Остаться в живых. Прицельная дальность Валетов Ян

— Как мыло? Тоже ничего… Знаешь, мать писала, что ты пьешь сильно, что учиться не поехал. Про аварию писала. В общем, я думала.

— Да я понимаю, что ты думала. Мне просто выжить захотелось. Когда ни мамы, ни папы рядом — оно как-то настраивает.

— Не всех, — коротко возразила Изотова.

— Не всех, — согласился Леха, наблюдая за тем, как бедолашного Ельцова выворачивает за борт в очередной раз. — Все. Можешь забирать своего Кузю. Пустой, как барабан. Каюту пачкать нечем будет.

Она шагнула вперед.

— Постой, — окликнул ее Губатый. — В каюте, в гальюне, аптечка на стенке. Там есть «аэрон». Дай ему таблетку. Пусть ложится. Потом свари мне кофе.

— Пожалуйста.

— Что?

— Ты не сказал мне «пожалуйста». Свари мне кофе, пожалуйста, Лена. Или — Лена, свари мне кофе, пожалуйста. На твой выбор. Но «пожалуйста» — обязательно.

— Ты решила меня проверить?

Она покачала головой.

— Нет. Что проверять? Мне и так все понятно. Если я тебя о чем-то попрошу, я тоже скажу «пожалуйста».

— Правила игры?

— Да, правила игры.

— Идет. Изотова, забери с палубы своего больного мужа, уложи его спать и, пожалуйста, свари для меня кофе!

— Договорились.

В каюту Ельцов шел сам, но опираясь на Ленкино плечо и шумно втягивая воздух через стиснутые зубы. На Губатого он поглядел жалобно, как искалеченная собака.

— Морская болезнь, — пояснил он. — С детства.

— Ну, если бы ты сказал, что что-то не то съел — я бы не поверил, — сказал Пименов. Ложись, ради Бога, нам еще до места плыть и плыть…

— Я потерплю, — пообещал Олег, спускаясь по узкому трапу в каюту.

— Куда ты денешься… — ответил Губатый.

Через пять минут Ленка взлетела по трапу, как птичка. Она даже переодеться успела — теперь на ней были легкие шорты, скорее похожие на велосипедные трусы, и короткая облегающая майка. Вокруг бедер она повязала легкий, как газ, платок — парео.

Она принялась готовить кофе, напевая себе под нос, звякая посудой за спиной у Пименова. На «Тайне» камбуза не было. Рубка служила и кают-компанией, и камбузом — благо места хватало и для стола, за которым можно было поесть вчетвером, и для маленькой газовой плитки на две конфорки. Был тут и холодильник — правда, совсем небольшой, и рундук для продуктов, переложенных сухим льдом.

Пименов подумал, что мужик никогда бы сам не разобрался, обязательно спросил бы — где и что лежит. А Изотова справилась сама и, став рядом с ним у штурвала, молча сунула ему в руки кружку с кофе. И стояла она грамотно — цепко, чуть расставив крепкие, гладкие ноги, повторяя телом рисунок качки: вправо — влево, вправо — влево.

Он оглянулся. Мыс Дооб остался сзади, по левую руку, окончательно скрыв рассыпавшуюся по склонам Кабардинку[7].

В Цемесскую бухту с рейда заходил громадный танкер. Впереди него, связанные с гигантом канатами-паутинками, суетились два буксира.

Танкер гудел.

— Красиво, — сказала Изотова. — Боже мой, как здесь красиво. Я уже и забыла, как это здорово — дышать открытым морем. Ты счастливый человек, Леша.

Губатый усмехнулся в усы.

— Тебе-то что мешает? И, знаешь, здесь бывают не только солнечные дни. Все кажется другим, когда дует норд-ост.

Она щелкнула зажигалкой.

— Я устала от Питера. Я устала от работы. Я устала от безденежья. Я устала оттого, что ничего не меняется. Я устала от…

Она замолчала, но Пименову показалось, что он знает, что она хотела сказать.

— Хочешь перемен?

— Да.

— Я не хочу тебя огорчать, но эта затея на 99 и 9.

— Брось, Пима. Если есть хоть один шанс из ста — это уже офигительно! Если не попытаться его использовать, то никогда не узнаешь — был ли он, или тебе просто показалось.

Губатый ничего не ответил. Определенный смысл в ее словах был. Иногда все-таки стоит потратиться на лотерейный билет.

— Держаться надо — если есть за что держаться. А мне там держаться не за что… За свою «хрущобу»? За зарплату провизора? Ты, Леха, когда-нибудь себе колготки штопал?

— Я колготки не ношу, — резонно заметил Пименов.

Он отхлебнул из чашки.

Ну, вот, что называется — почти счастье. Открытое море, бегущее (тут легкое преувеличение!) по волнам судно, красивая женщина в вызывающем наряде, стоящая рядом. И жалующаяся на не сложившуюся жизнь.

Банально, но кофе она варит хороший.

— Иди ты в жопу, со своими шуточками! — прошипела Изотова со злостью. — Моду себе взял, подъе…ть! Блядей на Набережной подъе…й! Петросян хренов!

— А что, — осведомился Губатый, — я должен был разрыдаться? Не вижу причины. У каждого свои сложности. У тебя была своя дорога, у меня — своя. Или ты думаешь, что у меня после смерти отца все было — зашибись? Падать с высоты — ох, как больно, подружка. Бывшие друзья руки не подают. Те, кто пил да жрал за твой счет, в спину смеются. Тоже, знаешь ли, привыкнуть надо! Ты сюда приехала по надобности? Судьбу ломать? Так ломай, на здоровье! Не жалься. Молодая, здоровая, красивая, столичная! На одноклассниц сходи, посмотри. Я некоторых и не узнал, когда встретился. Старухи! Колготки она штопает…

— Ах, какие мы сильные! Какие мы крутые! Как мы собой гордимся! Лоханку эту на папины деньги купил? Да? Не на свои?

— У меня других не было. Но, поверь, за эти десять лет я ее отработал. Сторицей!

Они помолчали.

— Ладно, — сказала Ленка чуть погодя уже спокойным голосом. — Проехали, господин капитан. Извини, сорвалась. И за лоханку — извини. Хорошо? Ты мне лучше экскурсию проведи!

Пименов кивнул.

— Вот это что? — поинтересовалась Изотова, показывая пальцем. — Никогда не видела! Вот эти два телевизора?

— Это не телевизоры. То, что справа — эхолот. На нем виден рельеф дна, глубины и даже что под нами — камень или песок.

— И мы сможем так найти «Ноту»?

— Не думаю. Это не телекамера. Но найти место, где она предположительно лежит, будет чуть проще.

— А это?

— А это наша карта. GPS[8]. Слышала?

— Не-а. Вот это мы? — догадалась она и ткнула пальцем в экран, в черную точку, за которой тянулся линией длинный хвост.

— Да. А это наш путь из порта. А вот сюда — мы идем. Нас видят спутники.

— Ух, ты! А крупнее — можешь?

Пименов нажал на кнопку.

— И так все побережье? — спросила Изотова с явным восхищением.

— Так весь мир. Достаточно «закачать» карту из Интернета.

— По этой линии всегда можно вернуться домой?

— Точно.

— И ночью?

— И ночью.

Она склонилась так, чтобы касаться его грудью. Намеренно. Пименов в этом не сомневался.

— Просто идти по линии, назад?

— Да.

— Как по хлебным крошкам?

— Даже проще.

Пименов переложил штурвал на несколько румбов правее, чтобы обойти скальную гряду, тянувшуюся перпендикулярно берегу. Там, где она подходила вплотную к поверхности, образуя банку площадью несколько сот квадратных метров, на воде вскипали буруны. «Тайна» качнулась на волне и пошла резать ее в три четверти, сменив гладкую боковую раскачку на довольно-таки резвый аллюр. Снизу, из каюты, перекрывая бормотание дизеля и ветер, раздался протяжный мучительный стон.

— Он таки испоганит мне каюту, — обреченно сказала Изотова.

— Не думаю, — утешил ее Губатый. — Но проблем будет полно. Палатка у меня есть, можно и на берегу ночевать, но это лишняя головная боль. На судне удобнее, конечно. В тех местах скалы подходят вплотную к воде. Оползни частые — там берег высокий. Если штормит — на берегу не останешься. Не то что палатку, валуны смывает. На Неделю Любви к морю и не подойти было…

При словах о Неделе Любви Ленка посмотрела на Пименова так, как смотрит на мышку кошка, с тем же чувством превосходства и вседозволенности.

Неделей Любви здесь называли первые семь дней августа. В эти дни здесь почти всегда лили проливные дожди, сильно смахивающие на тропические ливни. С гор несло коричнево-желтую грязь, вскипали селевой жижей горные речушки, и море било о скалы гигантскими волнами. Ни купаться, ни загорать в такую погоду отдыхающие, конечно, не могли. Оставалось одно занятие…

Именно в эту неделю много лет назад Пименов и Изотова познакомились поближе.

— Ты помнишь? — сказала она многозначительно.

— Помню, — откликнулся он. — Но что это меняет? Я не это имел в виду, Лена. Я просто сказал о том, что твой супружник будет мучиться ровно столько, сколько мы будем в море. И не факт, что лагерь можно будет разбить на берегу. Он уже «никакой», а нас еще и не болтало по-настоящему. Конечно, посмотрим по глубинам, но кажется мне, что стать на якорь в самой бухте у нас может и не получиться.

— Это его проблема.

— Это будет наша проблема. Нас только трое.

— Ну и что?

— Ничего, — усмехнулся Губатый. — Если бы мы ехали на пикник… Ты с аквалангом ныряла?

— Не-а… — протянула Изотова, закуривая очередную сигарету. Какую уже за сегодня? Десятую, двадцатую? — Но я быстро учусь. Покажешь.

— А он?

— Не смеши. Он и нырять? Разве что в ванной.

— Значит, реально искать «Ноту» смогу я один. И это не радует. Если работать на глубинах до пятнадцати, вы через день худо-бедно сможете, правда, под моим наблюдением, но глубже — уже нет. А если нырять придется глубже сорока, тогда нужен настоящий водолазный костюм и люди на лебедке и компрессоре. Знаешь, Изотова?..

— Что, Пима?

— Это даже не авантюра. Это полное говно.

— Если бы все было легко, то мы не были бы первыми.

— А мы первые? — спросил Губатый. — Откуда это известно? Прошло почти девяносто лет. Ты думаешь, никто не видел этих бумажек в архивах? Ладно, пусть даже так! Вам сказочно повезло! Совпадение — ты находишь бабульку, Олег — документы. Все отлично! Вы вдвоем находите идиота, то есть меня! Но. Есть одно «но»! Какие у нас шторма — тебе рассказывать не надо. Мы еще детьми купались на Шесхарисе[9] рядом с «Барбариной»[10]. Ее вышвырнуло на берег, как хворостинку! И это в бухте. А там, куда мы плывем, — открытое море. Если корму занесло чуть ближе к берегу и она легла метрах на десяти — ее разбило тем же летом и искать там нечего. Если она легла чуть глубже, там, где отметка метров пятьдесят, нужно специальное оборудование. Без него мы ничего не найдем, хоть год будем нырять рядом.

Она отошла и села на край стола, болтая ногой.

— И ты бы не попробовал? Узнал бы то, что я — и не попробовал? Что мы теряем?

— Ну, предположим, в этой истории теряю я.

— Что?

— Время, Изотова. Время и деньги.

Ленка соскочила со стола и подошла к нему вплотную. Он ощутил ее дыхание у себя на шее, потом оно коснулось уха.

— А если я сделаю так, что ты ничего не потеряешь? — сказала она вкрадчиво.

Они были почти одного роста. Изотова разве что чуть-чуть ниже и ее груди коснулись его лопаток, а прохладный живот — спины. Руки ее, мускулистые, с коротко обрезанными ногтями, скользнули под его рубашку, надетую навыпуск, и прошлись под поясом холщовых шорт.

— Изотова, — сказал Губатый. — Остынь. Я не хочу неприятностей.

— Я не предлагаю тебе неприятностей. Наоборот, я предлагаю тебе приятности.

— Мне неудобно тебе напоминать, но… Ты помнишь, кто сейчас лежит в каюте?

— Плевать.

— Есть у меня принцип. — Пименов сам удивился, как сдавленно прозвучал его голос. Словно кто-то ухватил его рукой за горло. — Принцип простой: никогда не смешивать работу и удовольствие.

— Да? — спросила Ленка, изобразив голосом невинность и удивление. — И получается?

Ее рука скользнула за пояс шорт и натолкнулась…

А на что, собственно, она еще могла натолкнуться?

— Ого! — произнесла Изотова и гортанно хохотнула. — Не смешивать, говоришь? Ну, ну…

Она отстранилась от Пименова и стала справа от него, рассматривая с иронией и интересом.

— Знаешь, никогда никого не упрашивала! И теперь не буду… Посмотрим, какой ты Сухов! Сколько лет прошло, Пима, а ты все еще на меня стойку делаешь… Может быть, ты и забыл, а вот он — нет. И ему плевать на то, что и с чем ты не смешиваешь…

Губатый молчал. Спорить было глупо. А делать надо было минутой раньше. Теперь уже ситуация требовала держать марку.

«Дурак, — подумал он про себя. — Конченый дурак! Ты никому ничего не должен. В конце концов, ты хозяин судна, и только от тебя сейчас зависит успех дела. Можешь считать ее входящей в плату за участие».

Он переложил руль влево. «Тайна» неторопливо стала бортом к пологой волне, и ритм качки опять сменился. В ответ из кубрика раздался болезненный стон.

— Ладно, — сказала Изотова, не скрывая издевки. — Он страдает. Ты рули. Я пойду на нос, позагораю. Все будут при деле.

Она живо спустилась в каюту, оттуда раздался голос Ельцова, больше похожий на плач. Потом она что-то ему ответила и почти сразу появилась в рубке с полотенцем под мышкой и в солнцезащитных очках.

Одарив Губатого обворожительной усмешкой, она проскользнула по борту на бак и, расстелив полотенце поверх брезента, которым была затянута крышка люка, сбросила с себя и майку, и парео, и трусики.

«Вот черт! — сказал про себя Пименов. — Черт, черт, черт!!!»

Она, конечно, изменилась за эти годы. Он помнил ее совсем молодой девушкой, теперь перед ним была женщина. И надо сказать, красивая женщина. Совершенно без комплексов. Только белая, как молоко.

Оставшись в одних очках, она сложила одежду рядом с полотенцем, подошла к рубке и, приложив палец к губам, поманила Леху, а когда он, словно загипнотизированный, подался вперед, сказала тихонько на ухо:

— Подумай, Пима! — и подмигнула.

«Интересно, насколько меня хватит?» — спросил себя Пименов, наблюдая, как в двух шагах от него и в полутора метрах от своего страдающего морской болезнью мужа Изотова тщательно растирает себя кремом от загара. Процесс был увлекательным, Ленка сумела превратить эту процедуру в подобие стрип-шоу. Закончив растирание, она помахала Губатому рукой и улеглась на полотенце, подставив солнцу пышные ягодицы.

«Похоже, что не надолго, — решил Леха. — Ох, ненадолго».

В кубрике жалобно, как ночная птица, застонал Ельцов.

Пименов заставил себя посмотреть на приборы. До бухты оставалось чуть менее двадцати пяти морских миль.

— Смотри, — сказал Ельцов, указывая пальцем на скалу, образующую природный волнорез. — Совершенно черная скала слева.

— Если это она, — возразил Губатый, рассматривая берег в бинокль.

Он не хотел пока соглашаться с Олегом скорее всего просто из вредности. Скала, огораживающая бухту с северо-востока, была, конечно же, та самая, что присутствовала в описании бабульки. Маленькая Медведь-гора, только медведь на этот раз был черный, как смоль. Какие у нас там медведи черные? Гризли? Или гималайские? Голову этот мишка, как и положено, опустил в воду, метрах в ста шестидесяти от берега. Если судить по цвету воды — возле самой скалы было глубоко. А дальше — дальше была неизвестность. Похоже, что в самой бухте судоходство было невозможно — сплошные камни, замшелые, как тысячелетние черепахи, рядом — провалы, заполненные синей, как индиго, водой, тут же желтоватая россыпь галечной мели.

— Это она, — проговорил Ельцов с убеждением. — Тут весь берег рыжий — сланцевые породы, глина, гранитные вкрапления. А эта скала — черная. И здоровая.

Он был бледен, как дизентерийный больной. И хотя он умылся, пахло от него кисло — потом и старой блевотиной.

Солнце клонилось к закату. Воздух был прозрачен, и силуэты сосен, покрывавших вершину обрыва, и тех, что росли на самом обрыве, казались нарисованными кистью художника, тонкими четкими мазками: темно-коричневым и зеленым по светло-коричневому и голубому.

Пименов хмыкнул.

— Может быть, может быть…