Дублин Резерфорд Эдвард

— Раз в день, сэр. То есть кормили раз в день, пока отец работал.

— И чем?

— Да что смогу найти. Картошки ведь больше нет. Иногда удается найти немного кукурузной муки или какого-нибудь зерна. Иногда это репа или мелкий кресс-салат.

— И как вы проводите время с ними?

— Я им читаю. И учу их читать.

— Значит, вы умеете читать и писать.

— Да, сэр. И малыш Дэниел уже знает все буквы, верно, Дэниел? — (Мальчик кивнул.) — Он их пишет пальцем на столе. А я слежу и поправляю, если что-то он написал неправильно.

— Спасибо. Если детям хочется отдохнуть, пусть идут к себе в комнату. Я бы желал теперь поговорить с вашим отцом.

Когда они остались одни, Стивен обратился к Имонну:

— Значит, еду ты можешь покупать только на то, что заработаешь?

— Так.

— Понимаю. Твои дети исхудали.

— Джентльмен вроде вас, полагаю, просто понятия не имеет о положении людей вроде нас.

— Не совсем так. Моя семья гораздо больше похожа на твою, чем тебе кажется.

И Стивен вкратце рассказал Имонну о своих родных в Ратконане.

— An labhraionn tu gaeilge? — спросил Мэдден. — Говоришь ли ты на ирландском?

— Говорил в детстве. Немного. Но уже все забыл. В Ленстере на нем почти не говорят.

— А твоя семья… Они голодают?

— Нет.

В горах Уиклоу тоже были серьезные проблемы, но местные. И как ни недолюбливал Стивен семейство Бадж, те все-таки заботились о том, чтобы люди в Ратконане чувствовали себя нормально. Ниже, в Уэксфорде, где выращивались смешанные сельскохозяйственные культуры, проблем было еще меньше. И во всем огромном имении Маунт-Уолш арендаторам уж точно тревожиться было не о чем. В других частях страны дела обстояли по-разному, и самый тяжелый удар пришелся по западу.

— Теперь я должен задать один вопрос. Кто-нибудь знает, что ты надевал платье недавно ночью? — (Имонн безразлично посмотрел на него из-под тяжелых бровей и промолчал.) — Я знаю, что это был ты, — продолжил Стивен. — Морин знает? — (Имонн дал понять, что не знает.) — А кто-то еще?

— Никто.

— Я никому не сообщил. Не из страха. Но тебе скажу кое-что такое, что ты должен знать. Я почти ожидал чего-нибудь в этом роде. И у меня приказ в случае каких-либо угроз немедленно докладывать Капитану, а уж он будет разбираться дальше. Он готов уволить всю рабочую группу, в которой обнаружится виновный. Пятнадцать человек останутся без работы. Не сомневаюсь, он так и поступит.

— Это черт, а не человек.

— Нет, ты не прав. Он полон решимости быть справедливым. Он и с местными сквайрами обращается с такой же суровостью.

— Он выгнал еще одного с работы, так как у того есть корова. Сказал, раз есть корова, он может кормить семью, то есть семеро детей того человека должны выбирать между молоком и голодной смертью.

— Я как раз об этом. Он на самом деле не желает зла. Но он совершенно не представляет, в каких условиях живут ирландцы. Кстати, он говорит, что агент Каллан считает тебя опасным человеком.

— Это Каллан лишил меня земли. Я ничего ему не сделал, но он, похоже, боится, что сделаю. Кое-кому из агентов тут угрожали, но это не я.

Морин вернулась. Она посмотрела на Стивена, явно гадая, зачем, собственно, он явился. Мэддену повезло с дочерью, подумал Стивен. Невозможно было не восхищаться мягким спокойствием, с которым девушка поддерживала семью. В том была особая красота.

— Я не желаю, чтобы мне угрожали, мистер Мэдден, — твердо произнес Стивен. — Ты меня понял. Но ты можешь завтра утром вернуться на работу вместе со мной.

— А Капитан?

— Будем делать шаг за шагом. — Он вежливо склонил голову, прощаясь с Мэдденом, и ушел.

