Дублин Резерфорд Эдвард
— Да, но ведь наверняка, — начал Фортунат, — после скандала с крахом акционерной компании Южных морей, когда она лопнула как пузырь, в Лондоне должны понимать, что их репутация упала ниже некуда. Им бы теперь постараться избежать любых финансовых операций, которые выглядят сомнительно.
Великий обвал на лондонском финансовом рынке три года назад весьма и весьма потрепал репутации и лондонского Сити, и британского правительства. Уолш мог лишь порадоваться тому, что его собственные накопления, как и накопления большинства друзей, остались в безопасности в Ирландии. Поскольку в самой Англии едва ли нашелся бы город, не пострадавший от той авантюры.
— Вы недооцениваете самонадеянность англичан, — мрачно произнес Свифт. — Правительство уверено: все жалобы из Ирландии вызваны просто раздором между политическими фракциями. И они полагают, что те, кто выдвигает возражения, делают это просто потому, что у них есть друзья в оппозиционной партии в английском парламенте.
— Но это чушь!
— Тот факт, что предположение абсурдно, не помешает тому, кто хочет в это верить.
— Мне бы хотелось, настоятель, — горячо заговорил Фортунат, — чтобы вы приложили к этому случаю свое сатирическое перо. Даже анонимный памфлет мог бы стать куда более мощным оружием, чем любые речи.
Сатиры настоятеля в прошлом публиковались анонимно, хотя все прекрасно знали, кто их сочинил.
Настоятель и Шеридан переглянулись. Свифт как будто колебался.
— Если я и подумаю об этом, — осторожно произнес он, — то лишь после того, как парламент в Дублине обсудит вопрос и получит ответ из Лондона. Я могу взяться за такое сочинение лишь в крайнем случае. Как настоятель собора Святого Патрика, я имею право высказываться по вопросам морали, но не политики.
— И все же, если до этого дойдет, — улыбнулся Фортунат, — вы должны позволить мне сказать моей кузине Барбаре, что сделали это лишь по моему настоянию. Если я завоюю ее доверие, то хотя бы сохраню крышу над головой.
— Отлично. Как пожелаете, — ответил Свифт. — Но, по правде говоря, Фортунат, я не просто разделяю ваши взгляды на это дело. Мое негодование даже превышает ваше. — Он нахмурился, прежде чем продолжить с некоторым жаром: — Я нахожу преступным и оскорбительным то, что этот человек заваливает Ирландию своими погаными монетами. Однако наши жалобы Вуд и его наймиты представят как нелояльность. Можете не сомневаться. Это просто позор! А причина тому есть, — сердито продолжил он. — Как англичанин, должен признать: мои соотечественники презирают все другие народы, но особое презрение они приберегают для Ирландии.
Уолш был поражен внезапной вспышкой гнева неразговорчивого настоятеля, но Шеридан лишь улыбнулся:
— Да, Джонатан, ты человек мудрый и осмотрительный, но твоя страсть к правде и справедливости может иной раз вырваться наружу и сделать тебя таким же опрометчивым, как я.
— Ирландская торговля шерстью уничтожена, — продолжил Свифт. — С Ирландией обращаются мерзко во всех отношениях, и это нововведение также пройдет безнаказанно. Уолш, позвольте сказать мое мнение о том, что должен сделать дублинский парламент. Он должен запретить ввоз английских товаров в Ирландию. Может быть, тогда английские парламентарии и их кукловоды вроде Вуда научатся вести себя лучше.
— Это сильное средство, — заметил Фортунат.
— Это необходимое лекарство для выздоровления нации. Но даже это, Уолш, станет лишь малым кровопусканием, временной примочкой. Поскольку подо всем этим лежат скрытые причины. С Ирландией будут обращаться дурно до тех пор, пока ее парламент раболепствует перед лондонским. Мы избираем людей как наших представителей, но их решения ни к чему не приводят. Лондон не имеет ни морального, ни конституционного права осуществлять законодательную власть в Ирландии.
— Радикальная доктрина.
— Едва ли. Это говорилось в дублинском парламенте более двадцати лет назад.
И действительно, ведущие ирландские политики предыдущего поколения, вроде Молине, как раз это и советовали. Но Уолш продолжал удивляться тому, что слышит подобные речи от настоятеля собора Святого Патрика.
— Позвольте уточнить, — с выражением произнес Свифт. — Мое мнение таково: всякое управление без согласия управляемых есть самое настоящее рабство.
И вот тут-то молодой Гаррет Смит внезапно вмешался в разговор.
Вообще-то, остальные на какое-то время просто забыли о нем. Он сидел справа от Свифта, а настоятель, обращаясь к Уолшу и Шеридану, и вовсе был вынужден повернуться к нему спиной.
— Добро пожаловать в компанию якобитов! — громко произнес юноша.
Настоятель резко обернулся. Фортунат уставился на Смита. Лицо молодого человека горело. Он не был пьян, но явно попивал потихоньку в течение всей еды. Глаза у него сияли. Было ли в его тоне искреннее волнение, или горькая ирония, или открытая насмешка? Определить было невозможно. Но что бы это ни было, на том Гаррет не закончил.
— Католики всей Ирландии благословят вас! — Он слегка диковато рассмеялся.
А Фортунат почувствовал, как кровь отливает от его лица.
Юноша, совершенно очевидно, просто не понимал, что только что произнес. Но было уже поздно. Настоятель Свифт повернулся к Гаррету, потемнев от гнева.
— Я не якобит, сэр! — проревел он.
