Ключи Царства Кронин Арчибальд

– Она уехала… да… Полли уехала на пару дней в Уитли-Бей.

– Когда же она вернется?

– Возможно… завтра…

– А где Нора?

– Нора… – Нэд говорил совершенно безжизненным голосом. – Она уехала с тетей Полли.

– Понимаю. – Фрэнсис почувствовал прилив облегчения. – Вот почему она не ответила на мою телеграмму. Но, Нэд… а ты… ты-то здоров, я надеюсь?

– Я здоров, Фрэнсис. Может быть, погода на меня немножко действует… Но таким, как я, ничего не делается. – Тут его грудь вдруг стала вздыматься, и юноша с ужасом увидел, что по продолговатому лицу Нэда текут слезы. – Ну а теперь иди отсюда и поешь чего-нибудь. Там в буфете полно всякой всячины. Тэд даст тебе, что ты захочешь. Он внизу в баре. Он опора для всех нас, Тэд.

Взгляд Нэда побродил вокруг и снова уперся в стену.

Фрэнсис, совершенно ошеломленный, повернулся и понес чемодан в свою маленькую комнату. Проходя по коридору, он увидел, что дверь к Норе была открыта. Чистое белое уединение этой комнаты заставило его в неожиданном смущении отвести глаза. Фрэнсис поспешил вниз.

Бар был безлюден, даже Скэнти исчез куда-то – его опустевший угол приковывал к себе внимание и казался невероятным, как брешь, пробитая в прочной толще стены. Но за баром, ловко перетирая стаканы, без пиджака, стоял Тадеус Гилфойл.

Когда Фрэнсис вошел, Тэд сразу перестал насвистывать. Заметно пораженный, он помедлил с минуту, прежде чем протянуть ему в знак приветствия мягкую, слегка влажную руку.

– Ну и ну! – воскликнул он. – Вот это приятное зрелище!

Вид собственника, с каким держал себя Гилфойл, был отвратителен. Но Фрэнсис, теперь уже крайне встревоженный, сумел принять безразличное выражение и беспечно сказал:

– Я удивлен, видя вас здесь, Тэд. Что случилось с газовым заводом?

– Я ушел оттуда, – ответил тот спокойно.

– Почему?

– Чтобы быть здесь. Постоянно. – Он поднял стакан и, осмотрев его со знанием дела, подышал на него и начал полировать. – Когда они меня попросили, что еще я мог сделать?

Фрэнсис чувствовал, что нервы его напряжены до предела.

– Во имя неба, что все это значит, Гилфойл?

– Мистер Гилфойл, Фрэнсис, если вы не возражаете… – Замечание прозвучало с явным самодовольством. – У Нэда просто сердце болело оттого, что я занимал такое неподходящее место. Он совсем сдал, Фрэнсис. Сомнительно, что он когда-нибудь опять станет самим собой.

– А что с ним произошло? Вы говорите так, будто он сошел с ума.

– Так оно и было, Фрэнсис, так оно и было, – тяжело вздохнул Гилфойл, – но теперь он опять в своем уме, бедняга. – Тэд внимательно наблюдал за Фрэнсисом и, видя, что тот намерен сердито оборвать его, заискивающе произнес: – Ну-ну… Вам вовсе ни к чему задирать нос передо мной. Я-то как раз поступаю хорошо. Спросите отца Фицджеральда, если не верите мне. Я знаю, вы всегда меня недолюбливали. Я отлично помню, как вы высмеивали меня, когда подросли. А у меня лучшие намерения, Фрэнсис… Я всей душой к вам… И нам надо держаться вместе… особенно теперь.

– Почему особенно теперь? – Фрэнсис скрипнул зубами.

– Ах, да-да… откуда же вам знать… ну конечно… – боязливо, но самодовольно ухмыльнулся Тэд. – Ведь оглашение было сделано первый раз только в прошлое воскресенье. Видите ли, Фрэнсис, мы с Норой собираемся пожениться.