В тот же день он взялся за свою вторую задачу. Нужно было написать письмо. Это было довольно длинное письмо. В нем четко излагалось все то, что он видел, включая и поведение Капитана, о котором Стивен отзывался как о правильном служаке. Конец же письма был очень эмоциональным.

Я всегда верил в правильность свободного рынка и продолжаю верить. Но теперь мне ясно и то, что в экстремальных условиях рынок работает неудовлетворительно. А условия в графстве Клэр ныне именно экстремальные, и они становятся все хуже. Из-за высоких цен на продукты, там, где они вообще есть, и из-за нашего отказа субсидировать их даже те, кто имеет работу, страдают от недоедания, а те, у кого работы нет, скоро просто умрут.

Если мы не накормим этих людей, им не выжить.

Закончив письмо, Стивен отправил его и не лорду-наместнику, и не в Дублинский замок. Он отослал его тому единственному человеку, который, как ему казалось, способен что-то изменить. Он отослал его доброму Уильяму Маунтуолшу.

Близилось Рождество, и семья Мэддена имела все основания благодарить Стивена. По всему западу система помощи ломалась. В отдаленных уголках графств Клэр и Голуэй без еды остались целые приходы. Приходили сообщения об умиравших от голода деревнях. На той улице, где находился их дом, Морин знала трех старых женщин и двоих мужчин, которые уже умерли от голода и холода. Как-то раз, идя в город, она увидела перед одним из домиков лежавший прямо на улице замерзший труп. К середине декабря с десяток обнищавших просили милостыню на рынке. За неделю до Рождества их стало вдвое больше. Морин думала, что, если бы не те крошечные деньги, что приносил домой отец, она сама, скорее всего, уже оказалась бы в их числе. И потому частенько с благодарностью думала о мистере Смите. Она также узнала о нем кое-что новое.

В один из дней ее отец вернулся домой весьма задумчивым.

— Я встретился сегодня с мистером Чарльзом О’Коннеллом. Ты знала, что мистер Смит, до того как приехать сюда, был близким помощником самого Дэниела О’Коннелла, почти двадцать лет? Я и понятия не имел. Он ни словом не упомянул… — Имонн растерянно улыбнулся. — Когда я думаю о том, что я… — Он умолк.

— Что, отец?

— Не важно. Просто теперь я совсем иначе смотрю на этого человека, вот и все.

Морин немного помолчала.

— Он очень славный, — сказала она с некоторым чувством.

И не заметила удивленного взгляда, брошенного на нее отцом.

Но даже при отцовском заработке поставить на стол хоть какую-то еду было нелегко. На рынке почти ничего не продавали. Морин добывала немного кукурузной муки по дешевке, немного репы и соли.

— В работном доме дела обстоят не лучше, — сказал ей отец. — У них в этом году нет рождественского ужина. Даже совет попечителей не смог раздобыть продукты.

В канун Рождества пришла Нуала. Хотя бы она пока не голодала. Нуала рассказала Морин, что семья торговца теперь по большей части обходится тушеным мясом, и при этом едва заметно улыбалась.

— Я кое-что принесла, — сообщила она и из складок одежды извлекла маленькую плоскую фляжку. — Фляжку позаимствовала. Никто и не заметит.

— И что в ней?

— Бренди. — Нуала усмехнулась. — Для главы семьи. — Она снова хитро улыбнулась. — У меня и еще кое-что есть.

Снова порывшись в складках юбки, она выудила медленно, одну за другой, две картофелины, а потом и третью.

— Ох, Боже, Нуала, как же ты…

— Да это почти отходы, но мои хозяева и таким торгуют. Забавно, да? Самого плохого качества картошка, Морин, ты бы на нее раньше и не посмотрела, а теперь разве я не похожа на саму царицу Савскую, приносящую дары Соломону?

— Да, но…

— Конечно я их украла! Нашла в погребе. Уверена, никто и не знал, что они там лежат. Наверное, их просто уронили. Картофелины старые, но они не испортились. Ну, не совсем.