Как ни странно, вовсе не предположение о симпатиях католиков так взбесило настоятеля протестантского собора Святого Патрика. Он пришел в ярость оттого, что его назвали якобитом.
Но разве Гаррет мог это понять? В сложном и запутанном мире английской политики людям вроде Свифта приходилось быть очень осторожными. Хотя их симпатии изначально лежали на стороне вигов, поддержавших новые протестантские поселения после изгнания католического короля Якова, Свифт, как человек книжный, имел много друзей и покровителей и в партии тори. И на взгляд вигов, теперь обладавших властью, Свифт принадлежал к лагерю тори. А поскольку некоторые тори недавно поддерживали короля Якова, то всегда оставалось подозрение, что любой тори может втайне желать возвращения на трон ненавистного дома Стюартов. И следовательно, каждый тори, которого им захотелось бы уничтожить, мог быть представлен как якобит — предатель короля Георга и протестантского порядка. Виновен по ассоциации.
Но разве дело якобитов не умерло, когда претендент на трон Стюарт столь позорно провалился в 1715 году? Нельзя было сказать наверняка. Король Георг и важные семьи богатых английских лордов плели свою политическую паутину, и дух интриги всегда висел в воздухе. У каждого человека были свои враги, даже у далекого настоятеля собора Святого Патрика, и шепоток насчет того, что Свифт — якобит, уже гулял кое-где.
Имело ли это значение? Ох, конечно имело. Вы могли жаловаться на медные монеты Вуда, вы могли доказывать, что Ирландией следует управлять из Дублина, вы могли даже насмехаться в своих сатирах над правительством и все же остаться безнаказанным, потому что в политическом мире это считалось честной игрой. Но если бы было доказано, что вы якобит, то это уже расценили бы как измену и вас погнали бы, как свора борзых гонит лисицу. А доказать такое было совсем нетрудно. Неосторожное печатное слово, проповедь, которую неверно истолковали, даже неудачный выбор текста — и ваша позиция в Церкви или университете, ваши шансы на продвижение по службе растаяли бы. Все эти тонкости отлично понимали Уолш и Шеридан, но явно не понимал молодой Гаррет. Свифт ни при каких обстоятельствах не мог позволить, чтобы его назвали якобитом.
— Но вы якобит! — восторженно воскликнул Гаррет Смит. — И если Ирландией следует управлять с согласия ее жителей, то вы должны иметь в парламенте и католиков!
Свифт одарил его обжигающим взглядом, а потом в ярости уставился на Уолша, как бы говоря: «Это ты привел его сюда!»
Проблема в том, подумал Фортунат, что на самом деле юноша прав. Когда Свифт говорил о влиянии на парламент, Уолш отлично понимал, что он имеет в виду членов протестантской Ирландской церкви. Свифт полностью верил в необходимость господства и в отстранение от власти католиков и сектантов. Но прирожденная страсть этого человека к справедливости заводила его дальше, чем он сам то осознавал. Вот так и получалось, размышлял Фортунат, что этот прекрасный человек находится в состоянии войны с самим собой и сам до конца этого не понимает. Возможно, то и был источник его странных сатир, ведь он любил одновременно и строгий классический порядок, и ирландское буйство чувств.
— Вы, молодой человек, дерзки и невежественны, и вы ошибаетесь! — в бешенстве закричал Свифт. — Якобиты — предатели, а что до католической веры, сэр, так должен вам сказать с полной откровенностью: я ее ненавижу! Она мне крайне отвратительна! — Он встал из-за стола и стремительно вышел из комнаты.
— Черт! — пробормотал Шеридан. — Черт! — Он вздохнул. — Вам лучше увезти вашего юношу, Фортунат, пораньше утром.
Они покидали Килку ясным, прохладным утром, но настроение Уолша едва ли можно было назвать бодрым. Перед отъездом Шеридан коротко переговорил с ним.
— Мне искренне жаль, что вы пробыли здесь так недолго, Фортунат, но я не могу допустить, чтобы Свифт злился, — сказал он. — Ваш молодой родственник талантлив, без сомнения, но, боюсь, ему следует многому научиться.
Но сильнее всего расстроила Уолша мысль о том, что из-за всего этого его могут больше и не пригласить в Килку.
Настроение у молодого Гаррета явно было намного лучше. Хотя Уолш этого не знал, Гаррет тоже кое с кем поговорил на прощание, только не с Шериданом, а с Тайди. Доверенный слуга настоятеля ловко увлек юношу за угол дома, где их никто не мог видеть.
— Ну, молодой Смит, вас вывели за ухо, да? — мерзким тоном произнес он.
— Похоже, да, — согласился Гаррет.
— Это место не для таких, как вы, — продолжил Тайди, — не вам сидеть за одним столом с высшими. Вы не принадлежите к обществу джинтри и никогда не будете принадлежать.
— Я иду туда, куда меня зовут, — вполне разумно ответил Гаррет. — Сами знаете, невежливо отказываться от гостеприимства.
На это Тайди лишь издал некий горловой звук, словно собирался сплюнуть.
— Ну, в любом случае, — продолжил Гаррет, — Арта О’Тула здесь встречают с радостью, а он не джинтри, я полагаю.
Поскольку Тайди не видел в О’Туле никакой пользы для себя, он промолчал, но что-то во внешности поэта заставляло его предполагать, что О’Тул принадлежит к разряду слуг.
— Нечего дуться и дерзить тем, кто выше тебя, — ответил он. — Тебя бы выпороть вчера вечером да отправить на конюшню, где тебе и место. Ладно, иди с миром.