Тетя Полли и Нора вернулись на следующий вечер уже довольно поздно. Фрэнсис был почти болен от охвативших его дурных предчувствий. Он ничего не сумел выведать у молчаливого, как рыба, Гилфойла. В мучительном нетерпении Фрэнсис ждал их возвращения и сразу же сделал попытку припереть тетю Полли к стенке. Но та, опомнившись от первого испуга при виде его, тут же закричала:

– Фрэнсис, я же не велела тебе приезжать! – и поспешила с Норой наверх.

Полли отмахивалась от его назойливых вопросов, снова и снова повторяя:

– Нора нездорова, она больна, говорю тебе… Уйди с дороги… Мне нужно позаботиться о ней.

Получив отпор, он, холодея от все сильнее овладевавших им мрачных мыслей о приближении какого-то неведомого ужаса, поднялся к себе. Нора едва взглянула на него и сразу же легла в постель. Еще с час он слышал, как Полли суетливо носилась с подносами и бутылками горячей воды и тихо умоляла Нору о чем-то, донимая ее своими заботами. Впрочем, Нора, худая как палка, действительно выглядела больной. Тетя Полли тоже была измучена и совершенно извелась. Фрэнсис заметил, что она небрежно одета и у нее появился новый жест – то и дело быстро прижимать руку ко лбу. Поздно ночью, так как ее комната была смежной с его, он услышал, как Полли тихо молится. Терзаясь этой загадкой, юноша кусал губы и беспокойно ворочался в постели.

Следующее утро выдалось ясным. Фрэнсис встал и по своей привычке пошел к ранней мессе. Вернувшись, он застал Нору во дворе. Девушка сидела на ступеньках крыльца, греясь в полосе солнечного света, у ее ног пищали и суетились цыплята. Она не сдвинулась с места, чтобы дать ему пройти. Фрэнсис постоял с минуту, тогда Нора подняла голову, рассматривая его:

– А… это наш святоша… уже ходил спасать душу!

От ее тона, такого неожиданного, такого спокойно презрительного, он покраснел.

– Кто же служил? Его преподобие Фицджеральд?

– Нет, служил его помощник.

– Этот бессловесный бык в стойле! Ну, этот хоть безвреден.

Девушка снова опустила голову и стала смотреть на цыплят, подперев худой подбородок совсем прозрачной рукой. Хотя она всегда была тоненькой, Фрэнсиса поразила ее почти детская хрупкость, так не вязавшаяся с замкнутым взрослым выражением глаз и новым серым платьем, уже женским и дорогим, которое ненавязчиво украшало ее. Его сердце плавилось в белом огне нестерпимой боли, которая, казалось, заполнила всю грудь. Беда Норы взывала к нему. Он не глядел на нее. Он колебался. Потом очень тихо спросил:

– Ты уже завтракала?

Девушка кивнула:

– Полли насильно пропихнула завтрак мне в горло. Господи! Если бы только она оставила меня в покое!

– Что ты делаешь сегодня?

– Ничего.

Фрэнсис опять помолчал и вдруг выпалил:

– Нора, почему бы нам не пойти погулять? Как мы когда-то ходили. Такой чудесный день!

Все чувства Фрэнсиса к ней потоком устремились из его тревожных глаз. Она не пошевельнулась, но слабая краска оживления проступила на ее худых щеках.

– Меня нельзя беспокоить, – сказала она мрачно, – я устала.

– Ну пойдем, Нора… пожалуйста…

Девушка уныло молчала.

– Ладно.

Его сердце застучало глухо и больно. Он бросился в кухню, спеша и нервничая, приготовил несколько бутербродов, отрезал кекса и неумело завернул все в бумагу. Полли не было видно, да сейчас, по правде говоря, ему очень хотелось улизнуть потихоньку от нее. Через десять минут они с Норой сидели в красном трамвае, с лязгом несущемся через весь город. Еще через час они брели бок о бок, не говоря ни слова, к Госфорт-Хиллз.

Фрэнсис сам не понимал, что побудило его направиться именно сюда. В этот день за городом, где все расцветало, было прелестно, но в самой этой прелести было что-то трепетно-робкое, причинявшее невыносимую боль. Когда они подошли к саду Лэнга, стоявшему в пене цветов, он остановился и попытался разбить тяжелое молчание, лежащее между ними непроницаемой преградой.