— Но, Нуала, если они узнают…

— Не узнают.

— Ты потеряешь работу!

— И что? — Нуала рассмеялась. — Тогда я буду продавать свое тело у здания суда.

— Даже говорить не смей такие вещи!

— Так ты приготовишь их?

— Ох, Боже, конечно приготовлю! Только отцу не говори, как ты их добыла. Скажи, что купила.

Близились сумерки, а отец почему-то не возвращался. Прошло еще несколько часов, а его все не было. Морин и Нуала начали не на шутку тревожиться.

— Как ты думаешь, мог он отправиться выпить? — спросила Нуала. — Я видела, как в городе мужчины по пути с работы тратят все заработанное на выпивку, и так каждый день.

— Отец? Никогда! — Морин покачала головой. — Ох, Господи, только бы с ним ничего не случилось, — прошептала она, чтобы ее не смогли услышать младшие.

Наконец Имонн пришел. Он что-то прятал под пальто. И только в комнате он распахнул полы пальто и выложил спрятанное на стол. Это был толстый кусок мяса.

Сестры изумленно уставились на него.

— Отец, но как, откуда… — Морин побледнела от страха.

— Морин, ты приготовишь это нам на Рождество, — с довольным видом произнес Имонн.

— Но откуда оно?

— Ну, когда я увидел его в первый раз, оно было на корове. Это примерно два часа назад.

— Ты убил какую-то корову?

— Не я один, нас было больше дюжины. Так что от нее теперь ничего не осталось. А что нельзя съесть, то закопали.

Таких случаев было множество. Банды мужчин выходили в поля после наступления темноты, убивали какую-нибудь корову и прямо на месте делили ее на части, а потом исчезали в ночи. Но Морин далеко не сразу осознала, что ее отец совершил преступление.

— Тебя же отправят в ссылку! — с неодобрением воскликнула она.

— Если поймают. — Имонн снял пальто. — Думаю, я немного отдохну. Что-то я слегка устал. — Он вздохнул и признался: — Как бы мне хотелось сейчас выпить!

Нуала улыбнулась:

— И выпьешь.

Но семье удалось хорошо поесть лишь в Рождество. Местные фермеры бдительно охраняли свой скот. На рынке стало еще меньше продуктов. Примерно в середине января Морин заметила, что у Кейтлин выпадают волосы. Потом, что было еще более странно, как бы в компенсацию потерь волоски начали расти на ее верхней губе, и девочка стала похожей на маленькую грустную обезьянку. Морин обнаружила, что еще несколько детей на их улице стали выглядеть так же. Значит, это как-то связано с недоеданием. Она тихо обсудила проблему с отцом — так, чтобы не слышали дети, как она думала. Однажды Морин заметила, как маленький Дэниел пытается отдать свои крохи еды сестре.

— Это чтобы волосы с ее лица вернулись на голову! — объяснил он.

Морин, охваченная чувствами, обняла мальчика и воскликнула:

— Милый ты мой малыш!

И после этого всякий раз проверяла, съел ли он свою долю.

Вскоре вроде бы подоспела помощь. Но правительство, как всегда, не могло проявить щедрость, не добавив к каждому доброму делу какое-нибудь оскорбление.

— Они собираются открыть суповые кухни, — сообщил Имонн.

— Значит, у нас будет еда?

— Может быть. — Похоже, перспектива не слишком радовала его. — Их организуют по Закону о бедных. Нищих будут кормить. — Он тяжело вздохнул. — Ни одного Мэддена никогда не называли нищим.

— Ты и не нищий, отец. У тебя есть работа.

— Но они собираются свернуть общественные работы. Мистер Смит обещал мне, что постарается их продлить, насколько сможет. И уже почти сейчас должны открыться две кухни в Эннисе, а от правительства кухни будут в феврале.

— Но мы должны кормить детей, как бы нас при этом ни называли, отец, — сказала Морин.

— Знаю.

Но открытие бесплатных кухонь должно было иметь еще одно последствие: Закон о бедных возлагал обеспечение такой благотворительности на местные общины и платить должны были горожане Энниса. А поскольку субсидии нарушили бы равновесие рынка, местные должны были платить за продукты для бесплатных кухонь по нынешним высоким ценам.