— Спасибо, — сказал Гаррет.
Пока Гаррет скакал по дороге рядом с Фортунатом, Уолш гадал, какая судьба может ожидать этого юношу. Может, он мирно осядет в Дублине, став бакалейщиком? Или у него начнутся проблемы с законом? Или он сотворит нечто такое, что удивит их всех? И что в конце концов он вывел для себя из событий последних двух дней?
Когда они проехали с милю или около того, Фортунат рискнул заметить:
— Мне жаль, что ты поссорился с настоятелем Свифтом. Он великий человек, ты и сам знаешь.
— Конечно великий, — сразу согласился Гаррет. — Я восхищаюсь Свифтом.
— В самом деле? — Фортунат был удивлен.
— По крайней мере, он честен. — Гаррет помолчал, а потом добавил: — Это вас с Шериданом я презираю от души.
— А-а… — выдохнул Фортунат.
Но Гаррет Смит даже не посмотрел на него, чтобы увидеть, как спутник воспринял его оскорбление, поскольку ему было все равно. Он уже точно знал, что собирается делать.
Джорджиана
1742 год
Ловушка была расставлена.
Доктор Теренс Уолш, быстро шагая по мосту к северному берегу Лиффи, улыбался себе под нос. Он был рад оказаться полезным своему замечательному брату. Конечно, если предположить, что ловушка сработает и добыча в нее попадется. Но главным в том, что он так старательно и хитроумно изобретал, по его собственной оценке, был спортивный, охотничий момент. Как налетчики, захватывавшие скот в древней Ирландии, они с Фортунатом могли вместе доставить домой этот приз, и семьи аплодировали бы им.
Братья Уолш намеревались изловить некую юную леди. И ловушка была подготовлена как раз на этот вечер.
Было чудесное апрельское утро. Теренсу нравилось гулять, и он делал это всегда, когда предоставлялась такая возможность. Хотя он уже достиг среднего возраста, его жилистое тело могло бы принадлежать куда более молодому человеку; шаг у него был пружинистым, глаза по-прежнему сохраняли соколиную зоркость. Он улыбался и кивал всем встречным, здоровавшимся с ним, потому что был человеком популярным, но не останавливался поговорить, поскольку спешил по собственному делу.
Он и припомнить не мог, чтобы бакалейщик Макгоуэн жаловался на здоровье, и когда один из его многочисленных детей прибежал к нему и сообщил, что их отец плохо себя чувствует, Теренс тут же отослал ребенка назад с заверением, что придет в течение часа.
Войдя во двор дома, Теренс отметил, что здесь до странности тихо. У двери его встретила жена Макгоуэна. Женщина бледна, под глазами у нее залегли тени. Она что-то пробормотала, но Теренс не разобрал слов, и жестом предложила подойти к очагу.
Бакалейщик сгорбился в кресле. Лицо у него было пепельным, спина согнулась, словно у маленького старичка. Он похудел так, что одежда висела на нем как на вешалке. Он посмотрел на Теренса глазами, полными боли и безнадежности.
Прошлым летом Теренс ездил в Манстер. Зима 1740/41 года была ужасной по всей Ирландии, и после этого везде случались неурожаи. Но в различных областях все было по-разному. Земли вокруг Дублина не слишком пострадали, и в столицу поступало достаточно продовольствия, но Манстер пострадал очень сильно. Теренс был потрясен тем, что в некоторых местах бедняки буквально умирали с голода. И как всегда в подобные времена, в могилу первым делом сходили старики и младенцы, и их количество ужасало. Теренс никогда прежде не видел подобного голода, и воспоминание о тех людях, с которыми он встречался в деревнях во время поездки, преследовало его с тех пор. Многие из них выглядели как раз так, как сейчас выглядел Макгоуэн.
Но дублинский бакалейщик явно страдал не от голода.
— У вас что-то болит? — спросил Теренс.
— Только спина, доктор. — Макгоуэн показал место между лопатками. — Просто тупая боль, но она все возвращается и возвращается.
— А дышать вам трудно?
— Не особо.
— Больше ничего не болит? Как вы спите?
— Он не спит, — вмешалась жена Макгоуэна. — Мечется и ворочается всю ночь, а потом сидит вот так часами. Почти не двигается. — В ее голосе звучали одновременно и страх, и гнев. — И не занимается делами.
За прошедшие годы Теренс Уолш стал хорошим врачом, насколько вообще позволяли условия почти полного отсутствия медицинской науки в то время. Однако Теренс обладал двумя самыми главными качествами целителя в любые времена: знанием человеческой природы и интуитивным ощущением состояния пациента. К тому же он искренне верил, что врач без интуиции совершенно бесполезен.
— А как идут у вас дела, мистер Макгоуэн? — поинтересовался Теренс.
— Вполне хорошо.
Однако его жена покачала головой:
— Все дело в том грузе вина, доктор. А до того он чувствовал себя вполне хорошо.
Теренс задумчиво посмотрел на бакалейщика.
— Миссис Макгоуэн, — сказал он, — мне понадобятся две небольшие чашки, а потом я хочу остаться наедине с пациентом.
Когда все было исполнено, Теренс достал из внутреннего кармана сюртука маленькую серебряную фляжку.
— Бренди, Макгоуэн, — сообщил он и налил немного в каждую чашку. — Я тоже чуть-чуть выпью. — Он наблюдал за тем, как бакалейщик проглотил свою порцию, и тоже сделал глоток. — Ну а теперь почему бы вам не рассказать мне обо всем?
