или керамическую коронку – почему бы не начинить ее электроникой? С помощью помещенного там элемента радиочастотной идентификации можно было бы одной широкой улыбкой делать покупки или открывать двери гостиничных номеров. Там же можно хранить наиболее важные медицинские сведения. А если втиснуть беспроводной динамик в один из коренных зубов, можно воспользоваться отличной звукопроводностью челюстной кости и избавиться от телефонной гарнитуры. Несложно придумать что-то подобное и для ногтей и ресниц.

Наконец, электронные паразиты все настойчивее пытаются пробраться к нам под кожу. Несмотря на совсем разные культурные коннотации, практики пирсинга и подкожной имплантации технологически очень близки. К примеру, введенный под кожу чип радиочастотной идентификации размером с зерно может позволить вам совершать мгновенные покупки и даст возможность следить за вашим местоположением²⁵. Еще глубже в теле будут устанавливаться слуховые имплантаты, внутренние дефибрилляторы и беспроводные датчики артериального давления и прочих показателей. Такие устройства устанавливаются на более длительный срок, нежели внешние, носимые аппараты, и их не нужно снимать, отправляясь в душ.

Некоторые из этих множащихся паразитов пристраиваются везде, где есть место, другим требуются конкретные анатомические условия. В связи с этим растет число специализированных миниатюрных устройств для глаз, ушей, рта и даже носа – которые могут при необходимости объединяться в специальные маски или шлемы. Запястье подойдет не только для учета времени, но и для любой другой информации, умещающейся на небольшом экране. Обувь может стать удобным и надежным вместилищем не только для аккумуляторов, но и для генератора, заряжающего их за счет энергии наших шагов, а может – и для двигателей, позволяющих нам одним суперменским прыжком перемахивать через высокие здания. Целые экзоскелеты, состоящие из наночастиц и электрореологических жидкостей, сулят нам защиту и супергеройскую оснастку вроде плотно облегающей руку могучей «карате-перчатки»²⁶. Конечно, не нужно быть Стэном Ли, чтобы сочинить несколько сценариев в духе компании Marvel помимо уже предложенных теми, кто гонится за деньгами из оборонного бюджета. Представьте себе участников уличных протестов, которые способны без труда перепрыгивать полицейские кордоны, экипировку наездников и мотоциклистов, которая при падении затвердевает в защитный панцирь, или экстремальные виды спорта с применением экзоскелетов.

Умная одежда

Поскольку подкожная и накожная территории для расположения устройств весьма ограниченны, а централизованное выполнение некой функции гораздо эффективнее, чем ее дублирование в разных устройствах, растет необходимость в сетевых соединениях между электронными компонентами, расположенными на поверхности тела и внутри него. Например, вместо того чтобы оборудовать каждое устройство своим аккумулятором или генератором, логично было бы использовать один центральный источник электроэнергии. Или из множества паразитирующих генераторов, впитывающих кинетическую, тепловую, световую и радиочастотную энергию, создать миниатюрную систему электроснабжения. Но подобные решения подразумевают необходимость опутать тело проводами или, что смотрелось бы более элегантно, вплести схему разводки питания (возможно, состоящую из проводящих полимеров) прямо в одежду.

Для организации информационной сети существует больше возможностей. Такие соединения могут быть проводными, как от телефона или плеера к наушникам, причем провода могут либо свободно свисать, либо аккуратно пролегать по швам или застежкам-молниям. А могут быть беспроводными, и тогда расположение функциональных элементов будет диктоваться не длиной и удобством проводки, а логикой анатомии человека: сравнительно громоздкие элементы питания и процессоры в карманах, аудиовыход в ушах, видеодисплей в руках, на запястье или встроен в очки, датчики там, где они нужны, и так далее; беспроводные связи без вреда для здоровья могут осуществляться даже через само тело.

Словосочетание «одет с умом» приобретет совершенно новое значение, когда используемые в производстве одежды ткани и волокна обретут новые функции и станут программируемыми²⁷. Такие ткани смогут, к примеру, становиться толще, если похолодало и вам нужно согреться, делаться продуваемыми в жаркую погоду, закрывать поры во время дождя и затвердевать, обеспечивая защиту в случае аварии или нападения. Микрокапсулы материала с меняющимся фазовым состоянием позволят тканям поглощать энергию, когда вы взмокли, и испускать тепло, когда вам прохладно. Перчатки, носки и колготы можно будет запрограммировать на обучение спортсменов и танцоров с помощью тактильных подсказок или на диагностику травм через отслеживание изменений в походке. Тогда «новый аксессуар» будет означать очередное устройство в вашей персональной сети.

Волокна с расширенными функциональными возможностями откроют новые горизонты для древних ремесел ткачества и вышивки. Электропроводящей нитью можно будет вышивать целые схемы. Ткани из активной нити позволят подгонять одежду по фигуре в режиме реального времени. Из волокон, способных менять цвет, можно будет создавать твид и шотландку с анимированными рисунками.

Программируемый галстук из умных волокон сможет завязываться автоматически и будет подгружать новые узоры из интернета.

Как переносные беспроводные устройства подсоединяются к ближайшим точкам доступа, так и мобильные тела могут стать передвижными подсетями в более обширных структурах – возможно, подключаясь к ним с использованием телефона, карманного компьютера или специальных приемников и передатчиков размером с пуговицу. Они могут оснащаться ярлыками радиочастотной идентификации для передачи информации о себе. А поскольку само тело испускает электромагнитные волны малой интенсивности, оно тоже может стать узлом беспроводной сети – делая возможным, к примеру, дистанционное наблюдение за сердцебиением²⁸. Древнее мистическое представление об ауре тела в данном контексте приобретает конкретное техническое значение.

Что-то из этого, скорее всего, окажется ошибочным фантазерством, а что-то вскоре станет обыденным; но важно тут прежде всего повторение общей темы. До индустриальной революции здания были большими тупыми коробками, затем они стали обзаводиться все более изощренными механическими, электрическими, телекоммуникационными и управляющими системами. Теперь, пользуясь достижениями электроники и нанотехнологий, легкая промышленность пустилась нагонять строительство.

Ходячая архитектура

С повышением функциональности всех этих электронных штучек они, подобно изворотливым клещам и блохам, начинают осваивать все более укромные территории. Традиционные функции одежды – теплоизоляция, защита от дождя и ударов, подача социальных и индивидуальных сигналов и т. п. – сегодня подвергаются переосмыслению с принципиально новых позиций²⁹. Репертуар новых функций одежды неуклонно ширится.

И вот уже модельеры задают себе новые вопросы. Что теперь кладут в карман, что вешают на пояс, что носят в рюкзаках? Какими функциями можно наделить бижутерию и как эти функции отразятся на ней самой? Каковы перспективы взаимодействия нижнего белья и имплантатов? Что нужно подогнать под размер, а что может свисать? Сколько полезной электроники можно поместить в туфли или шапку? Что следует имплантировать на длительный срок, что пойдет в нательное белье, а что лучше будет поместить во внешние, легко снимаемые слои одежды? Как вписать электронные устройства для ушей, глаз и рта в традицию украшения лица? Можно ли использовать кольца или перчатки в качестве датчиков движения пальцев, заменяющих клавиатуру? Как носимые устройства должны реагировать на движения тела, изменения окружающей обстановки и чрезвычайные ситуации?

Станут ли программируемые анимационные татуировки и макияж новым средством самовыражения? Что должно быть водонепроницаемым? Как нам прокладывать транстелесные сети и что по ним будет передаваться?

Происходящий на наших глазах сдвиг функций от городской среды и архитектуры к полезной площади наших тел меняет сложившиеся обычаи и ритуалы. Когда-то, чтобы позвонить, нужно было зайти в телефонную будку (а Кларк Кент там еще и переодевался), теперь вы вынимаете телефон из кармана. Музыка, несущаяся из стереосистемы, – это социальный жест, прослушивание той же музыки в плеере – способ отгородиться от социума. В кинозале вы ищете место поближе к середине и направляете взгляд на экран; с переносным дисплеем вы садитесь где угодно и поворачиваете экран так, как вам удобно. Нормы поведения и правила приличия эволюционируют соответствующим образом: мы учимся отводить глаза от ноутбука соседа и соблюдать запреты типа «отключите мобильные телефоны», как наши предки учились «не курить» и «не плевать».

Там, где стены когда-то устанавливали четкие и стабильные границы между различными социальными средами, мобильные устройства создают неожиданные и трудноустранимые наложения. Звонок сотового телефона может вызвать потенциальный конфликт между правилами поведения в среде вашего текущего физического пребывания и в вашей электронной среде. Вы можете предпочесть одни правила другим, таким образом отчуждаясь либо от собеседника, либо от звонящего, а можете пустить телефон вокруг стола, с помощью этого несложного ритуала устанавливая временную связь между отдаленными социальными средами. Нередко смешение социальных сред приводит к неудовольствию окружающих – скажем, когда вы принимаете рабочие звонки дома или звоните домашним с работы. Кроме того, требования одной среды можно бессознательно ставить выше правил другой, и тогда попутчики взмолятся, чтоб вы заткнулись и вели машину, лектор попросит вас оторваться от своего экрана и послушать наконец его, а человек на другом конце провода будет сетовать, что, говоря с ним, вы одновременно пишете кому-то имейл.

Кроме прочего, все это, конечно, преобразует древнюю логику угрозы и защиты; террорист-смертник с небольшим, но мощным взрывным устройством, неприметно закрепленным под рубашкой, – яркое тому подтверждение. Сотрудники службы безопасности аэропортов стали чрезвычайно внимательны к обуви. Миниатюрные самосрабатывающие средства поражения – от мощных бомб до спор сибирской язвы – можно посылать по почте и крепить на насекомых и нанороботов. Простого обыска в поисках ножа или револьвера уже недостаточно; охранники вынуждены все больше полагаться на сложную электронику, распознающую скрытые устройства и следы химических или биологических веществ. Стирается грань между аппаратами, просвечивающими тело для медицинских нужд и в целях безопасности.