Как-то утром в начале февраля домой пришла Нуала.

— Я осталась без работы, — просто сообщила она.

— Ох, Нуала, они узнали, что ты стащила картошку на Рождество?

— Ничего подобного. Не в этом дело. Но им теперь приходится платить дополнительные деньги за новые бесплатные кухни. Вот они и сказали мне: «Мы можем позволить себе что-то одно: или тебя, или кухни для бедных».

— Ну, это твой дом, и мы рады, что ты вернулась, — твердо заявил ее отец.

Но когда он ушел, Морин обняла сестру:

— И что нам теперь делать, Нуала?

— Я что-нибудь найду, — пообещала Нуала.

Два дня спустя Имонн встретился с тем человеком, у которого арендовал клочок земли, и вернулся ни с чем.

— Он не может ничего мне дать, даже если я смогу платить, — объяснил он дочерям, — потому что все равно нет семян картофеля для посадки. Он сдал всю свою землю какому-то фермеру под зерно. — Имонн беспомощно развел руками. — Я спрашивал в разных местах вокруг города, и везде одно и то же. Болезнь или не болезнь, а картошки в этом году почти не будет, потому что сажать нечего.

В течение всего того месяца приходили понемногу разные новости из других мест. Если в Эннисе люди жили на грани полного голода, то в более отдаленных и изолированных районах дела шли намного хуже. И бесплатные кухни, если они добирались до таких мест, частенько опаздывали. Высоко, в диких районах Голуэя, Слайго и Майо сотни, тысячи человек уже умерли от голода. Первыми умирали младенцы и старики. У тех, кто сдавался и уходил в город, еще был какой-то шанс, а те, кто истратил все, что имел, или решил не покидать дом, постепенно слабели, пока не лишались сил окончательно. Священники и пасторы делали что могли, но еды-то и у них не было. И никто представления не имел, какое число людей уже погибло.

Вместе с новостями в Эннис текли и ручейки людей. Морин просто поверить в это не могла, но их до сих пор продолжали выгонять с земли.

— А ведь иногда тех, кто выселяет, и винить-то нельзя, — сказал девушке ее отец. — Некоторые арендаторы сами сдают часть земли в аренду, и если не получают плату, то и им точно так же нечем платить. Только сам лендлорд мог бы как-то облегчить положение, но кто знает, какие на нем самом висят долги? — Имонн вздохнул. — Это вроде гигантского колеса, Морин, оно катится по земле и вышибает из нас жизнь.

Два события слегка облегчили их жизнь. Нуала сумела найти кое-какую работу.

— Нужно просто помогать одной женщине, которая берет белье в стирку, но все-таки это дает возможность заработать несколько пенсов, и частенько, — сказала она. — Лучше, чем ничего.

И еще в Эннисе наконец открыли бесплатные кухни. Когда заработала первая из них, к ней в то утро пришли семьсот человек. Вскоре кухонь было уже несколько. Похоже, половина города выстраивалась к ним в очередь, и работавшие там люди просто не могли уследить за тем, кого они уже кормили, а кого нет. Это вполне устраивало Морин. Ей, вообще-то, не полагалось пользоваться бесплатной едой, так как ее отец все еще имел работу, но она брала с собой детей и вставала в очередь, и измученные работники кухни, не задавая вопросов, выдавали ей скупые порции.

— Мне не по себе, — говорила Морин Нуале, — я ведь не должна туда ходить, и я как будто отбираю еду у тех, кто ее вовсе не имеет. Но когда я смотрю на Кейтлин, на ее волосы, то понимаю, что должна это делать.

— Морин, просто корми детей, и все, — ответила ей Нуала. — Ты должна.

Отец, конечно, знал обо всем, но они никогда эту тему не затрагивали.

Те люди пришли к их отцу в конце месяца. Морин никого из них толком не знала, но лица были ей знакомы. Мелкие арендаторы из окрестностей, где они раньше жили. Мужчины столпились вокруг ее отца.