Доктору Уолшу не понадобилось много времени, чтобы все понять и согласиться с диагнозом миссис Макгоуэн. Причиной состояния бакалейщика почти наверняка действительно было доставленное вино.
В каком-то смысле проблемы бакалейщика явились результатом его успеха. Дело всегда было надежным, и с течением времени он сумел расширить свою деятельность. Он увеличил торговое место на рынке и оптовые закупки, приобретая больше зерна, муки и масла у окрестных фермеров и перепродавая все это другим торговцам. И то, что он был католиком, служило к его выгоде, ведь католики в Дублине нанимали на работу только своих братьев по вере, но точно так же и фермеры-католики в окрестностях предпочитали вести дела с другими католиками. И Макгоуэн создал довольно широкую сеть. Старших детей он отправил в ученики к другим торговцам или дал им возможность работать самостоятельно, а младшие помогали в бакалейном деле. В свои пятьдесят с небольшим Макгоуэн, человек энергичный, мог уже вот-вот войти в узкий круг тех бакалейщиков, чьи имена были хорошо известны в торговом братстве города.
И Макгоуэн решил, что если он вложит все свои деньги в один большой груз, полный корабль ценного товара, из тех, с которыми крупнейшие торговцы города имели дело едва ли не каждый день, то сможет сделать этот шаг. И тут он совершил фатальную ошибку. Прекрасно разбираясь в собственном деле, он соблазнился сунуться туда, где ничего не понимал. Он вложил все свои деньги, да еще и примерно половину этой суммы взял взаймы, чтобы купить корабль вина.
Вино должно было прийти из Бордо через торговца в Голуэе. Цена была хорошая. Слишком хорошая. Макгоуэн поговорил с некоторыми виноторговцами в Дублине, и все они советовали не связываться с человеком из Голуэя или поставщиками из Бордо. Однако Макгоуэн, решив сунуться в чужую область, вел дело втайне. Он заплатил за вино, но оно оказалось никуда не годным, а человек из Голуэя бесследно исчез.
Капитал Макгоуэна растаял. И у него образовался большой долг. Макгоуэн, конечно, смог получить кредит у своих постоянных поставщиков и продолжить торговлю. Но что бы он ни делал, груз его долга висел на нем, подобно демону, и сбросить его было невозможно. Этот долг буквально вышибал из Макгоуэна жизнь. Шли недели, а он все не видел этому конца. Что бы он ни предпринимал, он как будто не в силах был уменьшить долг. И это начало его убивать. Хуже того. После того как беда загнала бы его в могилу, он оставил бы без средств и свою несчастную семью. Макгоуэну невыносимо было думать об этом. Он ослабел. Он потерял волю к жизни.
И если не найдется какого-нибудь исцеляющего средства, подумал Теренс Уолш, то этот человек или просто медленно зачахнет, или случится кризис, который также приведет к смерти. Вопрос был в том, что тут можно сделать?
Самым скверным тут было то, рассуждал Теренс, что, если бы не долг, дело бакалейщика процветало бы. Возможно, в юности ему не слишком нравилось быть торговцем, но теперь Теренс знал достаточно, чтобы понять ситуацию Макгоуэна. Бакалейщик не просто имел большой магазин и достаточное количество постоянных покупателей, но благодаря фермерам, снабжавшим его продуктами, он оказывался в блестящем положении и имел множество преимуществ, когда со снабжением начинались трудности и цены росли. Да, думал Теренс, сейчас действительно был бы весьма подходящий для Макгоуэна момент, чтобы расширить свою торговлю, а не сократить. И если бы долг был меньше, а у меня не было собственной семьи, о которой нужно заботиться, рассуждал он, я мог бы воспользоваться случаем и сам ссудить его деньгами.
— Я не могу ничего обещать, но на вашем месте я бы не опускал руки, — сказал он бакалейщику. — Мне кажется, ваш долг не так уж безнадежен. Через несколько дней я зайду к вам снова. А тем временем вы должны есть, пить по стаканчику бренди каждый день и ежедневно прогуливаться до собора Христа и обратно. Я скажу вашей жене, чтобы она за всем этим проследила. Ну, еще увидимся.
И, весьма подчеркнуто и выразительно сообщив свои инструкции миссис Макгоуэн, Теренс отправился дальше.
В его практике такое случалось впервые: чтобы вылечить пациента, нужно раздобыть деньги, но Теренсу интересно было решить эту задачу. Ему нравился Макгоуэн, и он был полон решимости постараться спасти бакалейщика.
Теренс дошел до конца улицы и оглянулся на дом бакалейщика, и тут ему вспомнился другой человек, которому когда-то он пытался помочь. Прошло уже очень много времени с тех пор, как он устроил молодого Гаррета Смита учеником в этот дом, и почти двадцать лет миновало с тех пор, как этот юноша внезапно исчез из Дублина. Бог знает, как и где он теперь живет.
Вечернее небо розовело. Экипажи оставляли своих пассажиров у ворот, ведущих на территорию собора Христа, светское общество Дублина текло блистающим потоком к красивому зданию концертного зала, построенному сбоку от средневековой улицы Фиш-Шэмблс. Когда публика подходила к широкому входу, становилось заметно, что леди не надели сегодня обручи, которые обычно заставляли их юбки вздуваться, как паруса неких украшенных лентами боевых кораблей, а джентльмены не прихватили украшенные драгоценностями шпаги, служившие знаком их общественного положения. На все эти лишения общество пошло из особого уважения к распорядителям Музыкального общества, поскольку публики было так много, что иначе все просто не поместились бы.