С продолжением миниатюризации и миграцией все большего количества функций в зону человеческого тела взятые в буквальном смысле с потолка (и приложенные к телу) дизайнерские находки перестанут казаться такими уж странными. Мы и в самом деле приблизимся к состоянию «ходячей архитектуры». Нам придется забыть предрассудок, что мягкая «мода» – это легкомысленно, а твердое «строительство» – это серьезно. Функции гибкой, мобильной одежды будут глубоко интегрированы с работой негнущейся, стационарной инфраструктуры. И тогда IEEE (Институт инженеров электротехники и электроники) встретится с Vogue, а MIT (Массачусетский технологический институт) найдет общие интересы с FIT (Институтом технологии моды). Утонченное мастерство модельера соединится с профессиями инженера-электронщика и нанотехнолога, чтобы принципиально изменить роль первых нескольких миллиметров, окружающих наши потные биологические тела.

Миниатюризация оборудования имеет свои естественные пределы; придя в итоге к поатомной сборке (как это представляют себе нанотехнологи), мы вынуждены будем остановиться – если только не начнем воспринимать сами атомы как аппараты по производству субатомных частиц. Совсем иначе обстоит дело с информационными продуктами: частицы данных можно окончательно освободить от материальной основы. Их можно хранить, воспроизводить и передавать в виде полностью дематериализованных импульсов электромагнитной энергии.

В результате этого (и благодаря миниатюризации электроники) хранилища информации становятся все меньше. Сегодня на серверах размером с обычный бытовой прибор можно хранить практически невообразимые количества цифровых данных. В компактных, легких устройствах мы носим с собой целые библиотеки; в карманном МРз-плеере, к примеру, помещается музыкальная коллекция, раньше занимавшая целые полки виниловых пластинок.

Другим результатом является трансформация самих информационных продуктов. Цифровые тексты, изображения и прочие артефакты ведут себя не так, как их более увесистые, облеченные в материальную форму предшественники. Они становятся неконкурентными благами – их не нужно делить между пользователями, они неистощимы и могут бесконечно воспроизводиться без каких-либо затрат или потери качества, их можно отдать без всякого ущерба для дающего¹. Благодаря этим свойствам они способны обеспечивать массовое распространение, применение и творческое переосмысление инноваций – если только им не мешают законы об охране интеллектуальной собственности.

Третье последствие дематериализации данных – это радикальное изменение логистики. Вместо того чтобы полагаться на систему физической транспортировки с ее строгими ограничениями по скорости и объему, можно передавать данные по проводам со скоростью света. По мере того как растет пропускная способность сетей, мы можем перекачивать все больше и больше информации. Как наглядно продемонстрировал интернет, машинный интеллект отлично справляется с автоматическим управлением потоками и сложным процессом доставки информации.

Еще один результат – особенно ярко выраженный в сочетании со всеми вышеперечисленными – состоит в повышении мобильности производителей и потребителей информации. Нам все проще скачивать на портативные устройства все что угодно и где угодно. И наоборот, отсылать результаты собственной деятельности можно буквально на ходу. Это пошатнуло саму идею стационарного рабочего места.

Дематериализация освобождает нас от зависимости от мест и вещей – и, опосредованно, от тех, кто эти места и вещи контролирует. Она подрывает диктатуру физического присутствия. Она создает новую форму власти, в то же время предоставляет невиданные ранее возможности ей противостоять.

Дематериализованный текст

Возьмем, к примеру, текст. Когда его высекали на камне или вычерчивали по глине, перемещать его было сложно, и чтобы его прочесть, нужно было до него добраться. Позднее тексты переместились на более легкие носители – папирус, пергамент и бумагу – и стали входить в оборот. Средневековые монастыри были узлами сетей по переписыванию, распространению и потреблению манускриптов. С удешевлением бумаги, усовершенствованием книгопечатания, развитием транспорта и распространением грамотности появились крупномасштабные почтовые сети. Затем телеграфная сеть вытеснила бумажную основу (по крайней мере при связи на большие расстояния) и продемонстрировала, что короткие, закодированные электронным способом ряды символов способны передвигаться куда быстрее, чем самый быстрый курьер. Наконец, цифровое хранение и обработка, код ASCII, пакетная коммутация и широкополосные электронные каналы обеспечили скоростную передачу очень больших объемов текста. Сегодня большая часть текстов поступает к нам в виде электронных писем, мгновенных сообщений и интернет-сайтов – то есть в полностью дематериализованном виде.

Влияние этого процесса видно в том, как по-разному выглядели библиотеки разных эпох, какие социальные и культурные роли они играли. До придания текстам мобильности крупные собрания манускриптов притягивали ученых, становясь центрами научных сообществ². Знаменитая Александрийская библиотека, к примеру, привлекала ученых всего эллинистического мира. Чем более обширным и признанным становилось ее собрание, насчитывавшее сотни тысяч свитков, тем большему количеству ученых требовалось туда попасть. Местное сообщество обогащалось талантливыми интеллектуалами, а повседневное общение его представителей давало дополнительный полезный эффект, часто выражавшийся в новых манускриптах, оседавших в той же библиотеке. Так зарождались современные представления об университете. Спустя тысячелетия этот механизм работал по тому же принципу: когда наиболее образованные герои «Улисса» собрались после ланча в Национальной библиотеке «в сердце ирландского метрополиса», привели их туда именно книги, и интеллектуальная беседа не заставила себя ждать.

Спустя много лет после начала эры книгопечатания создание больших книжных собраний по-прежнему требовало времени, серьезных усилий и больших вложений, поэтому обладание таким собранием давало существенное преимущество тем городам и учреждениям, которым повезло их иметь. Здания, в которых они располагались, соответствовали их значимости и часто воспринимались как важные достопримечательности – библиотека в самом сердце Венеции, великолепная ротонда с куполом в центре основанного Джефферсоном Университета Виргинии, горделивые книжные башни Кембриджа и Йеля. Внутри этих комплексов посетителя первым встречал каталог, являвший собой компактное представление всего собрания, с которым можно было ознакомиться, перед тем как осмелиться войти в скрывающиеся за ним бескрайние книгохранилища.

Однако увеличение количества книг и снижение их стоимости наряду с усовершенствованием систем распространения начали подрывать это традиционное преимущество. Даже в небольших, отдаленных поселениях теперь могла быть вполне достойная библиотека; она, конечно, не шла в сравнение с великими собраниями, но и этого оказалось достаточно, чтобы дать старт многим научным карьерам. Местные школы, колледжи и университеты начали собирать собственные библиотеки. Отдельные граждане заполняли книгами полки в своих домах. Система предоставления доступа к собраниям текстов превратилась в децентрализованную сеть со множеством узлов хранения и перераспределения.

По мере накопления все большего количества изданий росла и нагрузка на системы хранения и транспортировки³. Одной из реакций на это стало техническое усовершенствование книжных полок и книгохранилищ. Другой – снижение размеров и веса книг; появились книги карманного формата и издания в мягкой обложке. Еще более радикальным сжатием был перевод текста с бумаги на микрофильмы⁴. К середине XX века Вэнивар Буш уже понимал, куда ведет это стремление к миниатюризации и дематериализации. В предложенной им концепции системы Memex он предсказывал появление индивидуальных библиотек микрофильмов, содержащихся в устройствах размером с письменный стол и обеспечивавших ученым недорогой, мгновенный и повсеместный доступ к ресурсам основных библиотек⁵. Тем самым Буш поднимал вопросы, которые в последующие десятилетия становились все острее и насущнее. До какой степени нам следует воспринимать книги в переплете как предметы с присущей им ценностью, которая оправдывает выделение пространства, времени и денег для их хранения? И не стоит ли просто изъять содержащуюся в них информацию, перевести ее на более компактные и мобильные носители, а оболочки просто выбросить?

Как выяснилось, микрофильмы не могли справиться с такой задачей, в отличие от компакт-дисков и персонального компьютера. В 1972 году в Ирвайнском отделении Университета Калифорнии Александрийская библиотека получила второе – цифровое – рождение. Авторы проекта Thesaurus Linguae Graecae (TLG) поставили перед собой амбициозную цель собрать в единую базу данных все древнегреческие тексты⁶. К 2001 году там содержались фактически все сохранившиеся произведения, от Гомера (то есть с VIII века до н. э.) и до 600 года н. э., плюс бесчисленные дополнительные тексты византийского и поствизантийского периода. Разработанная Дэвидом Паккардом система Ibycus и другие программы обеспечили удобный поиск по многим параметрам. Насчитывающая более 80 миллионов слов база была доступна ученым на компакт-диске – поразительный пример всеобъемлющего накопления, сжатия и распространения информации, изменивший повседневную практику филологов-классиков по всему миру.

База TLG поначалу была миниатюризированной, но все же не дематериализованной; оставался пластмассовый диск, требовавший физической доставки к месту использования. Но вскоре пакетная коммутация, интернет и, наконец, всемирная паутина позволили избавиться от последних атомов⁷. Сегодня, если у вас есть персональный компьютер, сетевое подключение и лицензия, вы можете загрузить любой древнегреческий текст с любого компьютера. Александрия наконец приходит к вам сама.

Энциклопедии с потрясающей быстротой последовали тем же путем. До появления персональных компьютеров Britannica была громоздким, тяжелым и дорогим набором печатных томов. Первой до размеров компакт-диска уменьшилась энциклопедия Encarta. Теперь уже и Britannica стряхнула дорогостоящие атомы (спрос на которые практически отсутствует) и вышла в интернет – зарабатывая за счет рекламы и вспомогательных услуг. Существующие на деньги подписчиков специализированные базы данных для профессионалов, такие как LexisNexis для юристов и Medline для практикующих врачей и исследователей, научились зарабатывать на предоставлении всеобъемлющего доступа к опубликованным статьям и документам.