– Посмотри, Нора! Давай обойдем вокруг, а потом зайдем поговорить с Лэнгом.

Она взглянула на сад – застывшие ряды деревьев, похожих на шахматные фигуры, окружали сарай – и сказала горько и грубо:

– Не хочу! Ненавижу это место!

Фрэнсис не ответил. Он смутно чувствовал, что эта горечь относится не к нему.

К часу они дошли до Госфортского маяка. Видя, что Нора устала, Фрэнсис, не спрашивая ее согласия, остановился под высоким буком позавтракать. День был необыкновенно теплым и ясным. Внизу, на равнине, блестя золотыми отсветами, лежал город с возвышающимися над ним куполами и шпилями. Издалека он казался несказанно прекрасным.

Нора едва притронулась к приготовленным бутербродам, и, вспомнив деспотическую навязчивость Полли, он не стал принуждать Нору поесть. Как хорошо было в тени! Они сидели на усыпанном буковыми орешками мху, и зеленые листья, трепещущие над их головами, бросали на него свой мягкий узор. В воздухе носился живительный запах древесных соков. Вверху, на высокой ветке, издавал гортанный клич дрозд.

Через несколько минут девушка прислонилась к стволу дерева, запрокинула голову и закрыла глаза.

Ее спокойная, смягченная поза была для Фрэнсиса высшей наградой. Он смотрел на нее со все возрастающей нежностью. Изгиб ее шеи, такой тонкой и беззащитной, поднял в нем волну невыразимого сострадания. Нежность переполняла его, вызывала желание укрыть, защитить эту девушку. Голова ее немного соскользнула с дерева, но Фрэнсис не смел дотронуться до нее. Однако, думая, что она спит, он инстинктивно поддержал ее рукой. Мгновенно она высвободилась и принялась колотить его сжатыми кулачками в лицо и в грудь, истерически крича:

– Оставь меня! Скотина! Животное!

– Нора, Нора! Что с тобой?

Запыхавшись, с дергающимся, искаженным лицом, она откинулась назад:

– И не пытайся обойти меня таким способом! Все вы одинаковые. Все до одного!

– Нора! – с отчаянием взмолился Фрэнсис. – Ради бога! Умоляю тебя! Давай выясним все!

– Что нам выяснять?!

– Да все… Почему ты такая… Почему ты выходишь замуж за Гилфойла.

– А почему бы мне и не выйти за него замуж? – защищаясь, бросила она с горечью.

Его губы пересохли, он едва мог говорить.

– Но, Нора, он же такое ничтожество… он не стоит тебя.

– Он не хуже всякого другого. Я же сказала, что все вы одинаковы. По крайней мере, он будет знать свое место.

Ошеломленный и побледневший, Фрэнсис смотрел на Нору. И было в его неверящих глазах что-то ранившее ее так жестоко, что в ответ она нанесла рану еще более жестокую.

– Может быть, ты воображаешь, что мне нужно выйти замуж за тебя?.. За примерного мальчика с ясными глазками, прислуживающего у алтаря… За недопеченного попика?! – Ее губы дергались в презрительной, глумливой усмешке. – Так вот что я тебе скажу: по-моему, ты просто посмешище… Истеричный ханжа… Ты сам не знаешь, как ты смешон… Святой отче наш… Умора! Да будь ты единственным человеком во всем мире, я бы не… – Она задохнулась и, вся дрожа, мучительно и тщетно старалась сдержать слезы, зажимая рот рукой, и, вдруг разрыдавшись, бросилась к нему на грудь. – О Фрэнсис, Фрэнсис, милый, прости меня! Ты же знаешь, что я всегда любила тебя. Убей меня, если хочешь… Мне все равно.

Успокаивая ее, неловко гладя по голове, он сам дрожал так же сильно, как она. Мало-помалу сотрясавшие ее рыдания стихли. Нора лежала в его объятиях, обессиленная и покорная, как раненая птица, спрятав лицо в его куртку. Затем она медленно выпрямилась, не глядя на него, достала носовой платок, вытерла измученное, заплаканное лицо, поправила шляпу и проговорила усталым ровным голосом:

– Нам, пожалуй, пора идти.

– Нора, взгляни на меня.