А внутри картина ошеломляла. Концертный зал освещало, наверное, не меньше десяти тысяч свечей. В одном конце, на возвышении, устроился объединенный хор собора Христа и собора Святого Патрика — самый мощный хор, какой только можно было найти в Дублине. Пока вельможи и джентльмены искали свои места, можно было заметить членов великих семей: Фицджеральдов и Батлеров, Бойлов и Понсонби, а также епископов, настоятелей, судей и даже самых крупных торговцев. Семьсот человек приобрели билеты на сегодняшний вечер — больше, чем собралось сюда на репетицию пять дней назад.
Все уже разместились на своих местах, когда в дверях появился лорд-наместник со свитой. Он пришел последним, как и полагалось лицу, представлявшему короля. И при виде величественного герцога публика зааплодировала не только из уважения к его должности и личности. Именно благодаря чудесному покровительству лорда-наместника прославленный композитор приехал в Дублин. И здесь, а не в Лондоне состоится первое исполнение того, что уже было объявлено величайшим сочинением композитора.
Да, все они пришли услышать новую ораторию Генделя «Мессия».
Столь волшебной и столь радостной была вся картина, что лишь самый упрямый дух не забыл бы, по крайней мере на этот вечер, что в Ирландии кто-то умирает от голода. Но пока Фортунат ждал встречи с возвышенным, на его лице отражалась тревога. Он выложил немалые деньги за свое место. Жена сидела рядом с ним, сын Джордж тоже. А еще некий малознакомый джентльмен по фамилии Грей. Но следующие пять мест в их ряду оставались пустыми. Публика все еще суетилась, занимая кресла. А Фортунат не осмеливался оглядеться по сторонам.
Ловушка была готова. Но где, черт побери, жертва?!
Как-то вечером три месяца назад, когда они с Фортунатом сидели в гостиной, а между ними стояла на столе бутылочка кларета, Теренс сказал:
— На днях слышал кое-что такое, что может тебя заинтересовать. Ты знаешь доктора Грогана?
— Не близко.
— Ну, у него не так много пациентов, как у меня, но он хороший врач и вообще неплохой человек. И он мне рассказывал, что посещает некую семью по фамилии Лоу.
— Генри Лоу?
— Именно так. Ты с ним знаком?
— Это торговец полотном из Белфаста. Вот и все, что мне известно.
— Меня это не удивляет. Он живет тихо и занят делом. Но тут есть еще кое-что. Гроган, будучи в его доме, кое-что случайно услышал и стал расспрашивать. Он весьма любопытный человек, этот Гроган. — Теренс немного помолчал, чтобы произвести больше впечатления. — Генри Лоу — один из богатейших людей в Дублине.
— Черт побери! И?..
— И у него есть дочери. А сына нет.
— Понятно. Наследницы.
— Даже лучше. Их три: Анна, Лидия и Джорджиана. Но Лидия больна, и Гроган меня заверил, что она проживет от силы год-два. Так что все состояние будет разделено между ее сестрами.
— И ты подумал о Джордже?
— Вот именно.
— Да ему всего двадцать.
— А Джорджиане шестнадцать. А к тому времени, когда ей исполнится восемнадцать…
— И мы должны заняться этим, пока не началось состязание за ее руку, ты об этом?
Фортунат немного подумал. Его сын Джордж был красивым и умным юношей. И похоже, будет человеком добродушным и покладистым. Людям он нравился. Но Фортунат достаточно хорошо знал сына, чтобы понимать, что его интересует. Второй сын, Уильям, был бы бесконечно рад, если бы его оставили управлять семейным имением в Фингале. Когда Фортунат привел Уильяма в прекрасное новое здание парламента, которое теперь смотрело на сады Тринити-колледжа, Уильям оказался достаточно хорошо воспитан, чтобы не показать своих чувств, но Фортунат видел, что ему скучно. А вот Джордж — другое дело. Его широко расставленные глаза впитывали все. Он не просто слушал выступления ораторов, а внимательно изучал стиль каждого.
— Мне бы хотелось бывать здесь, — сказал он отцу после этого первого посещения.
И он задавал вопросы о ведущих политиках, об их семьях, о том, кто стоит выше, кто ниже.
— Я могу дать тебе первый толчок, — откровенно ответил ему Фортунат, — но если ты хочешь стать заметной фигурой в этом мире, то должен найти себе богатую жену.
— Какой веры эти Лоу? — наконец спросил Фортунат.
— Это пресвитерианская семья. Но Генри Лоу, когда переехал в Дублин, присоединился к Ирландской церкви.
— Но мне бы не хотелось, — медленно произнес Фортунат, — выглядеть искателем состояний.
— А тебе и незачем. Это нас погубило бы.
— Так у тебя есть какой-то план?
— Возможно. Но прежде всего ты должен кое-что узнать.
Барбара Дойл была рада сделать одолжение. Если не считать того, что ее волосы поседели, она удивительно мало изменилась. А Фортунат был у нее в чести с тех самых пор, как много лет назад случилась та история с медными монетами Вуда.
И дело было не в его речах в парламенте. Они были блестящими, но бесполезными, потому что английское правительство в этом вопросе отказалось обращать внимание на мнение Дублина. Но потом начались печатные атаки Свифта.
