Охота на овец Мураками Харуки

11

ТЕМНОТА И ЕЕ ОБИТАТЕЛИ

– Давай, – отозвался я.

– Я, правда, пришел на целый час раньше... – добавил он, извиняясь.

– Пустяки, – сказал я. – Я тут, как видишь, просто помираю с тоски...

Крыса засмеялся. Он находился где-то сразу позади меня. Казалось, еще немного – и я прикоснусь к нему спиной.

– Прямо как в старые добрые времена... – сказал Крыса.

– По-моему, нам с тобой всю жизнь удается поговорить по душам, лишь когда оба помираем со скуки, – заметил я.

– Хм-м... А что – пожалуй, ты прав!

И Крыса широко улыбнулся. Это я понял, даже сидя в кромешном мраке к нему спиной. По тому, как слегка разрядилось напряжение в черном воздухе, по другим мелочам – я умел различать тот миг, когда он улыбается. Слишком долго мы с ним были друзьями. Так долго, что замучаешься вспоминать.

– С другой стороны, кто это сказал: «друзья по скуке – лучшие друзья»? – прибавил он.

– Да ты же, небось, сам и сказал.

– Хм! Чутье тебя, как всегда, не подводит...

Я тяжело вздохнул:

– На этот раз мое чутье подвело меня так, что хоть волком вой. Просто жить неохота, ей-богу! Даром, что вы мне столько подсказок подсовывали всю дорогу...

– Ладно, что уж теперь... Все, что требовалось, ты сделал, как нужно.

Я не стал ничего говорить. Крыса тоже молчал и, я уверен, даже в темноте разглядывал, как обычно, пальцы на левой руке.

– Представляю, сколько неприятностей я доставил тебе! – сказал он наконец. – Мне правда очень неловко. Но другого выхода у меня не было. Кроме тебя, было совершенно некого попросить. Да я уже писал тебе обо всем этом...

– Нет, погоди! Вот как раз обо всем этом ты уж мне, будь добр, расскажи. Все это, знаешь ли, пока очень плохо укладывается у меня в голове...

– Конечно, – сказал Крыса. – Конечно, расскажу. Но сначала мы выпьем пива.

Я поднялся было с дивана, чтобы пойти за пивом, но Крыса остановил меня.

– Сиди, сам принесу, – сказал он. – Все-таки ты у меня в гостях...

Привычно-уверенными шагами Крыса прошел в темноте на кухню, открыл холодильник и начал набирать оттуда в охапку банку за банкой. Слушая, как он делает все это, я попеременно то закрывал, то открывал глаза. Темнота с открытыми глазами и темнота с закрытыми глазами несколько отличались по цвету. Крыса вернулся и выставил на стол одну за другой несколько банок с пивом. Я пошарил рукой по столу, нащупал одну, откупорил и выпил залпом чуть ли не половину.

– Когда ничего не видать, даже пиво не кажется пивом, – сказал я.

– Извини, но будет гораздо лучше, если мы поговорим в темноте...

Добрые пару минут мы с ним молча глотали пиво.

– Итак, – начал он наконец и откашлялся. Я поставил опустевшую банку на стол и, кутаясь в одеяло, приготовился к продолжению. Но продолжения не наступало. Я лишь слышал в темноте, как он болтал банкой из стороны в сторону, проверяя, сколько осталось пива. Старая привычка.

– Итак, – повторил он. И, залпом осушив пиво, лязгнул пустой банкой о крышку стола. – Начнем, пожалуй, с вопроса: что вообще заставило меня здесь поселиться. Тебя ведь и это интересует, как я понимаю?

Я ничего не ответил. Он подождал немного, понял, что ответа ждать бесполезно, и продолжал:

– Отец мой откупил эту усадьбу в пятьдесят третьем. Мне тогда было пять лет. До сих пор не знаю толком, зачем ему понадобился дом в такой глуши. Скорее всего, на распродаже бывшего имущества американской армии ее уступали за смехотворную цену. Да ты и сам видишь – дорог вокруг никаких; пока доберешься досюда, проклянешь все на свете. Летом еще ничего, а уж как снег повалит – что здесь делать человеку, вообще непонятно. Янки хотели здесь построить радиолокационную базу, и даже начали дорогу прокладывать, да скоро смекнули, что средств не хватит, и все работы свернули. Городок внизу – нищий, о том, чтоб дорогу достроить, и не помышляет. Да и зачем такая дорога могла бы пригодиться – пусть даже доведенная до ума?.. Вот так и вышло, что люди эту землю прокляли и забыли.