— Ты нам нужен, Имонн.

— Зачем?

— Дело в Каллане.

Ничего удивительного в том не было. Все эти фермы находились под управлением агента, и арендаторов выселяли. Каллан то ли сам решил, то ли получил приказ от лендлорда полностью очистить землю. А мужчины не собирались этого терпеть.

— Что-то нужно делать, Имонн. Мы подготовили предупреждение. А если оно не подействует… — Похоже, все мужчины были единодушны в своем мнении. — Необходимо свершить правосудие.

— Но почему вы пришли ко мне? Я там уже не живу.

— Мы подумали, вдруг ты тоже захочешь нанести удар. Ты ведь здесь, в Эннисе, не единственный, кого Каллан выгнал с земли. Есть и другие, кто готов к нам присоединиться. Но все посматривают на тебя, Имонн. Ты всегда был главным.

Морин видела, что ее отцу в какой-то мере польстили такие комплименты. Но, посмотрев на лица мужчин, она увидела, что это ловушка. И это было ясно как божий день. Люди хотели использовать ее отца, потому что он был более дерзким и решительным, чем они, и давно обладал авторитетом в своих краях. Они выставят его вперед, а потом, когда запахнет жареным, разбегутся — вот что хотелось девушке крикнуть. Конечно, она понимала, что не должна говорить этого вслух. Только не сейчас. Она разозлит мужчин и унизит отца, и тогда он, скорее всего, согласится на их предложение. Морин сдержала дыхание.

— Покажите предупреждение, — тихо сказал Имонн.

Это была убогая листовка. Наверху написано имя Каллана, а внизу нарисован гроб. Под ним не слишком грамотно начертали предупреждение бросить злые дела или принять судьбу других агентов. «Помни о них!» — было добавлено в конце, а дальше шла подпись «Капитан Звездный Свет». Так обычно подписывались подобные листовки в этой местности.

Минуту-другую Имонн рассматривал документ.

— Капитан Звездный Свет — это элегантно, — сухо заметил он. — Но я кое-что добавлю к этому, если у вас есть перо и чернила.

Мужчина, сочинивший послание, извлек из кармана пальто мешочек с письменными принадлежностями.

— Отлично, — кивнул Имонн, когда тот был готов записывать. — Тут как раз хватает места под подписью. Ты должен приписать слова мистера Драммонда. — И он медленно продиктовал:

СОБСТВЕННОСТЬ ДАЕТ ПРАВА. СОБСТВЕННОСТЬ ТАКЖЕ НАЛАГАЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Когда это было тщательно записано, Имонн посмотрел на Морин и улыбнулся:

— Мне жаль, но я с вами не пойду, парни. Я не люблю Каллана, не сомневайтесь, но у меня и здесь дел хватает. А вам я желаю удачи. — И к огромному облегчению Морин, он выпроводил визитеров.

— Думаешь, они его убьют? — спросила она.

Имонн покачал головой:

— Нет, кишка тонка. — Он вздохнул. — Да и я бы не убил. Но я, по крайней мере, добавил немного достоинства к их предупреждению.

Как-то вечером в середине марта в их дом явился Стивен Смит. Выглядел он усталым. Морин подумала, что не стоило ему брать на себя такие хлопоты, но он, похоже, по какой-то причине чувствовал личную ответственность за судьбу ее отца.

— Мне очень жаль, — сказал он Имонну, — однако работы заканчиваются. Нас хотели остановить уже две недели назад, но я убедил их еще немного продолжить. Однако Капитан всего час назад заявил мне, что для нас больше не делают исключений. Несколько рабочих команд будут еще продолжать, пока не завершат свою часть работы, но на этом всё. По крайней мере, слава Богу, хоть кухни теперь работают, помогут людям не умереть.

— Ну, вы же знаете, что сделали все, что могли, — ответил Имонн, видя, что Смит очень уж расстроен.

— А вы чем будете заниматься, мистер Смит? — осмелилась спросить Морин. — Вы, наверное, уедете из Энниса?

Он повернулся к ней. И Морин подумала, что у него просто удивительные зеленые глаза.

— Я пока не знаю. Мне хочется остаться… если в том будет хоть какая-то польза. Не хотелось бы уезжать, пока все так неопределенно.

Они еще немного поговорили, и, пожелав семье лучших времен поскорее, Смит ушел.

Следующие дни были тяжелыми для их отца. Сначала он пытался найти работу, но все тщетно. Никакой работы ни для кого не было. На четвертый день он пошел в больницу навестить одного из тех мужчин, с которыми работал. На следующий день Имонн снова туда пошел, и на следующий… Но Морин понимала, зачем он туда ходит. На самом деле не для того, чтобы навестить больного.

Потом он в больницу не пошел. Морин, собираясь с детьми в Эннис, сказала:

— Там на кухне вчера просили и тебя прийти тоже. Они становятся все строже. Хотят видеть всю семью, поскольку не положено кормить те семьи, в которых кто-то работает.

— Завтра, Морин, — рассеянно ответил Имонн. — Скажи им, что я ищу работу.

Но Морин прекрасно понимала: отец туда не пойдет. Это было уж слишком стыдно: он, один из Мэдденов, встанет в очередь за едой, то есть официально объявит себя нищим, стоящим ниже закона. Морин знала: пока отец может такого избежать, он туда не явится. Походы в больницу, бессмысленные поиски работы — все, что угодно, чем пережить это последнее унижение. И тот очевидный любой женщине факт, что теперь все находились в таком же положении, а потому это уже просто не имело значения, Имонна ничуть не удовлетворял.

Морин промолчала и пошла в город.

А день этот оказался в особенности тяжелым. Суповая кухня располагалась на Милл-стрит, рядом с лабиринтом бедных проездов и переулков, что уходили вниз, к речному берегу. Кухни продолжали называть суповыми, но теперь это выглядело странно, поскольку там никаких супов не готовили. В настоящее время в них выдавали только дешевую кукурузную муку, доставленную морем из Лимерика.

За двумя большими столами на козлах, огражденных барьерами, стояли два огромных чана, в которых и лежала крупа. А сколько получал каждый, зависело от того, сколько имелось запасов на этот день. Обычно давали около фунта кукурузной муки, но иногда каждому едва доставалось по три унции. То есть нельзя было сказать, что людей действительно кормили; скорее им не давали умереть с голоду.

Однако в этот день все было иначе. Прежде всего из Дублина явился наблюдатель с приказом следить, чтобы еда была приготовлена на месте. Морин только того и хотела, чтобы получить немного муки и дома уже приготовить ее для детей. Но ей сказали, что муки она не получит.

— Никакой сырой еды! — выкрикивал наблюдатель, а потом добавил так, чтобы все слышали: — Если дать этим людям просто муку, половина из них тут же ее продаст, а на полученные деньги напьется.

Морин не могла бы назвать ни одного знакомого ей человека, который бы так поступил. Но контролер был неумолим. А это значило, что всем придется ждать, пока не сварится вся крупа.

— А когда она вареная, то крошится так, что ее не донести до дому, не растеряв часть по дороге, — заметила женщина, стоявшая перед Морин.

В очереди стояли самые разные люди. Наверно, здесь были и нищие, признанные таковыми по закону, но Морин видела и нескольких мелких торговцев из города, которые теперь нуждались почти так же, как и она сама, ведь торговля совсем заглохла.

А дублинского чиновника очень беспокоило то, чтобы никто зря не получил столь щедрых даров.

— Только те, кто есть в моем списке! — сообщил он. — Те, кто в списке, могут подойти и получить билетик. Когда вы получите билет, то должны ждать своей очереди. Все должно быть честно, — сообщил он кому-то попутно. — За этими людьми глаз да глаз нужен.

Чиновник начал вызывать людей по списку. Дойдя до Морин, он резко спросил:

— А где твой отец? Здесь написано, что у тебя есть отец. Он работает?

— Нет, сэр, — ответила Морин.

— Завтра хочу видеть всех вас. Отец, три сестры, брат. Всех, имей в виду, иначе ничего не получите.

Из-за нового порядка Морин провела там пять часов, пока наконец не получила небольшую порцию вареной кукурузной муки, которой вряд ли можно было накормить их всех. Она уже собралась уходить, когда вдруг заметила Нуалу.

Сестра стояла в переулке, прислонившись к какой-то двери. Морин предположила, что, должно быть, именно там живет прачка и Нуала вышла отдохнуть. Она решила спросить, когда сестра вернется домой, и уже шагнула в ее сторону. Но тут увидела какого-то мужчину, шедшего по переулку с противоположной стороны. Это был обычный небогатый торговец. Он остановился около Нуалы, они о чем-то поговорили. А потом оба исчезли за дверью. И тут Морин поняла… и была так потрясена, что как последняя дура уронила еду, и та рассыпалась по земле. Пришлось потом собирать и принести домой грязную кашу…

Отец, увидев это, сердито посмотрел на Морин и заметил:

— Сегодня твоим брату и сестрам придется есть кашу с землей, Морин. Просто понять не могу, как ты умудрилась…

Морин сказала, что ей очень жаль.

Тем же вечером, оставшись наедине с Нуалой, Морин сообщила ей о том, что видела. Однако сестра лишь пожала плечами:

— Я не хотела, чтобы ты знала, Морин, но работы нигде нет, а я достаточно молода. По крайней мере, хоть что-то могу получить.

— Вот именно, ты так молода! Уж лучше бы я туда пошла, чем ты, Нуала!

— Не думаю, Морин. Я пользуюсь успехом. Представь, я уже накопила пять шиллингов. — Она криво улыбнулась. — Если настанут времена получше и я смогу найти богатого человека…

— Даже не говори такого! Ты должна прекратить, Нуала!

— Прекратить? — Нуала почти гневно уставилась на старшую сестру. — Не будь дурочкой, Морин! Отец ничего не зарабатывает, и как ты думаешь, сможем мы в следующий раз заплатить аренду? — Она смягчилась и поцеловала Морин. — Все мы делаем что можем, сестренка. Ты смотришь за домом, а я продаю свое тело. Какая разница?

— Только отцу не проболтайся! Его это убьет!

На следующее утро вся семья, включая отца и Нуалу, отправилась к суповой кухне. Имонн держался очень тихо. Он шел прямо, как всегда, но Морин видела, что его взгляд устремлен вниз, что отец ни с кем не хочет встречаться глазами. Она знала, внутренне его коробит при каждом шаге. Когда они дошли до места, их имена проверили по списку, но чиновник грубо заявил, что им придется ждать часа четыре, прежде чем они получат свои порции. И Морин понимала, что с каждой минутой ее отец в душе делает новый шаг вниз по лестнице унижения. И каждую минуту она молча молилась о том, чтобы не появился кто-нибудь из тех, кто знал ее сестру, и не сказал бы что-нибудь такое, что выдало бы род ее занятий…

При всех ее страхах за сестру Морин невольно радовалась, когда Нуала начала приносить домой еду: буханку хлеба, кусочек окорока, капусту. Сестры врали отцу, будто сумели купить все это на рынке в городе, но Нуала призналась Морин:

— Я понравилась одному торговцу. Он знает, что мне нужно, и потому платит едой для семьи.

Возразить Морин было нечего, ведь эта еда была настоящим благом. Дети в ней нуждались. Даже Кейтлин стала выглядеть немножко лучше.

Но быстрее всех, похоже, стал оправляться маленький Дэниел. Дети в шестилетнем возрасте часто бывают хрупкими, но Морин думала, что, слава Богу, единственный оставшийся сын ее отца был довольно крепким парнишкой. И он как будто обладал особой способностью восстанавливать силы. Еще недавно его голубые глаза выглядели такими огромными и грустными на осунувшемся личике, что Морин втайне содрогалась за него, но теперь, после нескольких дней питания получше, он уже нарастил мышцы и накопил энергии. Когда они вместе отправлялись в город, Дэниел уже не держался за руку сестры, едва переставляя ноги, а шел впереди.

Еще одно небольшое облегчение произошло как-то утром. Морин с Дэниелом пришли к суповой кухне и узнали, что там кое-что изменилось: вместо ежедневного талона им стали выдавать талон на месяц. Теперь очередь продвигалась гораздо быстрее, а еще им сказали, что кукурузную муку будут выдавать сырой и им не придется ждать, пока она сварится.

— Тут у нас новый наблюдающий, — объяснила Морин одна из женщин.

Но кто это был, Морин не знала, пока вдруг малыш Дэниел не бросился бегом к мешкам с крупой, — оказалось, что осматривал эти мешки Стивен Смит.

— Это же мистер Смит! — закричал мальчик. — Мистер Смит — наш друг! — сообщил он зрителям.

Морин поспешила подойти и извиниться за поведение малыша, но Стивен Смит, похоже, ничего не имел против. И подтвердил, что его попросили присмотреть за кухнями в Эннисе, а другого чиновника куда-то убрали. Смит глянул на мальчика:

— Напомни, как тебя зовут?

— Дэниел, сэр.

— Ах да! Прекрасное имя.

— Меня так назвали в честь мистера Дэниела О’Коннелла.

— Я хорошо знаю мистера О’Коннелла.

— А он знает, что меня назвали в его честь?

Стивен колебался всего долю секунды, но тут же, улыбнувшись Морин, ответил:

— Наверняка знает. И ему это очень приятно.

Малыш Дэниел раздулся от гордости. Морин мысленно благословила Смита за его доброту, а когда подошла ее очередь получать еду, то раздававшие порции люди, видевшие, что эта семья пользуется благосклонностью нового контролера, постарались дать ей немножко больше обычного.

Во второй день апреля Имонн Мэдден почувствовал себя плохо.

— Что-то у меня сегодня совсем сил нет, — сказал он утром.

Имонн выглядел явно озадаченным. На него это было не похоже. Обычно он не обращал внимания на мелкие недомогания, как король не обращает внимания на жалобы черни.

Морин, как обычно, пошла в Эннис, взяв с собой малыша Дэниела.

К концу дня она заметила, что отца бьет озноб, и он признался, что у него болит голова. Пощупав его лоб, Морин поняла, что у отца лихорадка. Ей удалось сварить немного бульона, и она напоила им отца. На следующее утро ничего не изменилось. К вечеру Имонн весь горел.

— Ты лучше не подпускай ко мне детишек, — сказал он дочери и настоял на том, чтобы уйти в дальнюю комнату, где раньше хранили картофель. Морин приготовила ему постель из соломы и одеял. — Здесь мне будет хорошо.

Морин поговорила с Нуалой. Доктора в Эннисе были слишком заняты в больницах, но Нуала нашла священника, с которым можно было поговорить, и он дал ей мудрый совет:

— Что бы ни случилось, не отвозите его в инфекционную больницу. Хотя у него, скорее всего, что-то такое. Не подпускайте к нему детей и молитесь. Я каждый день вижу все больше горячечных, и дело ухудшается. Люди так ослабели от недостатка еды, что у них нет сил бороться с болезнью. Сейчас вокруг гуляют две заразы — желтая и черная, так их называют. Черная — это сыпной тиф, ужасная вещь. Но большинство больных выживает. Твой отец сильный человек? Это хорошо. Молитесь за него. Если повезет, через неделю лихорадка отступит.

Но она не отступила. На пятый день, кормя отца, Морин при свете свечи заметила, что кожа на груди Имонна как будто покрылась пятнами. А когда отец повернулся, пола его рубашки распахнулась и Морин увидела на боку темно-красные прыщи. Она не знала, заметил ли их сам отец, и потому промолчала. На следующий день пятна на коже стали темнее. И когда дети хотели зайти к отцу, Морин им не позволила. И продолжала кормить его бульоном.

На следующий вечер Нуала принесла домой немного молока.

— Это полезно при лихорадке, — объяснила она. — Я сказала своему торговцу, что это для сестренок, чтобы они окрепли.