«Письма суконщика» выходили несколько месяцев. Они были анонимными, но все прекрасно знали, что их автором был настоятель Свифт. Кто еще мог писать такую блестящую, обжигающую прозу, насыщенную иронией? Свифт заставил английское правительство выглядеть презренным, а поскольку английские парламентарии были не менее тщеславны, чем любые другие политики, насмешки Свифта оказались для них невыносимы. Монеты были отозваны. Ирландцы ликовали. Уолш, сообщивший кузине Барбаре, что все это было его идеей и что именно он убедил Свифта во время визита в графство Каван, испытал момент настоящей паники, когда, случайно встретившись с Барбарой перед зданием парламента, вдруг увидел, что из Тринити-колледжа выходит настоятель Свифт и направляется прямо к ним. Миссис Дойл без колебаний бросилась к нему.
— Я слышала, это мой кузен Фортунат убедил вас написать «Письма суконщика», — заявила она.
— В самом деле?.. — Настоятель посмотрел на нее, а потом уставился на Фортуната.
Воспоминания о грубости молодого Смита в Килке заставили Уолша замереть. Но то ли вид его перепуганного лица, то ли собственное добродушие были причиной, однако автор «Путешествий Гулливера» решил проявить милосердие.
— Я написал их после разговора с ним, — признал он.
И, строго говоря, то не было ложью.
А кузине Барбаре этого оказалось вполне достаточно. Она просияла, глядя на Фортуната, и больше никогда не доставляла ему беспокойства.
Ее встреча с Генри Лоу, торговавшим полотном, примерно за шесть недель до исполнения «Мессии» Генделя, не могла выглядеть более естественной, поскольку они оказались живущими в одном приходе. Жена Генри Лоу не слишком близко знала вдову Дойла, которая с годами как будто становилась все крупнее и прямолинейнее. Им просто нечего было сказать друг другу. Но сам Генри Лоу ничего не имел против бесед с Барбарой, которую весьма уважал за ее острый, деловой ум. И после службы в церкви они могли поболтать несколько минут, пока миссис Лоу занималась светскими делами. Поэтому в то воскресенье Барбара с легкостью навела разговор на тему религиозного раскола семей.
— В моей семье тоже такое случилось, — заметил Генри Лоу. — В Ульстере я был пресвитерианцем, но когда приехал в Лондон и женился, то перешел в веру жены, а это Ирландская церковь.
— А я и не знала, — солгала Барбара Дойл.
— Ну, — вздохнул Генри Лоу, — мой брат в Ульстере с тех пор со мной не разговаривает. — Он грустно покачал головой. — Я прекрасно понимаю его чувства, но сам никогда не ощущал все это так сильно. И до сих пор все мои попытки сломать возникший барьер терпели неудачу.
А знаком ли он с доктором Теренсом Уолшем, поинтересовалась Барбара. Он лишь слышал, что у доктора хорошая репутация, ответил Лоу. Барбара пояснила, что доктор — ее дальний родственник и католик. А вот его брат, член парламента и член Ирландской церкви, никогда не позволял религии встать между ними.
— Он делает все, что может, чтобы помогать Теренсу, и они всегда оставались друзьями. И должна сказать, оба они хорошие люди.
— Ах, так ведь и должно быть! — воскликнул Генри Лоу. — Мне бы хотелось того же. Кажется, у этих Уолшей имение в Фингале?
— Да, это старая семья сквайров. Джентльмены, но люди простые. Никакого глупого жеманства, — решительно заявила Барбара. — Много работают и держатся за свою семью.
— Я бы с удовольствием как-нибудь познакомился с мистером Уолшем, — задумчиво произнес Генри Лоу.
— Он был бы готов в ту же минуту отправиться к тебе с визитом, — доложила впоследствии Барбара Фортунату. — Но я знаю, ты не этого хотел. Так что я промолчала, и мы расстались.
— Он действительно сильно переживает из-за семейного разлада?
— Да, именно. Он сделал состояние на торговле полотном, но всегда был готов поделиться им с родными. От викария я узнала, что Лоу дважды спасал своего брата в Филадельфии от гибели, и большой ценой. Ваши отношения с Теренсом для него имеют огромное значение.
— Должно быть, он сожалеет, что у него нет сына.
— У них был мальчик, после девочек, но он умер. Это викарий мне рассказал. А Лоу никогда об этом не упоминает. И после смерти сына он как будто изменился. Он любит дочерей, я уверена, но не возлагает на них особых надежд. — Кузина Барбара усмехнулась. — Зато мать очень на них рассчитывает. Так скажи мне, — с искренним любопытством спросила она, — как ты рассчитываешь заманить эту мамашу в свои сети?
Исаак Тайди оглядел все вокруг. Это было за три недели до великого исполнения «Мессии». Тайди и вообразить не мог, что понадобится герцогу ради такого события, но этим вечером лорд-наместник давал бал в Дублинском замке в честь Дня святого Патрика, и Тайди трудился не покладая рук вплоть до этого утра.
Он знал, что кое-кто думал, будто он свихнулся, когда решил уйти от настоятеля Свифта. Но ведь это решение далось Тайди нелегко. Однако здоровье настоятеля постепенно ухудшалось, а вместе с ним и характер. Он даже поссорился с Шериданом и прогнал его прочь. По мере того как жизнь Свифта становилась все более ограниченной и мрачной, Тайди начинал понимать, что мало чем может быть полезен настоятелю.
— Если, конечно, я не хочу кончить тем, что стану его сиделкой, а я этого не хочу, — объяснил он своим родным.
И в то же самое время он услышал о месте, открывшемся в доме нового лорда-наместника, и его туда сразу взяли! К изумлению Тайди, с ним разговаривал сам герцог.