– А что, Профессор Овца не хотел вернуться?

– Профессор Овца живет в своих воспоминаниях. И не хочет никуда возвращаться.

– Пожалуй, что так... – пробормотал я.

– Ты пиво-то пей! – подзадорил меня Крыса.

– Да мне уже хватит, – сказал я. Керосинка погасла давным-давно, и, несмотря на толстое одеяло, тело мое промерзало так, что зуб на зуб не попадал. Крыса вскрыл очередную банку и продолжал пить пиво один.

– Отец в это место просто влюбился. Дорогу, где нужно, отремонтировал. Дом подлатал. Деньги, надо думать, ухлопал немалые! Зато теперь, была бы машина, летом здесь можно очень неплохо прожить. С печкой, туалетом, душем, телефоном и аварийной электростанцией. Что за жизнь здесь вел Профессор Овца – я даже гадать не берусь...

И Крыса издал горлом странный звук: не разобрать – то ли сдавленный вздох, то ли просто пивная отрыжка.

– С пятьдесят пятого по шестьдесят третий мы каждое лето приезжали сюда всей семьей. Родители, мы с сестрой и наша гувернантка. Если подумать, то был самый достойный период моей жизни... Пастбища перед домом – как и сейчас, впрочем – сдавались городу в аренду, и летом вся долина заполнялась овцами. Докуда глаз хватало – сплошное море овец! Так у меня и осталось в памяти на всю жизнь: подумаю о лете – сразу овец вспоминаю...

Слушая Крысу, я вдруг почувствовал, что очень плохо понимаю, что значит иметь в своем распоряжении загородную виллу. И, видимо, уже никогда не пойму.

– А к середине шестидесятых наши семейные приезды сюда прекратились. Купили новую усадьбу поближе к дому, сестра вышла замуж, да и я стал реже в семье появляться. У отца фирму долго лихорадило; да много всяких причин. В общем, это место опять оказалось заброшено и забыто. Сам я последний раз приезжал сюда в шестьдесят седьмом. Один приезжал. И жил здесь примерно месяц... На этом Крыса споткнулся, будто вспомнив о чем-то, и замолчал.

– Не скучно было? – осторожно спросил я.

– Скучно? Ну, нет! Будь моя воля, я бы здесь на всю жизнь остался. Но как раз этого я позволить себе не мог. Дом-то отцовский. А жить в долгу у родителей тогда было не в моих правилах.

– Почему – «тогда»? Разве сейчас не так?

– Да, конечно... – согласился Крыса. – С тех пор я решил сюда больше не приезжать. Но однажды заехал в Саппоро, и в холле отеля «Дельфин» увидал на стене фотографию. И страшно захотелось взглянуть на эти места хотя бы еще разок. Чего бы это ни стоило. Скажем так, из совершенно сентиментальных соображений. Ты ведь тоже, наверное, иногда бываешь сентиментальным?

– Случается, – сказал я. И вспомнил про море, похороненное под бетонными небоскребами.

– И вот я знакомлюсь с Профессором Овцой и выслушиваю его историю. Про овцу со звездой на спине, которая явилась к нему во сне... Это ты знаешь?

– Да уж, знаю.

– Ну, тогда остальное рассказываю в трех словах. Вскоре у меня появилось навязчивое желание провести в долине всю зиму. Желание дикое, сродни наваждению. Отец, не отец – тут уже все равно. Я наспех собираюсь и мчу сюда, себя не помня.

Как будто кто-то специально заманивает меня, понимаешь?..

– И здесь ты встречаешь Овцу. Так?

– Именно так, – ответил Крыса.

– О том, что случилось дальше, рассказывать очень жутко, – сказал Крыса. – Какими бы словами я ни описывал эту жуть, тебе ее все равно не постичь. И он с хрустом смял одну за другой две опустевшие жестянки из-под пива.

– Так что давай лучше ты сам будешь задавать мне вопросы. Я ведь смотрю, тебе уже почти все известно, на так ли?

– Можно спрашивать как попало?

– Можно, мне все равно.

– Ты уже умер, да?

Прошло много, до животного ужаса много времени, прежде чем я услышал ответ. Может быть, на самом деле, эта пауза измерялась всего несколькими секундами – но их было достаточно, чтобы я чуть не отдал Богу душу от страха. Во рту пересохло так, будто его набили песком.