Но девушка, по-прежнему избегая его молящего взгляда, только сказала тем же странным монотонным голосом:

– Ну говори… что ты еще хочешь сказать.

Фрэнсис заговорил с юношеской горячностью:

– Ладно, Нора, я скажу. Я не намерен мириться с этим! Я отлично понимаю, что тут что-то не так! Но я докопаюсь, я узнаю, в чем дело. Ты не выйдешь за этого дурака Гилфойла. Я люблю тебя, Нора! Я постою за тебя!

Она помолчала, жалея его, потом с бесцветной улыбкой сказала:

– Я чувствую себя так, будто живу на свете по крайней мере миллион лет.

Встав, Нора наклонилась и, как когда-то, поцеловала его в щеку. Они в молчании стали спускаться с холма, и дрозд уже не пел на своем высоком дереве.

Вечером, твердо решившись добиться своего, Фрэнсис отправился в сторону доков, где жили Мэгуны. Он нашел изгнанника Скэнти одного – Мэгги еще не вернулась со своей поденщины. Скэнти сидел у слабо тлеющего огня в единственной тесной комнате их «квартиры». При свете сальной свечи он с мрачным видом мастерил челнок для ткацкого станка. В мутных глазах изгнанника, несомненно, блеснуло удовольствие, когда он узнал своего гостя. Блеск этот стал еще ярче при виде полпинты[21] виски, извлеченной Фрэнсисом (он стащил ее в баре). Скэнти живо достал щербатую фаянсовую чашку и торжественно выпил за своего благодетеля.

– Вот это вещь! – пробормотал он, утираясь рваным рукавом. – С тех пор как этот скряга Гилфойл заграбастал бар, черта лысого получишь там глоточек!

Фрэнсис уселся на деревянный стул без спинки. Под глазами у него залегли глубокие тени. Он заговорил с хмурой настойчивостью:

– Скэнти! Что произошло в «Юнионе»? Что случилось с Норой, с Полли, с Нэдом? Вот уже три дня, как я вернулся и все еще ничего не понимаю. Ты должен сказать мне.

Лицо Скэнти выразило тревогу. Он переводил взгляд с Фрэнсиса на бутылку, с бутылки на Фрэнсиса.

– Ха! Откуда же мне знать?

– Ты знаешь, я вижу по твоему лицу.

– Разве Нэд ничего тебе не сказал?

– Нэд! Он как глухонемой все эти дни.

– Бедный старый Нэд! – Скэнти тяжело вздохнул, перекрестился и налил себе еще виски. – Господи, помилуй нас, грешных! Кто бы мог подумать! Вот уж правда, что никто не может за себя поручиться! – И он хрипло, с неожиданной силой воскликнул: – Нет, Фрэнсис! Ничего я тебе не скажу, стыдно просто и вспоминать, да и что толку?

– Очень большой толк, Скэнти. Если я буду знать, то смогу что-нибудь сделать, – настаивал Фрэнсис.

– Ты думаешь… с Гилфойлом… – Скэнти задрал голову кверху, подумал, медленно кивнул. Он глотнул разочек, чтобы подкрепиться, его помятое лицо стало необычайно серьезным; понизив голос, Скэнти решился: – Ладно уж, Фрэнсис, я скажу тебе, побожись только, что никому не проговоришься. Дело-то в том… Господи помилуй… У Норы родился ребенок.

Наступившее молчание длилось так долго, что Мэгун успел подкрепиться еще разок.

– Когда? – спросил наконец Фрэнсис.

– Вот уже шесть недель. Она уезжала в Уитли-Бей. Там у одной женщины и оставили ребенка… Дочку… Нора видеть ее не может.

Холодно и неумолимо Фрэнсис силился подавить охватившее его смятение. Он заставил себя спросить:

– Значит, Гилфойл отец этого ребенка?

– Эта безмозглая дрань?! – Ненависть Скэнти пересилила осторожность. – Что ты, нет-нет! Он просто «предложил свои услуги», как он изволит выражаться: он дает малышке свое имя, а за это получает «Юнион». Подлец! Но за ним стоит отец Фицджеральд. Да, Фрэнсис, они ловко все это обстряпали, ничего не скажешь. Свидетельство о браке в кармане, все шито-крыто, а дочку привезут позднее, будто после летних каникул. Разрази меня Бог на этом месте, свинью и ту стошнит от всего этого!

Сердце Фрэнсиса невыносимо сжалось, словно охваченное обручем. Он изо всех сил старался говорить твердо:

– Я никогда не знал, что Нора была влюблена… Скэнти… ты знаешь, кто это… ну, понимаешь… кто отец ребенка?

– Вот как Бог свят, не знаю! – Кровь бросилась Скэнти в лицо, от его шумных отрицаний даже пол застонал под ним. – Я совершенно ничего об этом не знаю. Да и откуда мне, бедняге, знать! Да и сам Нэд не знает тоже, истинная правда! Нэд всегда хорошо обращался со мной… Он хороший, честный, великодушный человек… Правда, иной раз, когда Полли уезжала, он уж слишком напивался… Нет-нет, Фрэнсис, поверь мне, нет никакой надежды узнать, кто этот человек.

Снова наступило молчание, нескончаемое, леденящее душу. Все туманилось перед глазами Фрэнсиса. Он чувствовал, как тошнота подступает к горлу. Наконец, сделав над собой страшное усилие, Фрэнсис встал:

– Спасибо, Скэнти, что сказал мне.

Он вышел из комнаты, нетвердыми шагами спустился по голой лестнице. На лбу и ладонях выступил холодный пот, перед глазами стояла, преследуя и мучая его, Норина комната – ее опрятная нарядность, белизна и покой. Фрэнсис не чувствовал ненависти, только жгучую жалость, судорожно стискивающую его душу. Выйдя на грязный двор, он прислонился к фонарному столбу, и его стошнило в канаву.

Теперь ему стало холодно, но он не оставил своего намерения и решительно зашагал к церкви Святого Доминика.

Скромная экономка священника бесшумно впустила его в дом. Спустя минуту она так же бесшумно вернулась в полуосвещенную комнату и впервые слабо улыбнулась ему:

– Вам посчастливилось, Фрэнсис. Его преподобие свободен и может принять вас.

С табакеркой в руке отец Джеральд Фицджеральд поднялся навстречу юноше. За сердечностью его манер проглядывало недоумение. Осанистый и красивый, он очень подходил к этой комнате с французской мебелью, старинным prie-dieu[22], отличными копиями итальянских примитивистов на стенах и вазой с лилиями на секретере, наполнявшими своим благоуханием обставленную со вкусом комнату.

– Ну, молодой человек, а я думал, ты на севере. Садись! Как поживают мои милые друзья в Холиуэлле? – Он остановился, чтобы сделать понюшку табаку, и одобрительно посмотрел на форменный галстук Фрэнсиса. – Я ведь тоже учился там, и знаешь, прежде чем отправился в Рим… Прекрасное место… Милый старый Макнэбб… и отец Тэррент… Мы с ним учились в одном классе в английском колледже в Риме. Прекрасный человек, с большим будущим! Так в чем дело, Фрэнсис? Чем могу тебе служить? – Он замолчал, прикрывая свою догадку светской учтивостью.

В мучительном замешательстве, с участившимся дыханием, Фрэнсис не поднимал глаз:

– Я пришел к вам насчет Норы.

Эти слова, произнесенные с запинкой, нарушили безмятежность комнаты, ворвались диссонансом в ее вычурный уют.

– А что насчет Норы, скажи, пожалуйста?

– Ну, насчет ее брака с Гилфойлом… Она не хочет… Она несчастна… И все это выглядит так глупо и несправедливо… Такая ненужная и страшная история…

– Что ты знаешь об этой страшной истории?

– Ну, все… В общем, она не виновата.

Наступило молчание. На красивом лице Фицджеральда выразилась досада, но он смотрел на потерявшегося от горя Фрэнсиса с какой-то величавой жалостью:

– Мой милый мальчик, если ты станешь священником, а я полагаю, что ты им станешь, и если ты приобретешь хоть половину того жизненного опыта, которым, к несчастью, обладаю я, то поймешь, что некоторые нарушения социального порядка требуют специфических средств для их излечения. Ты потрясен этой, – он повторил слова Фрэнсиса, – «страшной историей». А я нет. Я даже предвидел ее. Я знаю, что такое торговля виски, и ненавижу ее за то влияние, которое она оказывает на грубый люд, населяющий наш приход. Мы с тобой можем спокойно сесть и наслаждаться нашим «Lachryma Christi»[23], как подобает джентльменам. Ну а мистер Эдвард Бэннон этого не умеет. Но хватит! Не хочу делать никаких голословных утверждений. Я только хочу сказать, что перед нами стоит проблема, к сожалению вовсе не редкая для тех, кто проводит много тягостных часов в исповедальне. – Фицджеральд замолчал и потянулся холеной рукой за табаком. – Как же нам ее разрешить? Я скажу тебе. Во-первых, мы должны узаконить и окрестить ребенка. Во-вторых, выдать мать замуж за порядочного человека, если нам удастся найти такого, который согласится жениться на ней. Мы должны ввести эту ситуацию в нужное русло и из этой неприглядной путаницы сделать хорошую католическую семью, построить из этого хаоса здоровую социальную единицу. Поверь мне, Норе Бэннон еще повезло, что ей попался такой Гилфойл. Он, правда, умом не блещет, но человек надежный. Вот увидишь, года через два она будет ходить к мессе с мужем и детьми… и будет совершенно счастлива.

– Нет-нет, – вырвалось сквозь сжатые губы Фрэнсиса, – она никогда не будет счастлива с ним. Она будет сломлена и несчастна.

Фицджеральд чуть вскинул голову:

– А по-твоему, основной целью нашей земной жизни является счастье?

– Она сделает что-нибудь с отчаяния. Нору нельзя принуждать. Я знаю ее лучше, чем вы.

– Ты, кажется, знаешь ее очень близко, – улыбнулся Фицджеральд с уничижающей учтивостью. – Надеюсь, ты сам не заинтересован в ней как в женщине.

Темно-красные пятна загорелись на бледных щеках Фрэнсиса.

– Я очень привязан к Норе. Но если я люблю ее, то в этой любви нет ничего, что сделало бы ваши обязанности исповедника более тягостными. Я прошу вас, – в его голосе была тихая отчаянная мольба, – не принуждайте ее к этому браку. Она не такая, как все. Нельзя навязывать ей ребенка и постылого мужа только потому, что в своем неведении она…

Задетый за живое, Фицджеральд стукнул табакеркой по столу:

– Не поучайте меня, сэр!

– Простите! Вы же видите, я и сам не ведаю, что говорю. Я стараюсь упросить вас воспользоваться вашей властью. – Фрэнсис сделал последнее отчаянное усилие: – Дайте ей хоть какую-то отсрочку!

– Хватит, Фрэнсис!

Приходской священник слишком хорошо владел собой и слишком привык управлять другими, чтобы надолго потерять равновесие. Он резко встал со стула и посмотрел на плоские золотые часы:

– В восемь часов у меня собрание братства. Тебе придется извинить меня. – Когда Фрэнсис встал, отец Фицджеральд с упреком, но ласково похлопал его по спине. – Милый мой мальчик, ты очень молод и, я бы сказал, безрассуден. Но, слава Богу, в лице Святой церкви ты имеешь мудрую старую мать. Не пытайся пробить стену головой, Фрэнсис. Эти стены стоят уже много поколений и выдерживали более сильные натиски. Ну ладно-ладно, я знаю, что ты хороший мальчик. После свадьбы заглядывай, поболтаем о Холиуэлле. А пока… как небольшое искупление за твою грубость прочти за меня «Salve Regina»[24]. Ладно?

Фрэнсис молчал. Все было бесполезно, совершенно бесполезно.

– Хорошо, святой отец, – наконец произнес он.

– Ну, тогда доброй ночи, сын мой… Да благословит тебя Бог!

Сырой и прохладный ночной воздух окутал Фрэнсиса. Потерпевший поражение, сломленный своим юношеским бессилием, он побрел прочь от дома священника. Шаги его глухо отдавались на безлюдной дороге. Когда он проходил мимо церкви, ризничий закрывал боковую дверь. Фрэнсис остановился в темноте, с непокрытой головой, и посмотрел, как исчезала последняя полоска света. Взгляд его обратился к верхнему ряду окон, освещающих хоры с помощью конькового фонаря. Этот неверный свет показался Фрэнсису видением духа смерти. Из глубины овладевшего им отчаяния у него вырвалось: «О Господи! Сделай так, как будет лучше для всех нас!»

Приближался день свадьбы. Фрэнсиса измучила беспощадная бессонница. Его лихорадило. Атмосфера в таверне как-то незаметно стала спокойной, подобно стоячей воде. Нора была тиха. Тетя Полли питала какие-то смутные надежды. Нэд все еще сидел, съежившись, в одиночестве, однако мутный страх в его глазах стал исчезать. Венчание произойдет, конечно, в самом тесном кругу. Но что касается приданого… Тут не знали никакого удержу… Было обдумано и все, связанное с предстоящим медовым месяцем в Килларни. Весь дом был завален нарядами, бельем и кусками дорогих материй и полотна. Тетя Полли пробиралась через них со ртом, полным булавок, умоляя сделать еще одну примерочку. Она была словно окутана милосердным туманом.

Гилфойл наблюдал за происходящим с самодовольным видом, курил лучшие сигары, имеющиеся в «Юнионе», и время от времени совещался с Нэдом по денежным вопросам. Был составлен и должным образом подписан акт о вступлении его в компаньоны, велись долгие разговоры об устройстве жилья новой четы. Многочисленные бедные родственники Тэда уже толклись в доме, они были льстивы, но нахальны. Его замужняя сестра, миссис Нейли, с дочерью Шарлоттой были, пожалуй, хуже всех.

Нора почти не говорила. Однажды, встретив Фрэнсиса в коридоре, она остановилась:

– Ты знаешь?.. Ты ведь все знаешь, да?

Его сердце разрывалось, он не смел взглянуть ей в глаза:

– Да, знаю.

Наступило гнетущее молчание. Фрэнсис не мог выдержать этой пытки и начал говорить бессвязно, плача, как мальчишка:

– Нора… этого нельзя допустить… Если бы ты знала, как я переживаю за тебя… Я мог бы заботиться о тебе, работать для тебя, Нора… позволь мне увезти тебя.

Она посмотрела на него со странной сострадательной нежностью:

– Куда же мы уедем?

– Куда угодно, не все ли равно?

Он говорил как одержимый, его щеки были мокры от слез и блестели. Она не ответила, молча сжала его руку и ушла мерить платье.

За день до свадьбы Нора немного оттаяла, отбросила свою холодную бесчувственную покорность. Сидя за одной из бесчисленных чашек чая, которые навязывала ей Полли, она вдруг объявила:

– Я, пожалуй, съезжу сегодня в Уитли-Бей.

В изумлении тетя Полли повторила:

– В Уитли-Бей? – Затем взволнованно добавила: – Я поеду с тобой.

– В этом нет никакой необходимости. – Нора помолчала, легонько помешивая свой чай. – Впрочем, если ты хочешь, то конечно…

– Конечно я хочу, дорогуша моя!

Легкость, с какой говорила Нора, успокоила тетю Полли. Ей даже показалось, что она уловила в ее словах отзвук былой лукавой веселости, прозвучавшей, подобно отдаленной музыке, где-то в глубине ее существа. Теперь Полли взглянула на предстоящую поездку более благожелательно. Она с изумлением и радостью подумала, что, пожалуй, Нора приходит в себя и все образуется. Допив чай, она принялась вспоминать красоты Килларнийского озера, которое однажды посетила, будучи девочкой. Там еще был очень забавный лодочник.

Обе женщины, одетые по-дорожному, после обеда отправились на станцию. Поворачивая за угол, Нора обернулась и посмотрела на окно, около которого стоял Фрэнсис. Помедлив секунду, она улыбнулась печально и помахала рукой. Потом она ушла.

Известие о несчастном случае дошло до них раньше, чем успели привезти на извозчике тетю Полли, находящуюся в состоянии полной прострации. Взволновался весь город. Такой всеобщий интерес к случившемуся, конечно, не мог быть вызван только тем, что неосмотрительная молодая женщина оступилась и упала между платформой и идущим поездом. Особую остроту происшествию придавало то, что это случилось накануне свадьбы. Всюду в районе доков закутанные в шали женщины выбегали из дверей, собирались кучками и, подбоченившись, начинали обсуждение. В конце концов виновниками трагедии были признаны новые туфли жертвы. Все чрезвычайно сочувствовали Тадеусу Гилфойлу и всей семье, а также всем молодым женщинам, собиравшимся выходить замуж и вынужденным ездить на поездах. Поговаривали о том, что для погребения искалеченных останков будут устроены торжественные публичные похороны, даже с оркестром религиозного братства.

Поздно ночью, сам не зная как, Фрэнсис очутился в церкви Святого Доминика. Она была совершенно пуста. Мерцающий огонек неугасимого светильника у алтаря притягивал его измученные глаза, как слабый свет маяка. Недвижимый, бледный, он застыл на коленях. Фрэнсис чувствовал, что неотвратимая, беспощадная судьба как бы сжимает его в своих объятиях. Никогда еще не испытывал он такого отчаяния, никогда еще не чувствовал себя таким покинутым. Плакать Фрэнсис не мог. Его потрескавшиеся холодные губы не могли произнести слова молитвы, но в его терпящей смертные муки душе росла мысль о жертве. Сначала родители… Теперь Нора. Он не мог больше оставлять без ответа эти призывы. Он уедет… Он должен уехать… к отцу Макнэббу… в Сан-Моралес. Он всецело отдаст себя Богу. Он должен стать священником.

6

В 1892 году, на Пасху, в Сан-Моралесе произошло событие, заставившее всю английскую семинарию зажужжать от ужаса, как потревоженный улей. Один из семинаристов исчез на целых четыре дня.

Естественно, что семинарии, основанной в этих Арагонских нагорьях пятьдесят лет назад, случалось быть свидетельницей нарушений порядка. Иногда на час-другой взбунтовавшиеся студенты, скрываясь за стенами второразрядных гостиниц, торопливо приводили в беспорядок совесть и пищеварение длинными сигарами и местной водкой. Раза два приходилось даже вытаскивать непокорных насильно из сомнительных гостиных виа Амороза в городе. Но чтобы случилось такое! Чтобы студент среди бела дня вышел через открытые ворота и через полнедели, опять среди бела дня, вошел, прихрамывая, в те же самые ворота, запыленный, небритый, всклоченный! Весь вид уличал его в ужасном беспутстве. И чтобы потом этот студент, не придумав другого оправдания, кроме «Я ходил гулять», бросился на кровать и проспал целые сутки… Нет! Это уже было отступничеством!

Во время перемены студенты боязливо обсуждали случившееся. Они собирались небольшими группами – их черные фигуры живописно выделялись на залитых солнцем склонах горы среди яркой зелени виноградников, в которой уже проблескивала медь. Под ними белая, как бы светящаяся на фоне розовой в лучах солнца земли, лежала семинария.

Все решили, что Чисхолм, без сомнения, будет исключен.

Немедленно была создана комиссия для расследования чрезвычайного происшествия. Как это всегда делалось в случаях серьезных нарушений дисциплины, она состояла из ректора, администратора, руководителя новициев и старосты – представителя от семинаристов. Комиссия собралась в зале для теологических диспутов на следующий день после возвращения ренегата, проведя несколько предварительных совещаний.

Страницы: «« 1234

Читать бесплатно другие книги:

«Ромео и Джульетта» и «Гамлет», «Отелло» и «Король Лир», «Зимняя сказка» и «Буря» и много-много друг...
Хотим мы этого или нет, но скоро нам придется сосуществовать с автономными машинами. Уже сейчас мы т...
Николай Додонов – специалист по личной эффективности и планированию, владелец и директор торговой ко...
Всего несколько лет прошло после крещения Руси. Страну охватили раздор и разруха. Новгородские богат...
Грядет столкновение между теми, кто хочет мира, и теми, кто хочет власти над миром. Кирилл уверен, ч...
Не секрет, что современные дети очень плохо умеют пользоваться русским языком, в особенности разгово...