— Мне бы не хотелось, чтобы обо мне говорили, будто я сманил тебя у настоятеля собора Святого Патрика, — откровенно сказал герцог.
— Клянусь, ваше сиятельство, я уже от него ушел! — твердо заявил Тайди.
И действительно, решив, что ему может повезти, он уволился от Свифта как раз этим утром.
Кое-кто мог подумать, что новая служба Тайди стала шагом вниз. Он ведь определенно не был дворецким. Дворецкий у герцога был. Но Тайди стоял сразу за дворецким, над легионом позолоченных лакеев, с важным видом расхаживавших по огромному дому герцога. Но он не был уже старым доверенным слугой, он был новичком. И никто, конечно, не трудился называть его мистером Тайди. Но он был готов терпеть эти мелкие проявления неуважения, потому что, перейдя к герцогу, он перешел из маленького частного дома во дворец могущественного властелина.
Тайди с гордостью объяснил своей семье:
— Выше, чем этот герцог, во всей Ирландии никого не найти.
И если бы ему когда-нибудь удалось подняться до должности дворецкого, он бы встал выше всех несвободных граждан Дублина. Поэтому Тайди вел себя осторожно, перестав бросать презрительные взгляды на тех, кто не был джинтри, и с навязчивой вежливостью старался быть полезен и тем, кто стоял выше его, и тем, кто стоял ниже. И для своей ограниченной натуры он действительно был очень умен.
Исаак Тайди был счастлив. Через какое-то время должны были начаться танцы. Большой зал Дублинского замка выглядел потрясающе. Великая перестройка ирландской столицы все еще продолжалась, и теперь процесс дошел и до потрепанного древнего замка. Работы начались с величественной церемониальной лестницы и с ряда парадных залов, которые теперь могли соперничать с лучшими залами Европы. Огромный главный зал, еще не подвергшийся переделке, иногда использовался так, как в этот день, но декораторы даже его сумели превратить в просторный классический храм всех богов. И общество собралось блестящее. Лорды, леди, джентльмены — да, действительно присутствовал весь высший свет. Многие лица были знакомы Исааку Тайди. Если кто-нибудь хоть раз посещал одну из резиденций герцога, Тайди старался запомнить этого человека. И пока взгляд Тайди блуждал по залу, он даже заметил в дальнем его конце веселое лицо Фортуната Уолша.
Что до самого Тайди, то ведь и он был здесь, и его все могли видеть. Он стоял всего в каком-нибудь футе от герцога Девонширского, ожидая личных распоряжений. Тайди даже позволил себе чуть заметно улыбнуться, посмотрев на свои безупречно начищенные ботинки. И в этот момент блаженства он не заметил, как Уолш кивнул кому-то из компании герцога.
Через несколько мгновений герцог жестом подозвал Тайди. Тот мгновенно скользнул к нему. И был чрезвычайно удивлен, когда ему велели позвать Фортуната Уолша.
Любой бы сразу заметил Тайди, шедшего через зал: отчасти потому, что каждый краем глаза наблюдал за компанией герцога, отчасти потому, что, когда стройный, напудренный слуга отправился куда-то прямо через центр зала, леди и джентльмены расступались перед ним. Как уж тут было не заметить… И каждый на этом балу, конечно, гадал, к кому именно идет слуга.
И не в самую последнюю очередь интересовалась этим Элиза, жена Генри Лоу, торговца полотном.
Элиза сильно удивилась, когда некая леди, с которой она была не особенно хорошо знакома, поинтересовалась, не хочет ли Элиза пойти с ней на бал к лорду-наместнику. Муж леди был в отъезде.
— А я не хочу идти туда одна, — пояснила леди.
Секретарь лорда-наместника ничего не имеет против такой замены, заверила она Элизу.
— Но вдруг кто-нибудь пригласит меня танцевать? — с испугом спросила Элиза.
— Вы пойдете танцевать, конечно, — засмеялась леди.
Хотя приглашение поступило совершенно неожиданно, отказаться вряд ли было возможно. Одним из величайших сожалений Элизы было как раз то, что ее чудесный муж с годами проявлял все меньше и меньше интереса к приемам и танцам. Элиза этого совершенно не понимала.
— Как ты можешь скучать, если там танцуют? — однажды спросила она его с искренним недоумением.
Он отправлялся в театр, или на концерт, или на какой-нибудь прием, чтобы доставить удовольствие жене, а она его предупреждала, что вскоре ему придется делать это чаще, ради дочерей. Но пока добиться этого ей не удавалось. Но он, по крайней мере, не возражал против того, чтобы этим вечером она отправилась на бал.
Ее спутница улыбалась. Так уж вышло, хотя Элиза Лоу этого и не могла знать, что лучшая подруга ее спутницы — жена доктора Теренса Уолша.
— Чудесная картина, не правда ли? Герцог потрясающе выглядит сегодня.
Герцог Девонширский был вторым знатным вельможей, назначенным за последнее десятилетие лордом-наместником. Огромное богатство и высокая должность придавали ему особую уверенность и спокойствие. Герцог, в синем с золотом камзоле и пудреном парике, лениво и добродушно смотревший на гостей, представлял собой символ великолепия и мира. Бльшую часть времени Европа могла заниматься делением на династические лагеря. Кому-то могли грозить внезапные вторжения, хотя вроде бы такое никогда не осуществлялось. Даже якобиты могли давать о себе знать то тут, то там. Однако в Дублине любой увидел бы лишь картину неспешно растущего благосостояния людей — кроме коренных ирландцев, конечно, — и политического благополучия.