Похожим образом интернет-издание Лос-Аламосской национальной лаборатории arXiv успешно вымело атомы из научных статей по математике и физике, обеспечив мгновенный и практически повсеместный интернет-доступ к этим работам⁸. Основанный Полом Гинспаргом в 1991 году ресурс быстро стал неотъемлемой частью работы физиков по всему миру. По прошествии десяти лет туда поступает более 30 000 статей и документов ежегодно. Многие исследователи усвоили привычку каждое утро просматривать этот сайт на предмет последних публикаций по интересующей их теме. ArXiv заметно ускорил налаживание связей в рамках международного сообщества физиков и математиков и сильно продвинулся на пути к обозначенной его основателем цели – «обеспечить равные возможности для исследователей разного академического уровня из всех стран мира»⁹. Чтобы стать активным и эффективным участником интеллектуального процесса, больше не нужно находиться в признанном научном центре типа MIT или Принстона. Географическое положение внезапно перестало играть принципиальное значение, а вот легкий доступ к интернету стал по-настоящему важен.

Два более молодых научных сообщества – CogNet (для когнитивистов)¹⁰ и ArchNet (для архитекторов, работающих в развивающихся странах)¹¹ пошли еще дальше. Как и в случае с arXiv, основным их достоинством является наличие большого онлайн-архива. Но, подобно древней Александрии, они предоставляют посещающим их ученым помещения для работы и общения – не из кирпича или бетона, конечно, но в виде личных интернет-кабинетов, профилей участников, форумов, новостей, календарей событий, списков вакансий и пространства для осуществления совместных проектов. Значимость таких расширенных онлайн-архивов возрастает, они воспринимаются как долгосрочные и необходимые научным сообществам ресурсы¹².

К 2000 году стало ясно, что контора пишет по большей части виртуально. В подготовленном Национальной академией наук докладе о будущем Библиотеки Конгресса без обиняков утверждалось, что цифровая информация находится «в центре современного дискурса». И далее: «Вне зависимости от споров и надежд библиофилов, с одной стороны, и энтузиастов интернета, с другой, это уже свершившийся факт»¹³. В качестве доказательства можно указать на популярные поисковики типа Google, к тому моменту индексировавшие более миллиарда интернет-страниц¹⁴. Почти все, что вам может понадобиться, находится на расстоянии одного поискового запроса, все остальное – еще в двух-трех кликах. А ноутбук с беспроводным подключением позволяет нам скачивать все это где угодно.

Освобожденный код

Дематериализованный и мобильный текст оказал влияние и на речевые акты (то есть приказы, обещания, просьбы и прочие высказывания, подразумевающие последствия). До изобретения письма речевые акты были событиями сугубо местного характера: можно было прокричать приказ на поле сражения или обозначить договоренности словом и рукопожатием. Такие непосредственно связывающие двух людей действия по-прежнему имеют немалую общественную и юридическую силу. С появлением бумаги находящиеся в отдалении командиры стали рассылать инструкции; почтовые ящики заполнились ждущими нашей подписи контрактами, туда-сюда полетели запросы и требования, обозначились различия между присутствующими в суде барристерами и готовящими документы солиситорами. Сегодня отправить приказ можно по электронной почте, заключить соглашение – на сайте, а наладить сбыт наркотиков – через пейджер. Некоторые не самые щепетильные мусульманские мужчины решили, что талак (по-арабски «отвергаю», фраза, троекратное произнесение которой обеспечивает по исламским законам расторжение брака) теперь удобнее посылать по СМС¹⁵.

Строка компьютерного кода – важный частный случай письменной команды, выполнять которую должна машина. (В наши дни, чтобы быть уверенным в точном выполнении задания, лучше перевести его в код и поручить машине.) Этот код бурно развивался все считаные десятилетия существования компьютерной техники, и его растущая мобильность имеет глубокие практические последствия.

В 1960-е стандартным носителем и средством ввода кода была перфокарта; программа вместе с данными могла состоять из нескольких тысяч картонных карточек с дырками. У них была чрезвычайно низкая плотность информации – значительно меньше, чем у печатной страницы. Работа с перфокартами происходила на больших, шумных и ненадежных механических устройствах: собственно перфораторах, сортировщиках и ридерах. Карточки застревали, рвались, горели и боялись воды. Когда их выбрасывали (а происходило это часто), они заполняли собой целые мусорные баки. Программисты подолгу просиживали в перфораторной компьютерного центра, а потом бегали взад-вперед к окну отправки заданий с коробками карточек и распечатками под мышкой.

С удешевлением и повышением информационной плотности магнитных носителей они постепенно сменили перфокарты, став основным средством хранения программ и данных. Бобины с магнитной пленкой, пленочные картриджи различных типов и флоппи-диски сделали код менее громоздким и более подвижным. Когда в 80-х появились персональные компьютеры, программы для них распространялись в запечатанных пленкой коробках, а основным способом передачи информации с машины на машину был физический перенос дискеты с места на место. У некоторых ранних моделей вообще не было жесткого диска, и работали они, только когда в них вставлялась дискета.

Недорогие вместительные жесткие диски в сочетании со все более эффективными сетями обеспечили переход к скачиванию программного обеспечения. Вместо того чтобы покупать программу в магазине и нести ее домой в картонной коробке, можно было просто загрузить ее из интернета (что оказалось особенно удобно для установки обновлений). Спрос на дискеты и компакт-диски резко снизился, а считывающие устройства для внешних носителей перестали быть обязательным компонентом настольных компьютеров и ноутбуков.

С изменениями внешней среды эволюционировал и сам код. Ранние языки программирования, такие как фортран, разрабатывались с учетом возможностей перфокарт – в картах было восемьдесят колонок, поэтому фортран использовал операторные последовательности длиной до восьмидесяти символов. Однако языки сетевой эры, такие как С++, обеспечили значительно более гибкое форматирование и позволили программистам выстраивать код в модульные узлы многократного использования, получившие общее наименование объектов. Затем язык Java сделал код предельно мобильным, облегчив загрузку и выполнение объектов на любом подключенном к сети устройстве. С этим процессом быстро познакомились пользователи браузеров, которые стали все чаще загружать на свои компьютеры встраиваемые Java-приложения, обеспечивающие работу анимированных фрагментов сайтов и выполнение специализированных заданий.

Сегодня код растекается по сетям – как проводным, так и беспроводным – и закрепляется везде, где есть свободная память. Оказавшись в устройстве, он начинает управлять его действиями. Иногда с пользой, если речь идет о программе, благодаря которой работает ваш МРз-плеер, сотовый телефон или автомобиль, а иногда во вред, если это прицепившийся к входящему письму вирус, который берет на себя управление компьютером, выводит на дисплей издевательскую надпись и форматирует жесткий диск. Функции легко сменяют друг друга; вместе с файлом вы автоматически получаете программу для его чтения – как если бы вместе с телевизионным сигналом доставлялся и сам телевизор.

Дематериализованный, сверхмобильный код действует заодно с памятью, вычислительными способностями и всеобъемлющими сетевыми связями сегодняшних цифровых устройств. Все вместе они создают всепроникающую, быстро растущую структуру команд, правил и средств управления. Наша повседневная жизнь все в большей степени протекает в пределах, установленных этой структурой. Как показала паника по поводу проблемы-2000 и сопутствующие ей усилия по выслеживанию и исправлению ошибочного кода, ее власть быстро стала всемирной и абсолютной¹⁶.

Код мобилен. Код повсюду. И для машин, и для людей, которые с ними взаимодействуют, код – это закон¹⁷.

Невесомые изображения

Первобытные рисунки были неотделимы от скал. Самые древние из сохранившихся изображений нанесены на стены пещер и неотделимы от места создания. Но, как и текст, со временем изображения теряли в весе и становились все более движимым имуществом.

Сначала они переместились на стены зданий. Выровненные поверхности были удобнее для работы и позволяли развивать утонченные и требующие особого мастерства техники – например фресковую живопись. Постоянное присутствие изображения в каком-либо пространстве часто определяет способы его применения. Алтарная роспись в церкви, к примеру, показывала, куда смотреть во время молитвы; а в наши дни дает владельцам здания возможность взимать с туристов входную плату.

Следующим очевидным шагом стало появление живописных и графических техник, применявшихся на меньших по площади и весу и, соответственно, более портативных поверхностях – деревянных панелях, растянутых холстах, бумажных листах и т. п. В кочевых и частично кочевых культурах, как, например, в империи Великих Моголов, процесс облегчения был доведен до логического предела – так появилось искусство миниатюры. Все это имело на удивление далекоидущие последствия. Со строительной площадки создание живописи переместилось в специальные студии, что сильно упростило процессы покупки, продажи, передачи, коллекционирования и накопления изображений. Картины стали скорее временными украшениями пространств (главным образом галерей), а не их неизменными признаками, что позволило время от времени перепрограммировать пространство, сменяя висящие на стенах полотна.

Мобильность также позволила запечатлевать топографически точные виды непосредственно с натуры, часто на открытом воздухе, а затем увозить их как материальные свидетельства того, как выглядят дальние страны. Это особенно относится к эпохе великих географических открытий, когда в состав экспедиций почти всегда входил профессиональный художник. Так возникла идея сделанного очевидцем визуального репортажа – и началось создание обширного и постоянно растущего корпуса зрительных образов мира.

Недостатком этого корпуса являлось отсутствие защиты от неточностей, ошибок и фальсификаций. На помощь пришла технология. Развитие техник перспективной проекции позволило художникам (когда они того хотели) добиваться более высокой степени оптической точности. Устройства автоматической проекции, такие как камера-обскура, оказались еще более эффективными; весьма вероятно, что подобные методы широко использовал, к примеру, Вермеер¹⁸. Фокс Тальбот сделал решающий шаг, установив в светонепроницаемый ящик с линзой небольшую пластину фоточувствительного материала. Так появился быстрый, точный и автоматический способ переноса перспективного изображения на размазанные по стеклу или бумаге атомы серебра.

Последующая история технологического развития фотографии – это хроника миниатюризации, ускорения и все более эффективного распространения. Мелкозернистые эмульсии срабатывали быстрее, поэтому выдержка стала, по сути, мгновенной; большие стеклянные пластины уступили место пленке шириной 35 миллиметров; штативы практически исчезли, а фотоаппараты стали небольшими, легкими и портативными. Фотографии скапливались в альбомах и архивах. Когда с помощью растрирования фотографию совместили с печатным станком, мир наводнили иллюстрированные книги, журналы и газеты. Фотографы, фотожурналисты и фоторедакторы быстро взяли в свои руки пополнение нашего общего корпуса зрительных образов – фрагменты которого теперь заслуживали доверия не только из-за внешнего правдоподобия, но и оттого, что экспозиция прямоугольного кусочка покрытого эмульсией материала была осуществлена в конкретном месте и в конкретное время, и это, в принципе, поддается проверке. Фотограф, в отличие от создателя фрески или привязанного к своей студии живописца, мог заявить: «Я там был».

Эра фотографий – сравнительно легких по весу, простых в изготовлении, недорогих, оперативно воспроизводимых и распространяемых, оптически точных и поддающихся проверке изображений – продолжалась примерно полтора века. В 90-х годах XX века по прилагавшимся к этому процессу атомам был нанесен смертельный удар. Пленку в аппаратах начали сменять светочувствительные матрицы, изображения стали храниться в виде полностью дематериализованных файлов, и цифровая фотография быстро стала фактом повседневности. Проявочные бачки и увеличители уступили место программам обработки изображений, а изготовление фотографий переместилось из темной комнаты на компьютеры. Цифровые камеры стали встраивать в сотовые телефоны, в результате чего цифровые изображения стали частью синхронного дискурса. Одновременно бурное развитие интернета дало возможность быстро и дешево распространять цифровые изображения по всей планете. Одними из первых, кто сообразил, что интернет-графика эффективнее печатной продукции, были, конечно же, производители порнографии.

Фильмы без пленки

Движущиеся картинки были практически невесомыми с самого начала. Некоторые из ранних устройств представляли собой вращающиеся диски или барабаны с прикрепленными на них фотографиями, но они были безнадежно неуклюжими и показывали лишь несколько секунд мелькающего движения. В скором времени стандартом стала перфорированная прозрачная пленка, позволяющая вырезать лишнее, склеивать части и создавать киноповествования неограниченной длительности, которые проецировались на поверхность, сравнимую по размерам с фреской. Но в отличие от фресок это изображение, конечно же, не было привязано к поверхности, на которую оно проецировалось; это были эфемерные, совершенно невещественные наложения – похожие на движущиеся картины в камере-обскуре, только годные для многократного воспроизведения.

Позднее электроника устранила и ту остаточную материальность, которой обладало проецируемое изображение. Видеокамеры стали превращать движущиеся картинки в электромагнитные сигналы, которые можно было транслировать по воздуху и проводам, записывать на магнитную пленку, а затем отображать (пока идет сигнал) на экране кинескопа. С наступлением компьютерной эры в видеокамеры стали встраивать светочувствительные матрицы, а цифровые сигналы, носители и дисплеи сменили своих аналоговых предшественников.

Всю хронику поступательной дематериализации в миниатюре можно представить на примере оборудования для классных комнат и бизнес-презентаций. Сначала были классные доски для рисования грифелем, мелом и маркерами, на поверхность которых текст и изображения наносились тонкими, легко стираемыми слоями атомов. Затем появились слайдовые и диапроекторы, которые уменьшили эти слои и переместили их с поверхности доски на плоскость рядом с источником света. И наконец, в обиход вошли персональные компьютеры, программа PowerPoint, mpg-клипы и видеопроекторы.

К настоящему моменту в киберпространстве содержится самая внушительная и самая мобильная коллекция фото– и видеоизображений из когда-либо известных миру – куда обширнее любой картинной галереи, фото– или киноархива, любой библиотеки иллюстрированных изданий. Частично она хранится в специализированных фотобанках, таких как Corbis, – прямых наследниках фотоархивов, – но большая ее часть разбросана по бесчисленным интернет-страницам и открывается нам поэтапно, когда мы бороздим сетевые просторы. В результате средняя масса изображений, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, асимптотически приближается к нулю.

Невидимые деньги

Монеты – это интереснейший частный случай сочетания текста и изображения со множеством атомов. Первоначально ценность монеты определялась содержащимся в ней металлом; чеканка была лишь способом стандартизации веса и, соответственно, стоимости. Поэтому фальшивомонетчикам оставалось только подменивать атомы на менее ценные¹⁹.

Процесс абстрагирования, миниатюризации и дематериализации денег начался, когда монета стала метонимом – фрагментом, представляющим более крупные объемы металлов или других ценностей, хранящиеся в безопасном месте и при необходимости используемые для выплаты долга. Размер и вес перестали быть прямыми указателями ценности, перейдя в область графического дизайна. Теперь главное было – знать, кто именно обеспечивает ценность монеты своей казной, поэтому (вслед за Александром Великим) на аверсе стали чеканить голову правителя. Это позволило сделать денежные знаки меньше и легче. Для обеспечения географически протяженной системы обмена их пересылали со скоростью дилижанса или паровоза.

Всего лишь короткий шаг отделял металл от бумаги – а именно векселей, чеков и банкнот. Бумага была еще легче и особенно подходила для крупных номиналов, поскольку перемещать такие суммы в монетном выражении было обременительно. (Купюры крупного достоинства, вроде 500 евро, особенно полюбились контрабандистам и специалистам по отмыванию денег, поскольку соотношение их ценности и веса облегчает пронос больших сумм через контрольные пункты.) Бумага сама по себе не стоила практически ничего, поэтому фальшивомонетчики переключили усилия с подмешивания менее ценного металла на создание убедительных копий печатного текста и изображений; из металлургов они переквалифицировались в художников-графиков.

Бумажные деньги еще более ослабили связь между материальной составляющей и ценностью, которая стала абстрактной переменной, определяемой политическими факторами. Выпуская больше бумажных купюр и откладывая погашение, правительства получили возможность изыскивать необходимые средства. До 1973 года Бреттон-Вудская система пыталась стабилизировать стоимость валют, определяя их через золотой стандарт, однако эта практика ушла в прошлое фактически по всему миру. Сегодня бумажные деньги – это прежде всего удобное средство, снижающее операционные издержки в повседневных процессах обмена, являющихся двигателем рыночной экономики.

Тем временем появилась возможность послать деньги телеграфным переводом, из которой вырос такой прибыльный бизнес, как Western Union. К тому времени финансовые транзакции уже не подразумевали обмен металлом или бумагой, а могли производиться в гроссбухах финансовых организаций путем простого переноса цифр из одной колонки в другую. Но перенос этот с тем же успехом могли инициировать и соответствующие электронные сообщения. Это повышало скорость и еще более снижало операционные издержки при совершении сделок на расстоянии. Соответственно, множились и методы воровства: можно было ограбить банк или бронированный вагон и завладеть физическими символами, те же символы можно было подделать, а можно было быть умнее и ради собственной выгоды фальсифицировать записи в гроссбухах или вклиниться в телекоммуникационную систему и совершить мошенничество с использованием линий связи.

С появлением компьютеров и цифровых телекоммуникаций гроссбухи стали базами данных, электронными переводами начали управлять программы, а сами деньги приобрели сложные гибридные формы²⁰. Тяжелые, долговечные монеты до сих пор имеют ограниченное хождение; их полезно иметь с собой в небольших количествах, чтобы при надобности скармливать парковочным автоматам, машинам с газировкой, турникетам метро и другим электромеханическим устройствам. Банкноты складывают в бумажники и используют для более крупных покупок. Легкие пластиковые кредитные и дебетовые карты тоже носят в кошельках; они снабжены электронной идентификацией, их вставляют в считывающие устройства, которые осуществляют электронные переводы или изрыгают из своих недр купюры. Смарт-карты с транспондерами и устройства-аксессуары (такие как Speedpass и SmarTrip) передают платежную информацию на бензоколонки, турникеты метро, торговые автоматы и прочие пункты оплаты²¹. В интернете не нужен даже пластик; для транзакции достаточно номера кредитной карты. Передовые интернет-компании, такие как PayPal, пошли еще дальше и предоставляют возможность пересылки денег по электронной почте или даже прямого перевода с одного портативного беспроводного устройства на другое. С помощью электронных платежных сетей и систем безналичных расчетов большие объемы совершенно абстрактных и дематериализованных денежных средств с невероятной скоростью перетекают из одной организации в другую²².

Практика шифрованного электронного перевода способна сократить операционные издержки настолько, что микроплатежи становятся вполне рентабельными. В перспективе это радикальным образом понизит минимальную границу платежа. Вместо того чтобы приобретать всю книгу, можно осуществлять микроплатеж каждый раз, когда скачиваешь новую страницу. Похожим образом микроплатеж может производиться при каждом проигрывании музыкальной записи. И наоборот, гигантские платежи – электронные эквиваленты целых грузовиков банкнот – можно будет делать в одно мгновение. Электроника освобождает нас от сложившихся ограничений по объемам и частоте транзакций.

Более того, финансовые операции уже не ограничиваются прямыми цифровыми эквивалентами монет и банкнот; они включают в себя и такие сложные абстракции, как деривативы – финансовые инструменты, существование которых возможно только в киберпространстве. Транзакции постепенно выходят из сферы прямого контроля человека, утрачивая роль электронного эквивалента физической передачи наличных денег; они все более автоматизируются, например – с помощью программ, участвующих в биржевых торгах.

Появление дематериализованных, абстрактных и невидимых форм денег отразилось и в архитектуре. Когда-то банки строились вокруг своих укрепленных хранилищ – мест, где богатства аккумулировались в самом буквальном смысле. Их обслуживали легко отличимые бронированные машины, а располагались они в удобных местах, облегчающих клиентам процесс внесения и снятия со счетов монет и банкнот. Затем банкоматы совместили в себе возможности служб электронных переводов и миниатюрных, автоматически управляемых сейфов, обеспечив тем самым более широкое географическое покрытие и круглосуточное обслуживание. Примерно в то же время вместо бросающихся в глаза механических кассовых аппаратов в магазинах и ресторанах стали устанавливать скромные устройства для считывания карт. Затем подсоединенные к сети персональные компьютеры позволили совершать финансовые транзакции практически в любом месте. Когда деньги сбросили с себя последние оковы материальности, места их аккумуляции и перемещения – некогда заметные элементы городской структуры, чья важность подчеркивалась архитектурными средствами, – обернулись заурядными электронными коробками, безымянными серверными фермами и незаметными операционными офисами.

Подвижная музыка

Чтобы сделать музыку мобильной, ее нужно отделить не только от места, но и от момента ее первичного исполнения. Волновые колебания придется перемещать и во времени, и в пространстве.

Бродячие трубадуры делали это, заучивая мелодии и перемещаясь с места на место. Музыкальные темы и идеи распространялись через личные контакты во время представлений. Случались и совместные импровизации – почти как у джазменов. В целом необходимо было личное присутствие.

Начиная с IX века нотная грамота стала в Европе физическим воплощением памяти музыканта – с ее помощью можно было записать и сохранить инструкции по исполнению произведения. Первые нотные книги были, по знаменитому определению Нельсона Гудмана, «способом обеспечения неизменности произведения от исполнения к исполнению», что, кроме прочего, привело к сужению возможностей для импровизации и способствовало единообразию религиозной службы, к которому стремились церковные власти.

Практика записи музыкальных партитур провела логическую черту между композиторами и исполнителями (что, впрочем, не мешало одному человеку совмещать в себе обе роли). Кроме того, она обозначила тонкую, но отчетливую разницу между музыкой и такими видами искусства, как живопись. Художники, как правило, не работают по чужим указаниям; картина – это уникальное произведение конкретного автора, созданное в определенное время и в определенном месте, по терминологии Гудмана – автографическое. Однако произведения, имеющие партитуру или сценарий, могут исполняться бесчисленное количество раз в разных местах, и значит, они – аллографические²³.

Аллографические произведения могут исполнять не только люди, но и механические устройства, способные считывать определенным образом закодированную партитуру. В конце XIX века эту возможность живо продемонстрировала пианола Эдвина Воути. Первоначально она представляла собой большой деревянный шкаф, приставленный к обычному пианино. Из шкафа торчали покрытые войлоком рычажки, каждый из которых нависал над своей клавишей. Последовательности нот были закодированы в перфорированных бумажных лентах, управляющих движениями этих механических пальцев. Ленты для пианол можно было изготавливать во время исполнения, но чаще мастер производил перфорацию непосредственно с партитуры.

В последующие десятилетия появились более изощренные модели механических и воспроизводящих пианино и обозначились два различных направления их использования. Зачастую технология механического пианино применялась для фиксации и позднейшего воспроизведения выступлений знаменитых музыкантов – что, к примеру, позволило сохранить наследие исполнителей джаза и регтайма того периода. Композиторы же иногда использовали пианолы как средство превзойти возможности человеческой руки. В 1930-х эра пианол закончилась в связи с Великой депрессией и растущей конкуренцией со стороны менее дорогостоящих, более компактных и гибких в использовании граммофонов.

Граммофон, как и его прямой предок фонограф, работал напрямую со звуковыми колебаниями. В 1877 году Томас Эдисон успешно продемонстрировал «фонограф на оловянной фольге», в котором использовался обернутый фольгой цилиндрический барабан, установленный на ось с резьбой. Подсоединенная к игле мембрана улавливала акустические вибрации и наносила соответствующую волнообразную бороздку на вращающуюся фольгу. Для проигрывания игла звукоснимателя, проходя по той же бороздке, передавала вибрации на более чувствительную мембрану репродуктора. Эдисон прочел в рупор «У Мэри был ягненок» и сразу же проиграл механическое эхо с жестяным отзвуком.

Процесс был неотразимо симметричен, и сам Эдисон воспринимал свое изобретение как устройство для личных записей – что-то вроде появившегося позднее диктофона. Однако уже в 1890-м начала развиваться индустрия звукозаписи. Музыканты записывали свои выступления, затем звукозаписывающие компании производили большие партии копий и распространяли их как законченный фирменный продукт интеллектуальной собственности. В итоге был создан коммерческий и правовой режим, при котором потребители могли лишь проигрывать записи в частном порядке; их права публичного воспроизведения, перезаписи и включения записей в новые произведения были строго ограниченны. Для защиты своих интересов звукозаписывающие компании применяли криминализирующую риторику, используя такие термины, как «воровство» и «пиратство».

С ростом популярности радиопередач в 1920-е годы технические и коммерческие интересы звукозаписывающей и вещательной индустрии стали совпадать. Решающим моментом этого сближения стало возникновение компании RCA Victor, образовавшейся после того, как радиовещатель Radio Corporation of America приобрел производителя граммофонов и грампластинок Victor Talking Machine Company. На смену механическим фонографам пришли электрические микрофоны и усилители. И звукозапись, и вещание в основе своей занимались фиксацией, копированием и распространением электрических аудиосигналов. Повысилось качество звука, исполнителям больше не приходилось толпиться возле записывающего рупора, поскольку теперь у каждого был индивидуальный микрофон. Записи теперь можно было редактировать и перекомпоновывать.

С момента рождения фонографа и до начала цифровой эпохи сменилось множество всевозможных звуковых носителей, которые развивались в направлении повышения точности воспроизведения, снижения стоимости, объема и веса. Цилиндры для фонографа делали из оловянной фольги, затем из навощенного картона, потом из цельных блоков воска. Граммофонные пластинки, впервые появившиеся в 1890-х, изготавливали из твердого каучука, шеллака, винила и даже, в качестве диковинки, из шоколада. Они были различных диаметров и проигрывались на скоростях 33 1/3, 45 или 78 оборотов в минуту. Проволочные магнитофоны пользовались популярностью совсем недолго. Магнитная пленка, различавшаяся по ширине и количеству дорожек, использовалась в формате бобин и кассет и стала важным этапом долгосрочных усилий по минимизации количества привязанных к музыке атомов. К 1979 году, с появлением плеера Sony Walkman, записи и проигрыватели уменьшились до размеров носимого аксессуара.

Неизбежный переход с аналоговых на цифровые форматы записи начался в 1980-х с появлением компакт-дисков и цифровых DAT-аудиокассет. Однако персональный компьютер и интернет открыли куда более революционные возможности – аудиофайлы можно было записывать, редактировать и проигрывать на любом компьютере, их можно было хранить онлайн и мгновенно распространять по всему миру в дематериализованной форме. Стали возникать стандарты для всех этих действий, и в результате мир захватил формат MP3²⁴. В скором времени, к ужасу Американской ассоциации компаний звукозаписи, появились программы, позволяющие перекодировать треки компакт-дисков в файлы MP3, а также цифровые эквиваленты плееров Walkman (прежде всего МР3-плеер Rio) для хранения и проигрывания этих файлов.

Более того, быстро сформировалась инфраструктура сетевого распространения, а именно каталоги доступных файлов, поисковые машины, менеджеры загрузки и программные МР3-проигрыватели. Возникший в 1999 году Napster стал наиболее заметным и радикальным вызовом господствующей системе дистрибуции звукозаписей. Ключевой идеей Napster была координация абсолютно децентрализованной одноранговой сети распространения файлов²⁵. Napster создал центральный онлайн-каталог имеющихся в системе МР3-файлов, но сами они не хранились на его серверах. Вместо этого пользователи держали файлы у себя на компьютерах и позволяли другим скачивать их со своих жестких дисков. Когда им нужен был файл, которого у них не было, поисковый движок Napster обнаруживал его и загружал. К началу нового тысячелетия показателями интеллектуального (если не коммерческого) успеха Napster стали перегруженные его пользователями сети и инициированные представителями звукозаписывающей индустрии судебные процессы. Процесс дематериализации музыкальных записей и приведения их в состояние крайней степени мобильности был завершен²⁶.

От амбаров к серверным фермам

До эры дематериализации (э. д.) поселения строились вокруг стационарных, централизованных мест накопления материальных ценностей – главным образом излишков пригодной для хранения сельскохозяйственной продукции вроде зерна. Рассмотрим, к примеру, виллы Палладио в Венето примерно IV века до э. д. Они были окружены полями зерновых, виноградниками, фруктовыми садами и скотными дворами. Урожай зерна хранили на чердаке (где, кроме прочего, оно служило термоизоляцией), вино и сыр – в подвале (где всегда было прохладно), а потребители всего этого жили прямо посередине, в бельэтаже. Поскольку транспортировка осуществлялась за счет мускульной силы, очень важно было, чтобы расстояния между полями и хранилищами были небольшими, а от хранилища до потребителя – и того меньше. В этом была ясная пространственная логика и замечательная зрительная четкость; понять всю систему можно было, окинув ее одним взглядом.

Затем, с появлением все более эффективных транспортных технологий, основой планировки крупных городов стали разветвленные сети распределения, связывавшие производства различной специализации с местами накопления и потребления продукции. Поскольку транспортные издержки по-прежнему составляли значительную часть стоимости транспортируемых товаров, а на перемещение на дальние расстояния уходило много времени, местоположение всех этих пунктов во многом определялось соображениями досягаемости. К примеру, склады должны были располагаться достаточно близко и к поставщикам, и к клиентам. Таким образом, на формирование больших индустриальных городов II века до э. д., таких как Чикаго, решающее влияние оказывали их железнодорожные сети. А очертания городов I века до э. д., таких как Лос-Анджелес, определяли уже шоссейные дороги. На пешехода или водителя вид этих протяженных систем не производил особого впечатления, но с воздуха сразу становилось ясно, как они работают.

На заре э. д. – около 2000 года по старому летоисчислению – возникла новая модель. Серверы и серверные фермы, встроенные в высокоскоростные телекоммуникационные сети, обозначились как критически важные места накопления, характерные для новых городских структур. В отличие от предшественников – амбаров, складов, банковских хранилищ и библиотечных собраний – там хранились дематериализованные активы в цифровом формате: тексты, изображения, видео, музыка, компьютерный код и деньги. Эти помещения оставались совершенно неприметными, поскольку занимали сравнительно небольшие площади, никак не обозначались в целях безопасности и не оставляли никакого простора для архитектурного творчества. Более того, им была свойственна пространственная неопределенность; общепринятые практики рассредоточения резервных копий, кэширования файлов вблизи от предполагаемых пользователей, распределения баз данных по бесчисленному количеству серверов и постоянному переводу информации на новые устройства хранения затрудняли определение точного местоположения конкретных единиц. (В этом смысле сетевой документ совсем не похож на какой-нибудь ценный манускрипт, к примеру, Келлскую книгу, которая хранится в хорошо известной точке Тринити-колледжа в Дублине.) По мере распространения сетей и повышения их эффективности стоимость перемещения цифровых данных снизилась до ничтожной по сравнению с их ценностью, центральное расположение перестало играть существенное значение, и важные серверы могли теперь эффективно работать в отдаленных районах.

В итоге развитие недорогой миниатюрной электроники сделало связанные с такими серверами места производства и потребления все более разбросанными в пространстве и подвижными. Теперь они скорее были увязаны со свободно передвигающимися индивидами, нежели со стационарной архитектурой. Сегодня, когда вы качаете данные на свое беспроводное устройство или, наоборот, посылаете информацию с него, вам не важно, где находятся серверы, к которым вы при этом подключаетесь. Чаще всего вы этого не знаете и знать не хотите. Чем больше вы пользуетесь дематериализованными товарами, тем меньше вас волнуют местоположение и расстояние. И тем хуже заметны связи, определяющие суть происходящего.

В «Улиссе» Джеймс Джойс учил нас по-новому видеть город. С того момента, как около 8 утра 16 июня 1904 года «сановитый, жирный Бык Маллиган» просыпается и идет бриться, и до той секунды, когда Молли Блум проигрывает в памяти неоднозначное «да я хочу Да», в Дублине параллельно разматываются несколько клубков сознания его обитателей, посещающих по своим надобностям разные места¹. Нити этих клубков постоянно переплетаются, раскрывая взаимоотношения и обнажая хитросплетения мотивов и тайных желаний, в то время как герои снова и снова встречают друг друга.

Ткань синхронных и связанных между собой действий и впечатлений каждого из описываемых персонажей сплетается благодаря тому, что герои ходят по городу, ездят на трамваях и встречаются в публичных и частных пространствах². Приходят письма и телеграммы, случаются телефонные разговоры, но день Блума пришелся на самое начало беспроводной эпохи; еще нет ни FM-радиостанций, ни мобильных телефонов. Связь обусловлена фактической близостью, расстояние означает отсутствие связи. Когда Леопольд Блум отправляется к Длугачу купить почку на завтрак, он оставляет Молли одну, а главное – наедине со своими мыслями, прервать которые некому. Если бы он позвонил ей из лавки мясника – например, с просьбой снять с плиты кипяток и ошпарить заварочный чайник, – все могло бы обернуться иначе.

Тем не менее однажды Блум все-таки позволяет себе порассуждать о «личном беспроволочном телеграфе, который передал бы посредством тире и точек результат национального конноспортивного гандикапа (простого или с препятствиями) на 1 или более миль и сотен футов, выигранного аутсайдером при ставках 50 к 1 в Аскоте в 3 часа 8 минут пополудни (по Гринвичу), так, чтобы известие могло быть получено и учтено делающим ставку в Дублине в 2 часа 59 минут (по Дансинку)»³. Век спустя эта зачаточная перспектива раздулась до размеров вездесущей постджойсовской реальности, а нынешние дублинцы, беспрерывно болтающие по личным беспроволочным телефонам, сплетают свои нарративы с помощью совершенно незнакомой Блуму грамматической категории – настоящего электронного времени.

Настоящее электронное время

Эта характерная для нашей эпохи категория развивалась постепенно, по мере расширения возможностей и покрытия телекоммуникационных сетей. Ею пользовались телеграфисты, выбивая означающие смертельную опасность сообщения SOS. Начиная с 1888 года во время ежегодных скачек на Кубок Мельбурна австралийские телеграфные линии блокировались для посторонних сообщений, чтобы имя победителя могло практически мгновенно облететь весь континент. (Страна по-прежнему замирает во время забега, который теперь транслируется по радио и телевидению.) А когда в мае 1901 года открывалась первая сессия федерального парламента Австралии, телеграф использовался для создания всенародного «воображаемого сообщества»⁴.

Телефон, в котором непрерывно бегущий электрический ток дает собеседникам возможность непосредственного общения, стал естественной средой для настоящего электронного времени. Вскоре за телефоном последовали прямые радиотрансляции концертов, спортивных матчей и последних известий. Уже в 1930-е Джойс в «Поминках по Финнегану» представлял себе радио как «турботрубчатый мера-номеронабиратель новее завтрашнего дня, а по виду – злобоминутнейший… с бодро-говорящим динамиком», который вливает весь сложно устроенный мельтешащий мир в ухо Х. Ч. Ирвикеру. Далее сообщается, что прибор «способен улавливать небесные тельца, питать хитрые ислучения, щелкать важными кнопками, и этот звездной пыли сос женщин делает мобильными, или мужчины его – стационарным, и вой стоит на всю мясо-радио-рубку и колебания эмитируют метало-аннуляционные звуки заполняют, как будто чтобы подсадить его на магаловерткую раум-карусель эклектрически отфильтрованную для всечароирландсих земель и одмов…» HCE, Here Comes Everybody – вот идут все, да, и электроника тоже.

С постепенным упадком Британской империи территории, окрашенные на картах одним цветом, поддерживали ослабевающее чувство общности коротковолновыми трансляциями международных соревнований по крикету, которые, пересекая часовые пояса, заставляли слушателей не спать по ночам. В Советском Союзе передачи по проводному радио – сначала в громкоговорителях сталинской эпохи, а позже, при Брежневе, в личных радиоточках со станциями «Маяк» и «Всесоюзное радио» – обеспечивали государству прямую связь с народом и способ удерживать его внимание трансляциями концертов и хоккейных матчей⁵. На несколько менее обширной территории Соединенных Штатов похожую объединяющую функцию выполняли трансляции матчей национальной бейсбольной, футбольной, баскетбольной и хоккейной лиги. Самый знаменитый момент в истории бейсбола обязан своей непреходящей популярностью широко транслировавшемуся прямому репортажу Расса Ходжеса, в котором риторическое сверхнапряжение зашкаливает благодаря использованию электронного настоящего:

Хартунг безоговорочно на третьей, он и не думает рисковать, Локманбез особого опережения на второй, но если Томсон выбьет – он побежит стрелой. Бранка делает бросок… Как далеко отбил! Это похоже на. И «Джайантс» выигрывают матч! «Джайантс» чемпионы! «Джайантс» чемпионы! «Джайантс» чемпионы! Бобби Томсон попадает по нижнему ярусу левой трибуны! «Джайантс» чемпионы! Они в восторге! Они безумствуют! О, о!⁶

Показания свидетелей

В 8 утра в воскресенье, 30 октября 1938 года, Орсон Уэллс в прямом эфире радио CBS начал трансляцию своей инсценировки «Войны миров». К тому моменту все нюансы настоящего электронного были уже широко известны. Слушатели знали, как его воспринимать, и их устоявшиеся представления стали благодатной почвой для совершенно нового сценического эффекта. Конечно же, это была лишь пугающая радиопостановка о неожиданном нападении инопланетян, где герои прерывали «программу передач» своими «прямыми включениями» с рассказами о чудовищных разрушениях в Нью-Джерси и Нью-Йорке. Актеры напрямую обращались к слушателям, описывая якобы происходящие у них на глазах события:

Леди и джентльмены, я никогда не видел ничего страшнее. Секундочку! Кто-то выползает из открытого люка. Кто-то или. что-то. Я вижу, как из черной дыры выглядывают два светящихся диска. Неужели это глаза? Или лицо? Или.

Однако на следующее утро The New York Times писала (в прошедшем времени):

Несмотря на фантастический характер описываемых «событий», программа, вышедшая вскоре после недавнего обострения напряженности в Европе, когда запланированные передачи нередко прерывались сообщениями о развитии ситуации в Чехословакии, вызвала шок и панику по всей территории вещания.

Телефонные линии были перегружены звонками от слушателей. Многие из них сначала хотели удостовериться, правда ли то, что они слышали. Однако большинство звонивших – очевидно, в состоянии шока – спрашивали, как им поскорее выбраться из города, к чему их призывал «корреспондент», где лучше прятаться во время газовой атаки – на чердаке или в подвале, как уберечь детей. Их вопросы очень напоминали те, что волновали жителей Лондона и Парижа во время кризиса, разрешившегося Мюнхенским договором⁷.

Тот факт, что описываемые события были воображаемыми и, в сущности, крайне маловероятными, значения не имел. Не существовало никакого простого способа убедиться, что «взрывы» – это на самом деле спецэффекты. Находясь слишком далеко от центра событий, чтобы стать их очевидцем (Уэллс намеренно расположил место высадки на уединенной ферме в Нью-Джерси), и будучи недостаточно образованным, чтобы уловить грубые расхождения с научными истинами (чтобы усложнить критический разбор подробностей, Уэллс воспользовался авторитетом «выдающегося астронома» и других «крупных ученых»), невозможно было отличить факты от фальсификации. Это была демонстрация возможностей электронных сигналов, способных создавать самые абсурдные представления и заставлять людей немедленно действовать в соответствии с ними.

Именно сила настоящего электронного – предполагаемого прямого включения из отдаленного места разворачивающихся прямо сейчас событий – стала причиной паники. Она распространилась задолго до того, как Уэллс произнес финальное (ретроспективное) опровержение:

Это Орсон Уэллс, леди и джентльмены. Я вышел из роли, чтобы заверить вас, что «Война миров» – это не более чем подарок на Хеллоуин, подготовленный для вас театром «Меркьюри». Считайте это радиоверсией незамысловатой шутки, когда, нарядившись в простыню, мы выпрыгиваем из куста с криком «А-а-а-а-а!». Поняв, что намылить все ваши окна и украсть все садовые калитки до завтрашнего вечера нам не успеть, мы решили разыграть вас по-другому. Мы уничтожили для вас мир и до основания разрушили CBS. Надеюсь, вы вздохнете спокойнее, услышав, что мы это не нарочно и что обе организации работают в прежнем режиме…

Сегодня свидетельства очевидцев передаются не только вещательными компаниями с помощью дорогостоящего оборудования, но и через обычный сотовый телефон или систему мгновенных сообщений. Мужья могут описывать своим женам ассортимент продуктов на полках супермаркета, подростки – рассказывать приятелям, где и с кем они тусуются, демонстранты – сообщать товарищам о расположении полицейских кордонов, а охотники за знаменитостями – отслеживать передвижения Джорджа Клуни по овощным рядам магазина Balducci’s. Когда около 9 часов утра во вторник, 11 сентября 2001 года, захваченные террористами самолеты врезались во Всемирный торговый центр, разворачивавшиеся события пересказывались в тысячах телефонных звонков и СМС; то была гигантская и отчаянная импровизация на тему «Войны миров» – только в конце некому было выйти из роли, чтобы всех успокоить.

В современных городах распространяемые электронными средствами нарративы превратились в нескончаемый и все более широкий поток. Эти нарративы – наложенные на конкретное пространство в реальном времени – действуют как цепи обратной связи, оказывая влияние на породившие их ситуации. Как и все нарративы, на них не всегда стоит полагаться – они состоят из фактов, выдумок и фальсификаций в любых сочетаниях и пропорциях по выбору авторов. В широко известной интерпретации Хью Кеннера «Улисс» – это голос кибернетического механизма, «огромной, сложно устроенной машины, которая жужжит и лязгает в течение восемнадцати часов»⁸; сегодня нарратив вырывается со страниц, куда его когда-то сослали писатели, и сам становится кибернетическим механизмом города.

Те же и дядюшка тоби

В конце 1920-х (незадолго до публикации «Улисса») Дзига Вертов в «Человеке с киноаппаратом» создал вполне сопоставимый портрет города в течение дня – на этот раз советского города⁹. Как и роман, фильм начинается с утреннего пробуждения главного героя и затем повествует о событиях дня вплоть до позднего вечера, по ходу вплетая в ткань множество разнообразных действий и происшествий. «Человек с киноаппаратом» сознательно педалирует свою природу, показывая саму камеру, оператора, пленку, кинопроектор, киномеханика, кинотеатр, публику, оркестр и мерцающий экран. Время от времени фильм заставляет зрителей остро почувствовать его собственную парадоксальность – например, когда камера отъезжает и становится понятно, что показываемый нам городской пейзаж на самом деле является проекцией на экран ранее запечатленного на пленку вида, которая демонстрируется в заполненном публикой зале. Это напоминает нам о том, что камера и кинотеатр представляют собой расчлененную камеру-обскуру, где светящийся проекционный экран и объектив разнесены по двум разным темным ящикам, а входящий луч света временно отлучен от исходящего.

Склеенная Вертовым из обрезков целлулоидная лента, кроме прочего, выводит на передний план центральное, неизбежное противоречие всякого записанного повествования. Это то затруднение, которое так оживляет, к примеру, роман Лоренса Стерна «Тристрам Шенди», где дядюшка Тоби пишет свою автобиографию медленнее, чем разворачиваются описанные в ней события, отчего его труд все безнадежнее отстает от неумолимо движущейся вперед жизни. Синхронизировать записанные повествования с описываемыми в них событиями просто невозможно. Для этого в грамматике и существуют времена. Можно поместить повествование в прошлое, и тогда оно будет постепенно удаляться в глубь времени. Можно заняться будущим и описывать грядущие события, тогда реальное время в итоге доберется до предсказанного вами момента и пойдет себе дальше. А можно попробовать выбрать позицию очевидца и описывать все в настоящем времени, но тогда уж лучше быть порасторопнее, чем дядюшка Тоби. В любом случае сами события, их описание и прочтение этого описания, как правило, занимают совершенно разное время.

Но стоит подключить видеокамеру к интернету, и все эти различия исчезают; парадокс дядюшки Тоби получает неожиданное разрешение. Теперь перед нами «Улисс II», события которого разворачиваются секунда за секундой в реальном времени. Сегодня из любой точки планеты можно в любой момент зайти на сайт газеты The Irish Times и увидеть транслируемые веб-камерами виды моста О’Коннелла и реки Лиффи. Или же кликнуть на одну из бесчисленных видеокамер городской дорожной службы Дублина и взглянуть на улицы – теперь задыхающиеся от машин, – по которым ходили Леопольд Блум, Стивен Дедал и Бык Маллиган. И это не считая установленных частным порядком камер наблюдения, притаившихся по всему Темпл-Бару.

И дело, конечно, не в Дублине. Спустя век после того, как Бык Маллиган поднялся, чтобы вглядеться в сумрак винтовой лестницы, множественные точки зрения героев «Улисса» обернулись прямыми видеотрансляциями из разных городов мира. В зарождающуюся эру веб-камер видеопотоки становятся кибернетическими контурами города наравне со звуковыми и текстовыми повествованиями. Благодаря электронике города теперь самовыражаются не только словами, но и изображениями.

Как когда-то Джойс в далеком Триесте, удаленные пользователи способны создавать детальные описания событий, которые происходят в интересующих их местах, не внедряясь в сознание героев, как писатели, и не с помощью съемок и монтажа, как кинематографисты, но следуя по гиперссылкам и переключаясь с одной доступной в сети точки обзора на другую. Психическое состояние, в которое погружает эта деятельность, наиболее точно соответствует распознанному Хью Кеннером все в том же «Улиссе». Это состояние «язвительного, беспристрастного регистратора, чей фотоэлектрический глаз то и дело поблескивает из-за хроники событий дня Блума»¹⁰.

Человек с видеоаппаратом

Джойс раскрыл Дублин, перемещая своих героев, создатели фильмов и видео делают это, перемещая камеры. Поэтому значение приобретают быстрота и мобильность имеющихся камер. Несомненно и то, что многие из общепринятых приемов нынешнего киноязыка напрямую связаны с громоздкостью и неповоротливостью первых киноаппаратов.

Камера Вертова, как показано в самом фильме, была большой стоящей на треножнике коробкой, снабженной ручным приводом. (Интересно, что чем быстрее оператор крутил ручку, тем медленней разворачивалась заснятая сцена при проецировании, – дядюшке Тоби это понравилось бы.) Соответственно, большинство кадров «Человека с киноаппаратом» сняты статичной камерой; есть несколько панорамных планов и совсем немного рискованных дублей, снятых из кузова едущего грузовика. Ощущение неистового движения по городу достигается главным образом за счет быстрого, мастерски выполненного монтажа.

Голливуд уже давно стремится преодолеть налагаемые камерой ограничения и добиться большей гибкости съемки с помощью сложно устроенной подвижной техники. К примеру, знаменитый проезд через мексиканский приграничный городок в начале фильма Орсона Уэллса «Печать зла» был осуществлен с помощью хитроумного операторского крана. Позднее управляемые роботами камеры стали использовать для выполнения сложнейших операторских па при съемках спецэффектов.

Миниатюризация кино– и видеотехнологий сильно упростила дело. Разработка легких камер позволила устанавливать их непосредственно на оператора и, соответственно, вести киноповествование от первого лица. Мобильный глаз камеры становится глазом зрителя, а наложенный текст – шепотом в его ухо. Этот прием стал характерной чертой домашнего видео и часто встречается в документальных фильмах. Он же с успехом использовался и в нескольких художественных картинах, например в «Ведьме из Блэр». До монтируемых на голову портативных камер оставался лишь короткий технологический шаг. Воплощение этой идеи я впервые увидел в начале 90-х, когда талантливый студент Медиалаборатории Стив Манн зашел в мой кабинет в Массачусетском технологическом институте с включенной видеокамерой на лбу¹¹.

При наличии широкополосного доступа в интернет ручную или налобную камеру можно подключить к передатчику и (как это сделал Манн) передавать изображения на сайт для дальнейшего просмотра. Или же, как показал запуск сетей 3G в 2001 году, видео можно транслировать через сотовый телефон. Таким образом, «киноглаз» и «радиоухо» – две технологии, представлявшиеся Вертову альтернативными способами достучаться до масс, – совмещаются в одном мобильном устройстве.

Самой миниатюрной и самой подвижной из возможных камер является «виртуальная камера» трехмерной компьютерной графики, уменьшенная до размеров невесомой точки. Диапазон ее возможностей был неплохо отражен в одном из первых фильмов, созданных с помощью компьютерной анимации, – диснеевском «Троне», где «камера» выполняет невероятные гимнастические упражнения на невообразимых для физического устройства скоростях. Сегодня подобные эффекты стали общим местом в видеоиграх и программах осмотра «виртуальных городов» типа Virtual Helsinki. Если, как предсказывают некоторые эксперты, трехмерная графика в будущем окончательно перестанет оперировать изображениями и полностью переключится на модели, невесомая камера с неограниченной свободой действий станет нормой; вместо того чтобы смотреть матч посредством выбранных режиссером трансляции планов с нескольких физических камер, зритель сможет свободно «летать» по непрерывно обновляемой трехмерной модели стадиона.

Миниатюризация видеокамер, беспроводное соединение и основанная на моделировании компьютерная графика вместе являются залогом того, что статичные изображения сегодняшних веб-камер вскоре уступят место динамичным видеодокументам, как будто подсмотренным глазами очевидца. Электронные изображения города станут меньше похожи на цифровых потомков вермееровских видов Делфта и больше – на образы с сетчатки глаза находящегося в постоянном движении Стивена Дедала.

Электронные близнецы

В речи перемещение описываемых событий из настоящего в прошлое обозначается грамматическим временем: «Я иду по Графтон-стрит» становится «Я шел по Графтон-стрит». Но у видео нет грамматики. Поэтому нет и ощутимой разницы в изображении при задержке видеосигнала; повтор футбольного матча выглядит ровно так же, как прямая трансляция. Временной сдвиг здесь ничем не обозначен.

Момент, когда захваченные террористами самолеты врезались в башни Всемирного торгового центра, был запечатлен на видео. В течение последующих нескольких часов кадры эти прокручивались снова и снова – в чем проявилась порнографическая природа подобных зрелищ. Отличить на экране одну башню от другой было сложно, а временной сдвиг только прибавлял сопутствующей кошмарам неопределенности. Когда все большее количество людей по всему миру видели эти изображения на экранах своих телевизоров и компьютеров, им не сразу становилось понятно, смотрят они повтор или прямое включение. Передачи перескакивали с записей на прямую трансляцию все еще разворачивавшихся событий, что уводило эту трагедию еще дальше от классического единства места и времени.

Жители Манхэттена одновременно видели дым на экранах и в оконных проемах. Ряды телевизоров в магазинах электроники, подобно растиражированным принтам Энди Уорхола, многократно повторяли момент теракта. Светодиодные экраны на Таймс-сквер перенесли Даунтаун в Мидтаун. В затемненном зале расположенной в Нижнем Манхэттене галереи Postmasters проходила открывшаяся 6 сентября выставка Вольфганга Штеле, в ходе которой на стену проецировались снимаемые каждые четыре секунды фотографии небоскребов Даунтауна. Эта видеоинсталляция нарезала разворачивающийся хаос на серию пугающе немых, ярко освещенных пейзажей¹².Последовательность кадров Штеле напоминала неожиданно зловещую демонстрацию возможностей фотошопа: дублируем, стираем, меняем цвет неба, переходим к следующему упражнению.

Сегодня зарождается новый тип городской жизни. Джойс как будто предчувствовал его появление, саркастически называя Дублин Дублем, городом, законсервированным в повествовательном маринаде и безнадежно опутанным возможностями нарратива к отражению и дублированию. Растущая армия электронных глаз и ушей беспрерывно запечатлевает разматывающиеся и сплетающиеся нити городских нарративов и отправляет их в киберпространство. Некоторые из этих нитей эфемерны и тотчас исчезают. Другие ненадолго оседают в автоответчиках, имейлах и прочих сервисах, после чего их стирают – либо они удаляются автоматически. Но есть и такие, что накапливаются, формируя непрерывно растущий, долговременный след памяти. И с тем же постоянством нарративы – дрейфующие во времени и пространстве – просачиваются обратно в город через множество гарнитур, линз, динамиков и экранов. Из этих бесчисленных географически и хронологически разбросанных, неоднозначных по природе и легко переставляемых фрагментов складываются электронные дубли городов.

Теперь, если вам понадобится что-то найти или сделать в городе, у вас всегда есть выбор. Вы можете по старинке отправиться бродить по каменной половине города, а можете все более уверенно предпочесть ее электронного двойника¹³.

Если я пошлю вам электронное письмо со словом «стоп», вы зайдете в почту, где и когда вам заблагорассудится, и, пожалуй, не поймете, к чему это я. Если же я отправлю вам СМС того же содержания, оно придет моментально, задав четкий временной контекст, и вы, наверное, поймете, что я прошу вас перестать делать то, чем вы заняты в данный момент, где бы вы ни находились. (Похожим образом призыв муэдзина к молитве определен во времени, но пространственно универсален; правоверные должны последовать ему, где бы он их ни застал¹.) Знак «Стоп», установленный на перекрестке, имеет конкретный пространственный контекст: когда бы вы к нему ни подъехали, здесь необходимо остановиться. А когда вооруженный полицейский кричит вам в спину: «Стой!», тут уже четко очерчены и временной, и пространственный контексты: это значит – прямо здесь и прямо сейчас.

Некоторые сообщения, вроде старого слогана IBM «Think!» («Думай!»), куда меньше зависят от контекста. В определенном смысле совершенно неважно, где и когда вы прочтете теорему Пифагора: она верна везде и всегда. В то же время она, разумеется, редко применима к тому, чем вы заняты.

В общем и целом значение и применимость сообщения может меняться в зависимости от пространственного и временного контекста его получения. Таким образом, сообщения можно разделить по признаку привязанности к конкретному месту и моменту:

Это накладывает определенные требования на авторов сообщений и определяет их технологический выбор. Если сообщение относится к какой-то точке, но не определено во времени, его можно написать на стене, а если оно касается переносного объекта, разумно приклеить этикетку. И наоборот, если речь идет о результате спортивного состязания или гонки, ожидаемого в какой-то момент повсеместно, его можно сообщить по радио. Важные для определенного места, но варьирующиеся во времени сообщения, вроде информации о вылетах в аэропорту, можно разместить на светодиодном табло. Универсальные сведения, сохраняющие значение вне зависимости от времени и пространства, как, например, результаты научных изысканий, публикуются во множестве экземпляров для широкого распространения и использования в неопределенном будущем. Если адресат сообщения находится в пределах видимости и слышимости – как ребенок, которому вы кричите «Осторожно, машина!», – для достижения пространственной и временной конкретности не нужно никаких дополнительных средств. Однако если адресат находится за пределами непосредственного восприятия органами чувств – как пилот, ждущий указаний авиадиспетчера, – понадобится технология, определяющая местоположение; в данном случае диспетчер наблюдает за воздушным судном на экране радара.

В нашем беспроводном мире электронные средства определения местонахождения становятся частью повседневности². В электромагнитных сигналах, как и в звуках, содержится информация об их происхождении. Разными способами мы можем определить, в каком направлении находится источник, и измерить примерное расстояние до него. В результате возникает возможность отслеживать координаты переносных беспроводных устройств и несущих их объектов или тел³. В отличие от древнего кочевника беспроводной киборг обитает в мире, где позиции и траектории всегда поддаются определению.

Таким образом, возникают принципиально новые схемы взаимодействия между городом, его обитателями и цифровой информацией. Информацию теперь можно сортировать по географическому признаку. Битам теперь могут соответствовать определенные точки пространства, и их можно беспроводным способом доставлять туда, где они нужны и имеют смысл. К примеру, знак «Стоп» может из части стационарной городской инфраструктуры стать сигналом на приборной доске автомобиля и загораться в зависимости от дорожной ситуации на следующем перекрестке⁴.

Технологии определения местоположения

Координаты в пространстве можно узнать, просто определив направление на источник излучения и вычислив расстояние до него по силе сигнала. Такая тактика особенно действенна, когда нужно найти сам передатчик, поскольку чем он ближе, тем сильнее сигнал. В практическом применении небольшой передатчик, установленный на автомобиль, позволяет выследить его в случае угона.

При использовании сотовой связи оператор сети способен отслеживать базовые станции, к которым вы подсоединяетесь по ходу передвижения. Измерение силы сигнала используется для переключения от станции к станции. При входящем или исходящем звонке система определяет ближайшую базовую станцию и заносит ее номер в специальный реестр. В городах с высокой плотностью базовых станций таким способом можно определить местоположение с точностью до сотни метров, кроме того, он позволяет отслеживать приблизительную траекторию движения, когда принимающий сигнал телефон движется от соты к соте. По мере роста скорости передачи данных и увеличения числа абонентов соты становятся все меньше, а такого рода отслеживание – все точнее.

Измерение силы сигнала сразу на трех базовых станциях позволяет определить местоположение с большей точностью. Полученной таким образом информации достаточно для вычисления точного местоположения методом триангуляции. Этот способ, вероятно, приобретет популярность, по мере того как ему будет находиться все больше практических применений.

Определение местоположения телефона, безусловно, палка о двух концах. С его помощью телекоммуникационные компании высчитывают стоимость звонков и ведут статистику загрузки системы. Попав в руки правительства, эта технология может стать инструментом тотальной слежки за гражданами, а телемаркетологи могут использовать ее для точечной, персонифицированной спам-рассылки прямо на наши телефоны⁵. Полиция и военные могут пользоваться ею для обнаружения целей в реальном времени; террористы уже знают, что за телефонным звонком иногда следует ракета. Более достойное применение этой технологии позволяет службам спасения определять местонахождение звонящего, а таксистам фиксировать, где их ждет клиент. В сегодняшнем Дублине, чтобы следовать за Леопольдом Блумом, Стивеном Дедалом и Быком Маллиганом, вам не понадобится всевидящее око романиста; их путь можно проследить по мобильным звонкам. А если бы у Леопольда был доступ к реестрам сотовой компании, выяснить намерения Молли не составило бы труда.

Есть и другой подход: в определенных местах устанавливаются специальные радиомаяки; оборудованные беспроводными устройствами путешественники измеряют время прохождения сигнала от разных маяков, переводят время в расстояние и таким образом определяют свое текущее положение при помощи триангуляции. Это, безусловно, является проекцией древних искусств геодезии и навигации в беспроводную сферу, и идея эта имеет множество вариантов воплощения. К примеру, система навигации Loran использует мощные стационарные радиомаяки. В меньших масштабах некоторые трехмерные сканеры используют ультразвуковые сигналы и высокочувствительные микрофоны. Сверхширокополосные системы позиционирования способны использовать разбросанные на многие километры радиочастотные передатчики для определения местонахождения с точностью до сантиметров⁶.