– Да, – очень тихо ответил Крыса. – Я уже умер.

12

КРЫСА, КОТОРЫЙ ЗАВЕЛ ЧАСЫ

– Я повесился в кухне. На балке под потолком, – ответил Крыса. – Человек-Овца схоронил меня за гаражом. Умирая, особо не мучился. Если это тебя волнует. Мне-то, в общем, было уже все равно.

– Когда?...

– За неделю до твоего прихода.

– Так значит, это ты завел часы?

И тут Крыса расхохотался.

– Прямо анекдот, а?! Человек тридцать лет живет на свете и последнее, что делает перед смертью – заводит часы! Казалось бы, за каким чертом умирающему часы? Прямо сумасшедший дом какой-то, ей-богу!...

Отсмеявшись, Крыса умолк – и пространство вокруг онемело. Было слышно лишь тиканье часов; остальные звуки поглотил густой снег за окнами. Казалось, во всей Вселенной остались лишь он да я.

– Значит, если бы...

– Перестань! – оборвал меня Крыса. – Нет больше никаких «если бы»! Ты что, еще ничего не понял?!

Я покачал в темноте головой. Я действительно не понимал.

– Даже если бы ты пришел на неделю раньше – я бы все равно умер, какая разница!

Ну, может, поговорили бы мы с тобой в обстановке чуть потеплее и посветлее, чем сейчас, вот и все. Ничего бы это не изменило. Я должен был умереть! Жить становилось все страшней и мучительнее. И терпеть это было невыносимо...

– Но зачем нужно было умирать?!

В темноте я услышал, как он потер одну ладонь об другую.

– А этого я объяснять не хочу. Неохота выступать в идиотской роли собственного адвоката. Надеюсь, ты не станешь заставлять покойника оправдываться за собственную смерть?

– Но если ты не расскажешь, я же ничего не пойму.

– Ты давай, пиво пей!

– Холодно, – сказал я.

– Ну, сейчас-то уже не так холодно.

Дрожащей рукой я взял со стола очередную банку пива, откупорил и сделал глоток.

Мне и в самом деле почудилось, будто стало немного теплее.

– Короче говоря... Только обещай, что не проболтаешься!

– Да если и проболтаюсь – кто мне поверит?!

– Это уж точно, – усмехнулся Крыса.

Часы у камина пробили половину десятого.

– Не возражаешь, если я остановлю часы? На нервы действуют...

– Давай, конечно. Это же твои часы.

Он подошел к часам, открыл стеклянную крышку на циферблате и остановил рукой стрелки. Звуки и Время прекратили свое существование на Земле.

– Короче говоря, я умер с Овцой внутри. Подождал, когда она заснет покрепче, перекинул веревку через балку под потолком – и голову в петлю. Так, что скотина удрать не успела...

– Что обязательно нужно было умирать?

– Другого выхода просто не оставалось. Опоздай я на день – и Овца завладела бы мной целиком... Это был мой последний шанс. И он снова потер ладони.

– Я так хотел с тобой встретиться – в те минуты, когда был самим собой. Самим собой, понимаешь? С собственной памятью – и собственной слабостью одновременно... Вот и послал тебе фотографию – как подсказку. Надеялся, что ты успеешь найти дорогу сюда, пока я еще принадлежу себе хоть немного...

– И это тебя спасло бы?

– Тогда спасло бы, – очень тихо ответил он.

– Вся загвоздка здесь – именно в слабости, – продолжал Крыса. – С нее-то все и начинается. Сколько бы я тебе ни рассказывал, тебе этой слабости не понять.

– Все люди, в принципе – слабые...

– Это – обобщение! – Крыса нервно защелкал пальцами. – Если всех людей подводить под общий знаменатель – ни у кого вообще ни черта не получится. Я же сейчас говорю об индивидууме и о вещах очень личного плана. Я молчал.

– Слабость внутри человека гниет, и гниль эта разрастается. Как гангрена. Я в себе это обнаружил еще подростком. Психовал страшно... Знаешь, что происходит с душой, когда что-то медленно, годами разлагается у тебя внутри – и ты это все время чувствуешь?

Я продолжал молчать, лишь поплотнее закутался в одеяло.

– Тебе, пожалуй, этого не понять, – продолжал он. – У тебя с этим все в порядке... А между тем, это и есть Слабость. Все равно что генетическая болезнь. Сколько ни изучай ее в себе – вылечиться невозможно. И сама она не проходит в одно прекрасное утро. Только становится хуже и хуже с годами, и все...

– Погоди. Слабость чего конкретно?

– А всего. Слабость морали. Слабость сознания. Слабость человека из самого факта его существования...

Я рассмеялся. На этот раз, черт возьми, у меня получилось-таки рассмеяться.

– Тогда получается, что сильных людей вообще не бывает!

– Опять ты обобщаешь! Конечно, у всех есть свои слабые стороны. Но Настоящая Слабость, так же как и настоящая сила, встречается крайне редко. Всепожирающая Слабость, от которой душа утопает в беспросветном мраке – такая слабость тебе неведома. Но она встречается у других людей. Люди-то разные. Всех под одну гребенку не пострижешь...

Я молчал.

– Потому я и уехал из города. Чтобы, опускаясь все ниже, гниль свою людям не показывать. Тебе, в том числе... Здесь, по крайней мере, можно было жить в одиночку и не доставлять никому неприятностей. И, в конечном итоге... Крыса выдержал паузу, и чернота вокруг нас еще больше сгустилась.

– ... В конечном итоге, от Овцы убежать, пока можно было, я не решался из той же проклятой Слабости. А однажды понял, что уже не выберусь. И с этого дня даже твой приход уже ничего бы не изменил. Даже если б я сам себя взял за шиворот и заставил спуститься с гор – очень скоро прибежал бы обратно. Вот что это такое, Настоящая Слабость..

– Чего от тебя хотела Овца?

– Меня. Всего – от начала и до конца. Мое тело, мою память, мою проклятую Слабость, мои споры с самим собой... Все это она страсть как любила. У твари была целая куча щупалец; эти щупальца она вонзала мне то в нос, то в уши – и лакомилась мной, как коктейлем через соломинку, отсасывая душу, выжимая меня, как лимон...

– Хм-м... И что же было взамен?

– Взамен, брат, было ТАКОЕ, что я и оценить-то как следует никогда не смог бы. И не то чтобы Овца эту штуку выдумала специально, чтобы меня вознаградить; здесь другое... Я, правда, успел толко самый краешек увидать. Но даже это... Крыса на секунду умолк.

– Даже то, что я увидел, просто сшибало с ног. Просто с ума можно было сойти. Не знаю, как объяснить. Словами не опишешь, как ни старайся... Всемирная Домна. Горнило Вселенной, в котором переплавляется все и вся. Настолько божественной красотищи, что дыхание останавливается. И в то же время – такое злое, дьявольское, что кровь в жилах стынет от ужаса... Стоит человеку погрузить туда свое тело – все человеческое для него перестает существовать. Память, мысли, критерии добра и зла, чувства, страдания – все исчезает... Что-то похожее на динамику Начала Времен, когда Космос рождался из одной-единственной точки.

– И ты отказался?

– Да. Все это теперь похоронено – вместе с моим телом. Теперь у меня осталось еще одно дело; закончу его – и тогда уж навечно исчезну.

– Дело?

– Так, пустяки. Я еще попрошу тебя кое-что сделать. Но об этом – чуть позже...

Мы с ним почти синхронно отхлебнули по глотку пива. Непонятно отчего, но понемногу и правда становилось теплее.

– Значит, кровяная бомба в мозгу – это что-то вроде кнута? – спросил я. – Хлыст, которым Овца понукала своих «хозяев»?

– То-то и оно. Когда гематома сформировывается окончательно, человеку уже никуда не убежать...

– Так чего все-таки хотел Сэнсэй?

– Это был сумасшедший. Его психика не выдержала при виде Мирового Горнила...

Овца использовала его тело, чтобы создать гигантскую Машину Власти. Только для этого она в него и залезла. Как в дешевую вещь: поносил и выбросил. Для воплощения же Идеи Овцы он не годился – это был полный ноль...

– И после смерти Сэнсэя она решила использовать тебя в качестве преемника этой власти, так?

– Именно.

– И что должно было наступить в итоге?

– Империя Абсолютной Анархии. Когда все противоречия сваливаются в одно целое. А в центре – я с Овцой в голове.

– Ну, и почему ты отказался?

Время медленно умирало. И на это медленно умиравшее Время сыпал и сыпал беззвучный снег.

– А я слабость свою люблю. Люблю, когда душа болит, когда тяжело... Как солнце летнее припекает, как ветер пахнет, как цикады стрекочут, и все такое... Страшно люблю, до чертиков. С тобой вот пиво попить... – Крыса будто захлебнулся словами. – Да не знаю я!

Я лихорадочно пытался найти, что сказать. Но слова не подыскивались, хоть тресни. Кутаясь в одеяло, я продолжал разглядывать темноту.

– Сдается мне, из одного и того же материала мы с тобой наворотили что-то совершенно противоположное, а? – сказал вдруг Крыса. – Ты, вообще, веришь в то, что мир становится лучше?

– А кто может знать, что лучше, что хуже?

Крыса рассмеялся:

– Ей-богу, если б на свете существовало Царство Великих Обобщений – ты бы там был царем!

– Только без Овцы в голове, – усмехнулся я.

– Это точно! Овца бы в тебе надолго не задержалась, – Крыса залпом допил уже третье пиво и с грохотом поставил банку на стол. – В общем, тебе нужно поскорее спускаться с гор. Пока все выходы снегом не завалило. Ты же не хочешь здесь зимовать? Дня через три-четыре снег повалит без остановки. Дорога обледенеет: захочешь выбраться – костей не соберешь...

– А ты? Что ты собираешься делать дальше?

В тяжелой, угрюмой тьме Крыса вдруг неожиданно легко и жизнерадостно засмеялся:

– Для меня, брат, уже никакого «дальше» не существует! К концу зимы я просто исчезну. Сколько эта зима будет длиться – я уж не знаю. Одна зима – значит, одна зима. Ровно столько назначено. Здорово, что мы с тобой успели еще раз встретиться. Хотелось, конечно, где посветлее да потеплее...

– От Джея тебе привет...

– О! Ты ему тоже обязательно передай.

– И с твоей женщиной я встречался.

– Как она?

– Нормально. Работает в той же фирме.

– Значит, замуж так и не вышла?

– Нет пока, – ответил я. – Хотела узнать, все уже закончилось или нет?

– Да, все закончилось, – сказал Крыса. – Я сам, своими силами это долго закончить не мог... Но теперь – конец. Во всей моей жизни не было ни малейшего смысла.

Хотя, конечно, если одолжить у тебя твою страсть к обобщениям – ни в чьей жизни на этом свете смысла, в принципе, нет... Правильно я говорю?

– Правильно... – ответил я. – И напоследок у меня к тебе два вопроса.

– Сколько угодно.

– Сначала – про Человека-Овцу.

– Человек-Овца – славный малый!

– Ну, а тот Человек-Овца, который сюда приходил? Ведь это был ты, верно?

Несколько секунд Крыса молча хрустел костяшками пальцев.

– Да, – вымолвил он наконец. – Это был я. Человек-Овца одолжил мне свое тело на пару часов... А ты что, сразу догадался?

– Не сразу. К середине разговора. Сначала не понял...

– Честно сказать, ты меня здорово удивил, когда гитару в щепки разнес.

Во-первых, я еще никогда не видел, чтобы ты так бесился; а во-вторых, это была, как-никак, моя первая в жизни гитара. Дешевка, конечно, но все-таки...

– Извини, – смутился я. – Я просто хотел напугать тебя, чтобы ты выдал себя наконец и перестал мутить воду...

– Да ладно. Бог с ней, с гитарой. Уже завтра от этого места вообще ничего не останется... – сказал он беззаботно. – Ну, а второй вопрос, видимо – насчет твоей подруги?

– Да.

На этот раз Крыса молчал очень долго. Добрую минуту, наверное, он потирал руки.

И наконец глубоко вздохнул:

– О подруге твоей я, по возможности, вообще не хотел разговаривать. Она просто не входила в мои расчеты.

– Не входила в расчеты?

– Ну да. Я-то устраивал вечеринку, как говорится, для своих. Чтобы это касалось только нас с тобой, понимаешь? И вдруг появляется она... Нам не следовало втягивать ее в эту кашу. Как ты заметил, у этой девочки – сверхъестественные способности. Особый дар притягивать к себе редкие случайности и неординарные события. Но в таком месте, как это, ей появляться было нельзя. Для ее способностей здесь оказалось слишком высокое напряжение...

– Что с ней случилось?

– Сама-то она в порядке. Жива-здорова... Вот только тебя ей, пожалуй, привлечь будет больше нечем. Жаль, конечно...

– Но почему?!

– Кое-что в ней самой исчезло. Сгорело внутри...

Я молчал, ошарашенный.

– Я знаю, это тяжело, – продолжал Крыса. – Но рано или поздно оно все равно сгорело бы. Как сгорало десятки раз и у тебя , и у меня, и у всех девчонок, что были с нами когда-то...

Я молча кивнул.

– Я скоро пойду, – сказал Крыса. – Мне нельзя здесь долго... Я думаю, где-нибудь мы еще обязательно встретимся, а?

– Да, конечно... – пробормотал я.

– Хорошо бы – там, где солнце светит, и лето в самом разгаре, – добавил он. – И напоследок – просьба... Завтра утром установи стрелки часов на девять ноль-ноль. Потом отодвинь часы от стены – и сзади на корпусе увидишь четыре провода. Соедини их: красный – с красным, зеленый – с зеленым. Ровно в половине десятого выходи из дома и спускайся с гор. Ровно в двенадцать один мой старый знакомый заглядывает ко мне на чай... Идет?

– Хорошо, я все сделаю.

– Все-таки я рад, что мы с тобой повстречались!..

Тишина в последний раз обняла нас обоих.

– Прощай! – сказал Крыса.

– Увидимся, – сказал я в ответ.

Закутавшись в одеяло, я закрыл глаза и весь обратился в слух. Ступая по полу так, словно ботинки его были абсолютно сухими, Крыса прошел через комнату к выходу и распахнул парадную дверь. Гостиную сразу заполнило ледяным воздухом. Ветра не было; воздух просто пропитался жутким холодом, и все. Крыса распахнул дверь и долго стоял, не двигаясь, в дверном проеме. Он стоял и смотрел непонятно на что – не на пейзаж снаружи, не внутрь комнаты и не на меня, а на что-то совсем другое. Может, на дверную ручку, может – на собственные ботинки. Он постоял так – и, словно захлопывая ворота Времени, с мягким щелчком затворил за собою дверь.

И осталась одна тишина. Тишина – и ничего больше.

13

КРАСНЫЙ ПРОВОД, ЗЕЛЕНЫЙ ПРОВОД. ОХРИПШИЕ ЧАЙКИ.

Крыса сгинул, и вскоре невыносимый озноб охватил мое тело. К горлу подкатывала тошнота, но сколько я ни бегал в туалет проблеваться, ничего, кроме натужного кашля, наружу не выходило.

Я поднялся в спальню, кое-как стянул с себя свитер и рухнул в постель. Озноб пришел вместе с жаром. Очень скоро одеяло и простыни пропитались потом, хоть выжимай, и ледяная влажная масса облепила меня с головы до ног.

– Часы заведи на девять... – шепчет мне кто-то навязчиво в самое ухо. – Красный провод – к красному проводу... Зеленый – к зеленому... А в полдесятого уходи отсюда...

– Ты не волнуйся, – бубнит Человек-Овца. – Все будет в полном порядке...

– Все клетки постепенно переродятся, – убедительным тоном произносит моя жена. В левой руке у нее – белая сорочка с прозрачными кружевами. Голова совершенно бессознательно мотается из стороны в сторону. Амплитуда колебания головы – от десяти до пятнадцати сантиметров... Красный провод – к красному проводу... Зеленый – к зеленому...

– Я смотрю, ты ничегошеньки не понимаешь, – сокрушается моя подруга. Я и в самом деле не понимаю уже ни черта.

Я слышу, как шумят волны – тяжелые, зимние. Море – свинцового цвета, волны по краю – как кружевной воротник у платья девчонки... Окоченевшие чайки. Я – один в зале запертого снаружи Океанариума. Несколько китовых пенисов, выстроенные в ряд, глядят на меня с витрины. Невыносимо душно. Нужно срочно открыть окно...

– Нельзя, – говорит водитель черного автомобиля. – Если один раз открыть, то обратно уже не закроешь. И тогда мы все просто погибнем... Кто-то все-таки открывает окно. Нечеловеческий холод. Слышно, как кричат чайки.

Их охрипшие резкие голоса раздирают мне душу в клочья.

– Вы еще помните, как зовут вашу кошку? – обращается ко мне Водитель.

– Селедка, – отвечаю я.

– Нет, не Селедка! – говорит он. – Имя вашей кошки уже поменялось! Имена, знаете ли, имеют свойство постоянно меняться. Ведь и вы сами уже не знаете, как вас зовут, не так ли?

Дикий холод. И слишком много охрипших чаек.