Но совсем не сам герцог, которого Элизе уже приходилось видеть, зачаровал ее, а блестящая компания вокруг него.
— Там все Понсонби, — заметила ее подруга.
Элиза с жадностью уставилась на них. Семья Понсонби — или Пансинби, как модно было произносить эту фамилию, — была семьей поселенцев времен Кромвеля, не намного важнее собственной семьи Элизы. Но два поколения осторожных интриг икое-какое важное политическое покровительство вознесли их так, что они стали даже важнее богатого рода Бойл из Манстера. К тому времени, когда герцог Девонширский прибыл в Ирландию, Понсонби с помощью своих сторонников могли получить любое число голосов в дублинском парламенте, чтобы легко провести закон, необходимый правительству. Но еще больше усиливало их авторитет — и создавало политические удобства для герцога — то, что один из их сыновей женился на одной из дочерей герцога. Однако самым главным в глазах Элизы было то, что вся эта деятельность принесла семье не только богатство, но и титул.
Ах! Титул! Титулованных господ ныне много приезжало в Ирландию. И если глава рода Понсонби мог стать графом Бессборо, то менее значительные люди могли надеяться хотя бы на звание пэра. Ирландское пэрство частенько давалось в политических целях. Просто нужно было оказаться в нужном месте в нужное время и проголосовать так, как требовало правительство, и можно стать лордом, а это было практически вечное вознаграждение, потому что титул передавался наследникам. И если кто-то искал положения для своей семьи — а кто бы не хотел этого? — то за пэрство стоило побороться.
Титул! Ах! В глазах Элизы при мысли о титуле появилось мечтательное выражение. Может, ей и не предстояло когда-нибудь стать леди Лоу, но она страстно желала такого для своих дорогих, своих прекрасных, как лебеди, дочерей. Молодые джентльмены, которые могли получить титул: вот чего она желала для своих девочек. Конечно, это не та тема, которую она стала бы обсуждать с мужем, потому что его собственные притязания были куда более приземленными. Но сама она была полна решимости. И вот они перед ней, все эти люди в этом зале, а особо важные собрались в благословенной компании вокруг лорда-наместника. Как это прекрасно! Элиза и не представляла себе, что можно испытывать бльший восторг.
Теперь она видела, как Тайди возвращается обратно. За ним шел красивый мужчина средних лет. Они пересекли середину зала, направляясь прямо к компании герцога, и все смотрели на них — джентри, и лорды, и леди, и будущие лорды, — все смотрели. Ох! Элиза слегка вздрогнула от возбуждения, просто невольно. Перешептывания затихли, когда этот человек подошел к герцогу, а герцог протянул ему руку, и — о да! — он улыбался!
Но пока Уолш шел к нему, герцог повернулся к своему зятю.
— А кстати, зачем все это? — тихо спросил он.
— Это Фортунат Уолш. Член парламента. Старый джентри из Фингала. Хочет, чтобы герцог его оценил. Ему нужно, чтобы его заметили. Всего на минуту.
— И у нас нет причин отказываться?
— Ни малейших. Преданный человек. Всегда полезный. Надежный друг.
— Тогда нам лучше сделать ему это одолжение.
За благодушной ленивой внешностью герцога скрывался острый и расчетливый ум, весьма опытный в подобных маленьких придворных тонкостях. Герцог протянул руку:
— Дорогой мистер Уолш! Мы очень рады вас видеть.
Было совсем нетрудно поболтать ни о чем минуту-другую. Герцог заговорил о Генделе, и Фортунат выразил восхищение истинного знатока музыки. Они также упомянули в разговоре несколько пьес, которые шли в театре «Смок-Элли». И герцог сразу решил, что ему очень нравится Фортунат, и даже — это было высшим выражением благосклонности — предложил ему свою табакерку. Они проговорили целых пять минут, и весь Дублин наблюдал за разговором.
— Мы должны как-нибудь встретиться снова, — сказал герцог, заканчивая беседу, но при этом кивнул зятю, давая понять, что он говорит всерьез. А когда Фортунат отошел, наслаждаясь триумфом, тихо спросил Понсонби: — Какую игру вы ведете?
Все это время Элиза Лоу была так захвачена зрелищем блестящего круга, что не произнесла ни слова, но теперь повернулась к спутнице:
— Кто этот джентльмен?
— О, разве вы не знаете? Это Фортунат Уолш. Прекрасная старая семья. И насколько я слышала, в фаворе у высоких политиков.
Однако всех этих осторожных приготовлений вместе с данными разведки о том, что семья Лоу собирается на концерт, послушать «Мессию», могло оказаться недостаточно, чтобы ловушка захлопнулась, если бы не еще одно благоприятное обстоятельство.
А этим обстоятельством было то, что как раз в это время молодому Тому Шеридану было нечем заняться.
Несмотря на всяческие неудачи и несчастья в Килке в течение последних лет, Фортунат сумел сохранить дружбу с доктором Шериданом и его семьей. Том был самым симпатичным из детей доктора, по мнению Уолша. Крестный сын Свифта, и сам проявлявший немалый литературный дар, отправился учиться в Тринити-колледж. А теперь он его окончил и выразил желание стать актером и писать пьесы, что было необычным для молодого джентльмена, хотя изредка и случалось.
— Театр «Смок-Элли» как раз то, что мне нужно, — решительно сообщил он Фортунату.
Читать бесплатно другие книги:
